это его бой: королева ринга

▼ ▼ ▼

— А что если я проиграю? Когда Санхен спрашивает, Ыджин не сразу соображает, что обращаются к нему. Ему кажется, что он просто задает этот вопрос себе же в своей голове, но Санхен смотрит на него и ждет, и Ыджин будто просыпается. Закрывает клетку — они отработали последний спарринг — и выключает музыку. Санхен сидит на матах, широко расставив ноги, и наблюдает за каждым его движением, если не сказать — следит. Ыджин жует губу. Ыджин не знает что сказать. Будь тут Хенджин или Чандже — они бы справились лучше. Хенджин бы обнял и деликатно прошептал на ухо что-то теплое и ободряющее; Чандже бы хлопнул по спине так, что легкие впечатаются в ребра, и сказал бы, что Санхен еблан. Что Санхен не проиграет. Что он будущий чемпион. Точно так же, как говорил Ыджину сколько раз, заменяя чемпиона на легенду. «Будущий» опускается. Ыджин живет настоящим и немного сомнениями из прошлого. Чем живет Санхен, известно самому дьяволу. А может, и ему нет. Потому что Санхен сам дьявол. — В тот вечер я поставил не на тебя, — голос у Санхена низкий и недобрый. Он откидывается на маты и потягивается; ткань футболки тянется по коже как приклеенная. — Продул двадцать баксов. Ыджин собирает гантели и складывает их на полочки у стен, сдвигает маты — все молча. Ему, правда, нечего сказать. Он все еще не поставил бы сам на себя тоже. Санхен приподнимается на локтях. Следит. — Ты не обижаешься? — Вот еще, — отрезает Ыджин, задвинув последний мат. Зал в идеальном состоянии, словно бой будут проводить тут. Бой, который состоится уже завтра. Они с Санхеном не вылезали из зала с девяти утра, а сейчас на часах половина одиннадцатого вечера. Чандже пинками выгонял Санхена из клетки, пока тот не свалился полудохлый ему под ноги. Ыджин подходит к Санхену — тот внимательно смотрит и подбирается сначала на корточки, а потом на колени. В глазах Санхена ни тени беспокойства, ни страха, ни тревоги и тем более — неуверенности. Просто скажи мне, что я и сам знаю. Скажи, потому что я хочу слышать, как ты это скажешь. — Я не хочу больше ошибаться. Не хочу облажать. Ыджин едва преодолевает порыв погладить Санхена по встрепанным волосам, что как обычно всколочены в беспорядке. Санхен дергается вперед и обнимает Ыджина за колени. Обхватывает руками, давит ровно на сгибе, так что ноги у Ыджина подгибаются. Санхен не заблудшая овечка, которую нужно спасти и пожалеть; он оторванный бродяга, который не нуждается в прощении. Ыджин зарывается пальцами в волосы на затылке, мягко пропускает между пальцами, стараясь не тянуть и не дергать. Сипит: — Ты не проиграешь. Дыхание Санхена проходится ожогом по голой коже под шортами. Ыджин сглатывает слюну; ему очень хочется прижать руку к сердцу, которое колотится под кадыком, но он поглаживает Санхена по затылку и твердо чеканит: — Ты порвешь его на куски. Размажешь по рингу. Максимум четыре раунда. Не убеждает, не подбадривает, а говорит так, будто смотался в будущее и видел все собственными глазами. Санхен отрывается от его коленей, смотрит снизу вверх больными глазами. Ыджин убирает ему челку со лба. Говорит уже мягче: — Тебе нужно выспаться. Не выспаться перед боем равносильно проигрышу. — И Чандже оторвет мне яйца и подарит Хенджину, — бормочет Санхен, прижимаясь к коленкам Ыджина лбом. Ыджина пробирает дрожью.

