это его бой: королева ринга

▼ ▼ ▼

— А что если я проиграю? — Ыджин приваливается спиной к клетке и полуприкрытыми глазами наблюдает, как Хенджин сдвигает маты к стенке. Болит каждая мышца, пот с волос заливает глаза — Ыджин бесполезно пытается промокнуть его бинтом; зубы ноют от того, как сильно он сжимал капу. Хенджин складывает руки на груди; Ыджин заранее знает, что услышит — но говорит эти слова не Хенджин, а Чандже. Он налетает на Хенджина сзади, загребает одной рукой, и Хенджин вопит и выдирается совсем немужественно. — Ты, вонючая псина, — стонет Хенджин; волосы падают ему на лицо. Чандже смеется — он после тренировки реально потный, как скотина, и пахнет, естественно, не розами — и только потом поворачивается к Ыджину. — Ты порешь хуйню. — У Чонсана тяжелые руки, — возражает Ыджин. — И он больше меня. Выше. Тяжелее. — И полный еблан, — заканчивает Чандже, игнорируя укоризненный взгляд Хенджина. Хенджин не любит, когда Чандже матерится, не любит, когда Чандже липнет к нему, вонючий и потный, не любит громкую музыку, не любит тусы и пьянки, не любит... Зал Чандже — это олицетворение того, что делает адом жизнь Ли Хенджина. Господи, что такой, как Хенджин, вообще здесь забыл. Но если посмотреть, как Хенджин жмется к мокрому Чандже, то и ответа не нужно. И к тому же Хенджин единственный, у кого хватит терпения и мозгов разбираться с налогами и кассой. Зал не может существовать без него. Зал держится на нем. Чандже, блять, чертов везунчик. Ыджин привык. — Ты слишком много думаешь. Бой — это наркота. Это ебаные инстинкты. Там нет времени думать. Мозгами Ыджин понимает, что Чандже прав. Чандже, блять, всегда прав. Чандже не жрет перед боем, сбрасывает вес, ебет мозг Хенджину до последнего, доводя того до белого каления, а потом выходит на ринг и кладет отборных чуваков нокаутом. Ыджин ему не завидует, но — Он швыряет перчатки под ноги, разматывает бинт на левой руке — завтра этой всей мишуры не будет. Капы во рту не будет. И клетки, где они привыкли тренироваться, не будет. Максимум сетка и куча зрителей. И две тысячи баксов на кону — в подпольном междусобойчике ставки всегда выше. Больше риска — больше денег, а они с Чандже переживают далеко не лучшие времена. Ыджин стягивает майку через голову — та мокрая и липнет к телу как клеенка; все, что ему нужно, это душ, душ, еще раз душ и спать. Не выспаться перед боем все равно что оторвать себе палец. Хенджин прощается коротко — завтра они не увидятся. Ыджин подает ему руку, но Хенджин вдруг обнимает его, несмотря на то, что Ыджин потный, как тварина, похуже Чандже, а Хенджин аккуратненький, чистенький. — Это твой бой. Ты легенда, — тихо говорит Хенджин и уходит как ни в чем не бывало. — Я думал, вы живете вместе, — Ыджин разматывает второй бинт, пока Чандже вырубает музыку. — Временные обстоятельства. — Чандже потягивается, мышцы перекатываются под кожей, и Ыджин в очередной раз с сомнением оглядывается в зеркало. Хуевая из него легенда. Детское лицо с парой шрамов, крашенные волосы, светлая кожа. На первом бое его противник заявил, что спутал его с девочкой, которая объявляет раунды. Ыджин не сказал ему ничего. Кинулся прямо с насыпи и сломал хамоватому ублюдку все пальцы. Чтобы помнил. Вечно. Его первый бой принес ему триста баксов. Он нажрался как свинья. Пили все — Чандже, Джинен, Хенджин, ребята из зала. Ыджин был среди них самый мелкий (хотя и сейчас ситуация не сильно изменилась — он даже Хенджину едва достает до подбородка). Ему было 21. Сейчас Ыджину 25 и он легенда. С детским личиком и крашенными патлами. Деталь интимная, но пикантная: половина зубов в идеальной улыбке Ыджина вставная. Ни одного проигранного боя. Три ничьи — кон пополам. — Это твое оружие, — говорит Чандже. — Он посмотрит на тебя и расслабит свои булки. И начнет гнать понты. А ты надерешь ему зад. Понял? Что ж тут непонятного.

