Бумажный самолётик

Иногда при виде детей близнецов я пытался вспомнить своё детство, представляя, как со стороны выглядел я и Ённам. Я и Ённам это две противоположности. Настолько очевидные, что это стало заметно ещё в раннем возрасте. Мы по-разному относились к подаркам, к родителям и к игрушкам. Общими у нас были: фамилия, возраст и родители. И всё. Взглянув на наши лица, вы могли бы сказать, что мы точные копии, но затем, проведя с нами какое-то время, к вам закралась бы мимолётная мысль: «А они не такие уж и одинаковые». И эту фразу слышала наша мать всякий раз, когда на пороге дома дальняя тётушка прощалась с нашим семейством, крепко обнимая взрослых и по-глупому/по-семейному тиская нас, приговаривая: «Вот приеду в следующий раз и совсем будете разные!» Все знали, что в глубине души мы желали быть разными. И это было естественно, ведь никому не хочется постоянных сравнений и глупых вопросов, сыпавшихся на нас определённое время. Наверное, в подростковом возрасте всё стало ясно. Ённам желал получить успех во всём, что он делал. В успехах он видел надежду на будущее, они уверяли его в том, что будущее сформируется благодаря тому, что он получит сейчас. Наверное, поэтому он так часто забывал быть «здесь и сейчас», полностью погружаясь туда, куда он может попасть позже. Стоит ли говорить, что наши увлечения разошлись и больше никогда не пересекались? Я любил читать и проводить время дома, а он занимался теннисом. Можно сказать, что тогда мы наконец ощутили себя личностями. Сравнения не прекратились, но болезненный укол ощущался не так остро, ведь мы выросли. Я понимал Ённама слишком хорошо, поэтому мог говорить «мы», понимая, что именно скрывается за этим «мы». И иногда я боялся этого. Ённам становился для меня другом в те самые редкие вечера, когда грусть ощущалась в каждой пустой комнате и делала из меня морально нестабильного человека. Я хотел событий и движений, каждой клеточкой души желал острых ощущений здесь и сейчас и не мог понять, почему дома ничего не происходит. Он просто оказывался рядом, и мы молча перемещались в гостиную, чтобы посмотреть новый выпуск Адской Кухни или Разрушителей Легенд. Это было редко; мы и общались редко, за исключением «Принеси. Подай. Иди нафиг, не мешай». Поэтому я ценил те моменты, когда мы, будучи уже сознательными подростками, могли провести время вместе, перекидываясь шуточками и подколами. Был один момент, который я не могу забыть долгое время. Он проскальзывал в устах моей матери и отца каждый год, иногда чаще. Мама грустно улыбалась, а затем говорила: «В этой жизни я никогда не стану тётей и сестрой я была так мало…» Мы все знали, о чём речь. Это случилось зимой, после которой наши сердца долго не могли оттаять, покрывшись льдом. Так же, как и слезная пелена застыла на глазах моей матери, а молитва въелась в её сухие губы. Наша семья всегда была большой. Старшее поколение следило за нашими родителями, а мама и папа в свою очередь за нами. В доме всегда текла жизнь. Когда в головах каждого были какие-то свои мысли и ты оставался наедине с тем, что не получалось решить самому, тогда по-холостяцки убранная комната нашего дяди становилась временным пунктом остановки. У него всегда было время для других. Он помогал мне и Ённаму с особой охотой, наверное, потому что у него не было своей семьи. Даже если он не знал, что сказать, и нас окружала тишина, это молчание было семейным и искренним. Мамин брат всегда существовал в своём особенном мирке, где царили свои правила, в основе которых лежала одна заповедь: никаких правил. Он жил один, и я не помню, чтобы в его жизни на долгое время задерживались девушки. И раньше нам не казалось это странным. Мы не понимали взглядов дедушки на дядю, что принимал одинокий завтрак после очередной тяжелой ночи, кутавшей его в свои объятия. Ему хотелось быть с кем-то, и все вокруг это понимали. Когда бабушка начала одобрительно стискивать его в объятьях, приговаривая: «Ну