▼ ▼ ▼

За день до боя Ыджин не вылезает из зала. Капа срастается с челюстью, перчатки прилипают к рукам второй кожей. Ыджин молотит грушу со скоростью заклинившего вибратора, становится в спарринг с незнакомым пацаном, которого приволок Чандже, лупашит силуэт, пока не выдыхается. До дна, окончательно. Но в день боя он не делает ничего. Звонит маме, сестре. Заглядывает в зал только с утра — чтобы уточнить, где и с кем. Это не имеет значения. Чонсан, Хекджин и все остальные — когда Ыджин выходит на ринг, они остаются безликими. Ыджин не умеет жить инстинктами, как Чандже — вот кто зверье, сорвавшийся с привязи бешенный пес. Если бьет, то со всей дури. Если молотит, то в мясо. И если бы Ыджин не знал его пять лет, то откровенно бы боялся. Чандже — гора перекатывающихся мышц, огребший от Хенджина кличку «шкафина» — когда он выходит на ринг, даже ребята больше его килограмм на двадцать кажутся мелкими и не такими внушительными. Чандже ебашит наповал вслепую, полагаясь на инстинкты и тупую, вульгарную силу. Для него противник — мясо. Туша, которую надо разделать. Ыджин не такой. Он чует противника, видит, как на ладони, все его переживания и хитрости. Обойти, обставить, найти слабое место — вот его тактика. Выждать, не показывая своих козырей сразу, ввести в обман. Да, видишь, я крашенный пидор и полез на ринг, давай, надери мне, покажи мне, чтоб не смел больше — а потом подловить опущенную руку или расслабленный корпус и бить напрямую. Бить жестко — имеет право. Ыджин никогда не нападает первым. Дождется, выведет парня напротив из себя, а потом отвечает так, что хрустят кости. Время к вечеру. Не клуб, а ебаный гадюшник — черные стены, дряхлые креслица, полуголые официантки. Вместо ринга — черный круг и потрепанная жизнью сетка. Чандже разминает ему плечи — Ыджину кажется, что тот ему переломает нахрен все. Но Ыджин не ломается. — Давай, чувак, — низкий голос Чандже приносит странное умиротворение. — Уложи его баиньки. Ыджин кивает. Чонсан выскакивает на ринг первым — кичится мускулатурой, скалит зубы. На вид — молоденький еще пацан, но внешность, как известно, лживая сука. Ыджин загребает крашенные волосы — вишневый, цвета крови — назад и встречает презрительный взгляд без эмоций. Его начинает накрывать. Перед боем всегда так. Все уходит на второй план. Волнение, мандраж, азарт — все. Наверное, из Ыджина реально хреновый боец. Он не доказывает себе, не доказывает другим, не ловит кайф, пока под его кулаками хрустят чьи-то кости. Он превращается в статую. В сгусток ледяного спокойствия. Бои без правил строго по правилам: ринг, судьи, медбригада. Последнюю не часто встретишь на таких подпольных боях, но мало-мальски умный промоутер понимает: сэкономит на медиках — отвалит за травмированного бойца в два раза больше. Чонсан хрустит шеей, пальцами, машет девочкам в зале, переговаривается с тренером, пока ведущий объявляет их имена и несет положенную перед боем хуйню. Зал ревет. Ыджин застывает как статуя. Смотрит в одну точку. За спиной Чонсана толпа, искаженная сеткой, а по центру — парень, Ыджину незнакомый. Помятый, будто самого били, волосы всколочены, глаза... Глаза бешенные. Ыджин смотрит в эти глаза совсем равнодушно. Ему нужна точка, чтобы уцепиться, чтобы оттолкнуться в свой холодный океан. Это помогает. Словно свое безумие держать под четким контролем. Тренера-секунданты уходят с ринга. Девочка объявляет: раунд. Мир перестает существовать. За сеткой орут и матерятся мужики, верещат девчонки, ебашит музыка — насрать; Чандже наверняка горланит что-то подбадривающее — насрать; Чонсан ухмыляется, его губы шевелятся, наверняка говорит что-то язвительное — насрать. Ыджин отцепляется от сумасшедших глаз как от спасительного каната и кидается в бездну. Первый раунд заканчивается ничьей. У Ыджина разбита бровь и глаз залит кровью; он подставляет голову, пока Чандже поливает его из бутылки и тормошит за плечи. Орет: — Не дай судьям решать, понял? Ты должен завалить его, понял? Выруби его нахуй! Ыджин кивает на автомате. Сжимает-разжимает пальцы; руки будто чужие, не его, части чужого механизма. И боль тоже чужая, ему не принадлежащая. У Чонсана и правда тяжелые руки — Ыджин пропускает пару боковых, пропускает в челюсть, кровь заливает ему рот — но пока не торопится. Он хочет сделать все красиво — если в этом месиве пота и крови может существовать красота. И Ыджин делает. В четвертом раунде он заваливает Чонсана на спину — тот пытается сжать женоподобного пидора, поиметь недотелку, что сунулась на ринг. Ыджин не сопротивляется. Наклоняется вперед и бьет ребром ладони трижды по уже сломанному носу. Судья растаскивает их в стороны. Мир наваливается постепенно — но первым, за что цепляется Ыджин, оказывается тот самый, с бешенными глазами. Он ловит взгляд Ыджина и, убедившись, что тот смотрит, показывает большие пальцы рук. Мол, заценил. Красиво, чувак. Ыджин смаргивает — и на сетку врывается Чандже, ебашит его по спине кулаком, орет на ухо, все орут, словно в ебаном аду. Ыджин сплевывает кровь под ноги. Это его бой.

▼ ▼ ▼

— ...взял и положил в четвертом раунде! Пацан долго будет лечить свой носик, — Чандже вещает во всю мощь пьяной глотки, Ыджин в очередной раз опрокидывает стакан до дна. В его голове шумит, как всегда бывает после; костяшки сбиты и болят; тупой болью пульсируют синяки от пропущенных ударов, острой — разбитая бровь и губа и, кажется, еще один выбитый зуб. Насрать. Бухают они в том же клубе; Ыджин извиняется и ускользает наружу, на воздух. На улице холодно и свежо; Ыджин чувствует, как несет от него чужим и своим потом, чужой и своей кровью — Чандже едва дал ему обтереться, а умыл пивом. Ыджин хуевая легенда: в зале пьют за его честь и бегают красивые девочки, а он сидит на ступеньках и ждет непонятного чего. Или — кого. Шаги приближаются от выхода. Ыджин издали определяет: парень с бешенными глазами — и ждет. Незнакомец останавливается в считанных шагах. Щелчок зажигалки, красноватый огонек в темноте. — Не куришь? Ыджин мотает головой. Куда ему. — Это было очень красиво, — говорит парень, опускаясь рядом. Ыджин рассматривает его искоса, но видит только спутанные патлы и широкие скулы. И глаза бешенной собаки. Ыджин смеется. — У тебя проблемы с восприятием прекрасного. Парень не поворачивается, но Ыджину хочется добавить: и с головой тоже. — Красиво и неожиданно, — повторяет парень и щелчком отправляет сигарету в урну. Ыджин отрывает зад от бетона: надо уходить, иначе Чандже явится через пару минут и начнет нарываться, а Хенджина — единственного, кто может успокоить Чандже, когда тот буянит — рядом нет. Голос Ыджина звучит неуверенно и глухо в темноте. — На кого ставил? Парень растягивает губы в улыбке и молчит. Ыджин сплевывает себе под ноги и возвращается в грохочущий ад. Ответ очевиден: Ыджин бы на себя не поставил ни за что. И в этом его, как говорит Чандже, проблема.