наконец-то, наконец-то!», я понял, что случились изменения. Дядя уходил с легким сердцем и приносил с собой улыбку, озаряющую нас всех. Он не сильно изменился, потому что по-прежнему жил в своём мире, но по перешептыванию взрослых мы могли догадаться, что изменения были особенными для дяди, можно сказать, судьбоносными. Как позже я узнал от мамы, дяди был влюблён в свою подругу детства и она стала отвечать ему взаимностью. Мужчине, который любит её с шестого класса, мужчине, который уже пятнадцать лет живёт в ожидании жизни. В ожидании её любви. Вместе с изменениями в его душе наступили перемены в поведении и образе жизни. То, что происходило с ним, придавало ему сил. Дарило ему вдохновение. Его творчество ожидало эту женщину. Его картины существовали в сознании черновиками, но с её появлением красочные холсты раскрывались под кистью. Он был окрылён тем, что происходило и тем, что он получал взамен. Я смотрел на дядю и представлял, что он чувствует сейчас и о чём думает, но угадать было невозможно. В его лице всегда был установлен порядок. Но в один день пружина дала сбой. Привела в хаос выстроенный строй. В тот день я чувствовал, что с моей кровью что-то не так. Зов крови? Предчувствие? Интуиция? Это было ненавязчиво, но ясно и понятно. Мне хотелось бежать домой, чтобы скорее избавиться от этого наваждения, но вместо этого я вернулся домой как обычно. И когда я попал в квартиру меня встретил громкий плачь, доносящийся из гостиной, больше похожий на истошный рёв. Мама никогда раньше так не плакала. Я направился к ней, но отец перехватил меня, потянув за плечо с серьёзным намерением на хмуром лице. Мы зашли в комнату, он закрыл дверь наглухо. Я не понимал, что происходит и, вероятно, это отразилось на моём лице, поэтому отец произнёс: «Сядь.» Я не пошевелился. Он повысил голос: «Сядь, пожалуйста.» Тогда я подумал, что случилось что-то серьёзное. Он ещё немного отмерял тишину и наконец сказал: «Твой дядя умер.» На что я смог выдавить жалкое: «Как, пап? Как?» Не ответив, отец направился к выходу, но остановился от моего крика, которого никто из нас не ожидал услышать. — Это шутка что ли такая? — Не смей кричать! Твоя мать в таком состоянии, а ты даже не можешь справиться со своими чувствами. Прими это как мужчина. — Но он же был таким молодым. Как… Как это может случиться, пап? Он же только вчера был с нами, мы сидели все вместе в гостиной. Отец опустил взгляд, в котором отражался вчерашний вечер, который мы оба хорошо помнили. И мои слова задели его. — Иди сюда, сынок. Я покажу тебе как это происходит. Я покажу, что сегодня ты можешь иметь всё, а завтра одно неверное решение отберёт у тебя всё. Он схватил меня за руку и потащил в ванную, где я встретил кошмар, преследующий меня, когда я зарываю глаза. Картинка была такова: мой дядя висел с веревкой, обернутой на его бордовой шее, с обездвиженными конечностями и навсегда застывшей грудной клеткой на оболочке лишённой пульса. Нос начало жечь изнутри и, я отвёл взгляд не в силах вынести этого зрелища. Отец не пожалел меня, показав мне то, чего я хотел. Преподал мне урок, после которого я начал принимать некоторые вещи просто так, без доказательства, потому что так проще. Проще знать меньше. — Она обманывала его. Живёшь и даже не подозреваешь, что у любимого человека есть пятилетняя дочь и муж. Никому такого не пожелаю. После этого приехала скорая помощь и полиция. Для меня это был конец немой сцены ужаса, а для моего дяди это был просто конец. Я не мог поверить, что та самая, подарившая ему крылья, на которых он парил, обманывала его, и в итоге оборвала ему их. Я не мог забыть не только силуэт любимого дяди, но и слова, которые потом произнёс мой брат. — Какой дурак оставит жизнь из-за любви? Она полна возможностей и шансов! Он ненормальный, если цеплялся за ту женщину сильнее. Если для него она была жизнью, то он точно псих. Я бы убил кого-угодно, но не себя в таком случае. И хорошо, что Ённама слышал только я.