▼ ▼ ▼

— Корпус, держи корпус! Где твоя рука, блять, Ыджин! Рука правая, сука, где она? Ыджин сжимает зубами капу — ее привкус отдается в полости — и сильно бьет правой несколько раз, так что Сонмин сгибается и отшатывается назад. Дальше — дело техники. Ыджин заламывает ему руку, Сонмин бьет по полу и они расцепляются. С того вечера, как Ыджин огреб две штуки баксов, прошла неделя. Скоро Хенджин подыщет ему новый бой легальный или не очень, а пока Ыджин пропадает в зале до вечера и возится с одним из новеньких. Под стать ему, красавчик писанный, но злость ебашит через край — у Ыджина разбита едва зажившая бровь и кровь заливает глаз. Сонмин отшатывается в сторону, его ведет. Перестарался. Чандже не видит — ругается с кем-то в конце зала. Ыджин оглядывается мельком, отпивает из бутылки, льет себе на голову, а потом его сшибает, как кулаком, и он оглядывается еще раз. Он не узнает ни голос, ни шмотки, ни даже цвет волос. Помятость и безумие. Бешеные бегающие глаза. Ыджин подходит ближе; Чандже активно жестикулирует, доказывая что-то тому самому, безымянному, с хреновым восприятием прекрасного. — Ты можешь просто тренироваться здесь. Я занимаюсь с профи. У меня свои ребята. (Не)знакомец ухмыляется. — Я смогу быть полезным. Он переводит взгляд на Ыджина и чуть кланяется. Чандже удивляется: — Вы знакомы? — Мельком, — Ыджин отвечает, не поворачивая головы, пытаясь просканить: какого хрена ты тут забыл, господи блять боже. Чандже трет виски. — Давай так. Три раунда против Ыджина. Выстоишь — беру. Ыджин не то что возмутиться — уебать хочет, но парень безэмоционально кивает и сворачивает к парням на разминке. Чандже бухает ему руку на плечо. — Это что? — Ыджин пытается заставить свой голос звучать ровно, но черта с два — после спарринга сердце скачет как бешенное, легкие перекачивают горячий пар, а не воздух. — Это Санхен. — Информативно. Чандже тяжело вздыхает. — Он первый раз тут. Не пустить его я не имею права — он заплатил. В зале может заниматься кто угодно — любой каприз за ваш лавэ. — Так в чем проблема? — Ыджин спрашивает скорее для годится, потому что проблемами несет просто за версту. — Он сказал, что видел твой бой с Чонсаном и хочет ко мне. Занимался раньше. — Ты его знаешь? Чандже щурится. — Вроде видел раньше пару раз на гонках. Но с каких щей гонщику идти в зал? Ыджин в душе не ебет. Он наблюдает, как Санхен стягивает толстовку — под ней майка и голые руки: плечи вполне мускулистые, оба предплечья украшают черные горизонтальные полосы — четыре штуки, словно Санхен надел узкие черные браслеты, что въелись в кожу. Санхен умело работает руками; Чандже следит за ним неотрывно, сложив руки на груди. На его лице пробегает едва проглядывающее беспокойство, а такого не было давно. Чандже либо спокоен, как дуб, либо взрывается, как динамит — среднее случается крайне редко. Ыджин становится рядом — и посмотреть есть на что. Санхен едва выше самого Ыджина и не намного больше, но грушу под его ударами носит из стороны в сторону знатно. Чувствуется стойка, чувствуется выправка, Ыджин оценивает автоматически, и, пересекаясь взглядом с Чандже, понимает, что думают они об одном. Такое просто так само в руки не идет. Когда Санхен заканчивает с разогревом, Ыджин кидает ему бинты и перчатки — Санхен ловит их в воздухе и управляется довольно ловко. И все — с улыбкой, которая очень не нравится Ыджину. Он вылезает в клетку, Чандже врубает музыку громче, и Ыджин, глядя Санхену в глаза, обещает: не продержишься ты три раунда, не устоишь... Привычное мертвенное спокойствие не наступает. Санхен дерется неумело, но с долей мастерства — так бывает обычно после долгого перерыва, как например, у профессионалов после дисквалификации. Ыджин пользуется санхеновыми деревянными руками, пользуется его отчаянностью — Санхен кидается на любую возможность ударить; Ыджин прислушивается к бешенному стуку сердца и ждет, присматривается, затаивается, уходит в блок — и они кружат по рингу в смертельном танце. Ыджин красиво кладет Санхена на лопатки в середине второго — тот прикладывается знатно затылком, но на ноги встает. Держится за сетку — и ухмыляется. И наверное, от этой ухмылки Ыджин звереет. Натурально сходит с ума. Адреналин шибает ему в голову, стук собственного сердца злит, сбитое дыхание злит, мандраж и боль в костяшках злит — и уровни их отчаяния наконец-то выходят на одну метку. Ыджин кидается вслепую и едва ли замечает, как они оба оказываются на полу. Ыджин обхватывает Санхена ногами так, будто пытается срастись с ним в одно целое, и они молотят друг друга, пока Чандже не раскидывает их, как котят. В зале тихо. Ыджин осознает, что все смотрят на них — ребята Чандже, обычные посетители. Смотрит Хенджин, который вышел из своей каморки и беспокойно переводит взгляд с Чандже на ринг и обратно. Не гремит даже музыка. — Что ты творишь. Что ты мать твою творишь, — тихо спрашивает Чандже. Ыджин рассматривает перчатки — на правой кровь. — Ты возьмешь его? — Бля, какого хуя. Тебе моча в голову ударила? — ругается Чандже, но Ыджин ловит его за руку. — Ты будешь его тренировать? Чандже сплевывает себе под ноги и выпрямляется. Снизу он кажется реальной шкафиной, Ыджин сглатывает и следит за каждым его шагом. Чандже поворачивается — Санхен сидит, привалившись к клетке, и стирает кровь с губы. Светлые перчатки на его руках тоже с пятнами красного. — Иди к Хенджину. Он все тебе расскажет, — хмуро кидает Чандже. Он приседает рядом с Ыджином и скребет ногтем пол. Хмурится: — Вы мне кровью ковер заляпали, уроды, — и выходит из клетки.