▼ ▼ ▼

Все оказывается проще, чем Ыджин себе представлял. Просто и предсказуемо. Санхен приносит им штуку баксов за вечер. Он взбирается на сетку, когда его противник еще валяется на полу в отключке, и орет что-то нечленораздельное, смаргивая кровь из залитого глаза. Четвертый раунд. Нокаут. Тысяча баксов за первый бой. Чандже стаскивает его за спину, поднимает, кружит и буквально швыряет в Ыджина — тот ловит Санхена и отшатывается назад, так сильно тот в него впечатывается. Санхен орет: — Я сделал! Штука баксов вот этими руками! — хватает Ыджина за шею, тянет на себя, жмется, потный, как скотина, и Ыджин смеется, гладит его по спине и ебашит кулаком. Он искренне рад, но воняет теперь Санхеном до омерзительного. Потом Санхена пускают в прямом смысле по рукам — на бой приходят почти все: Чолюн скачет вокруг и орет, Джинен улыбается туповатой улыбкой и орет, даже Хенджин обнимает Санхена (на его идеальной рубашке остаются потные пятна) и орет. Чандже едва не трескается от гордости. Он зажимает шею Санхена локтем и ерошит его волосы, приговаривая «мой пиздюк» — Санхен визжит и выворачивается. Чандже прихватывает Ыджина с другой стороны и выходит из клуба как гордый папаша. — Ребята, это ваш бой, — приговаривает он, закидывая их, еще пока трезвых, в машину. Ыджин ждет, что Санхен начнет возмущаться — имеет право, ведь это ему на ринге разъебали глаз, губу и наставили синяков — но Санхен молчит и укладывает голову Ыджину на плечо. Его влажные волосы щекочут Ыджину щеки. Хозяйка выгоняет их из бара в полтретьего ночи, когда Чандже за шкирку вытаскивает Санхена на стол в третий раз. Рассасываются по домам почти все, но Чандже заявляет, что сегодня великий день, и тащит всех в закрытый зал. Хенджин вяло сопротивляется у него на плече. Тачка Чандже остается на платной стоянке до утра — до зала пара кварталов, они проходят их пешком, чуть не нарвавшись на патруль. Ыджин придерживает Санхена за талию — того ведет от ударов по башке и алкоголя одновременно. У Санхена заплетаются ноги и язык, он все время норовит свалиться в канаву и утащить за собой Ыджина. Ыджин не против. Он думает, что если Санхен потащит его за собой в ад, Ыджин пойдет безропотно. Просто это Санхен. Он кладет пацана, шире себя в два раза, на лопатки нокаутом в первом бою и очаровательно улыбается Хенджину, который вообще-то не терпит насилия. Хенджин очарован. Чандже очарован. Ыджин — нет. Ыджин просто с головой в этом ебаном омуте с того самого дня, когда зацепился за бешенные глаза в толпе. Санхен бешенный. Ненормальный. Для него это — обычная жизнь. Он пьяный лезет к груше, лупит ее голыми руками, так что в итоге груша чуть не убивает его самого — Хенджин пьяно пугается и прячет лицо у Чандже на плече. Чандже, который в обычные дни за такое ребячество дал бы по щщам, смеется. По-отечески. Санхену он простит все — и не только сегодня. Санхен обнимает грушу и сползает на пол, гогоча. У него глаза все еще смотрят в разные стороны и губа начинает кровить. Так надираться после боя — безумие, но последнее — норма в жизни Им Санхена. Ыджин смотрит на него неотрывно. Смотрит прямо в глаза, как бы говоря: как будто могло быть иначе. Как будто ты мог вернуться не победителем, а я бы не видел тебя среди толпы так четко, как фонарь в темноте. Санхен без слов соглашается. В четыре утра они остаются одни. Электрический свет лампочек разбавляется серым дребезжанием за окном. — Завтра просплю до обеда, — бормочет Санхен, спотыкаясь, и тащится к середине зала. Подходит к клетке, опирается о сетку. Складывает руки на груди и смотрит на Ыджина призывно. Ыджин смеется нервно. — С ума сошел? Ты на ногах не стоишь. Санхен щелкает задвижкой — дверь раскрывается, поскрипывая. Он заходит на ринг и поворачивается лицом к окну. Ыджин оставляет пустую бутылку к груде и подходит к клетке. Вцепляется в стеку пальцами, прижимается к ней лбом, словно в клетке его самоназванный бог, а Ыджин — религиозный фанатик. Санхен манит ладонью. Морщится, когда сгибает разбитые пальцы. Ыджин уверен, что это плохая идея. Он закрывает за собой дверь сетки, когда до него доходит, что они впервые — так. Без зрителей. Без орущей музыки. Без Чандже, орущего указания. Без Чолюна, болеющего только за Санхена. Без толпы посетителей-любителей на фоне. Вдвоем. Одни. Как последние люди на этой земле. Как первые павшие боги. Чемпион и легенда. — Каково это — бить без проигрыша? Каково это — никогда не уступать? — голос Санхена кажется еще ниже, чем обычно. Ыджин рад, что не видит его лица. Не хочет знать, что там. Не хочет видеть. Не хочет отвечать, но приходится. — Я не знаю, — признается Ыджин. — Я не хочу знать, — Санхен откликается эхом, поворачиваясь. Он пошатывается, слизывает кровь с губы, и цепляется за Ыджина. Все еще потный, как тварь, горячий, взвинченный. Бешенный. Абсолютно привычное для Санхена состояние. Санхен просто стоит, уткнувшись Ыджину лбом в плечо, а Ыджин видит перед собой все — как Санхен молотит с остервенением того, кто под ним, вдавливая кулак в печень, и блестит зубами — не то улыбка, не то звериный оскал. Санхен просто стоит и дышит, а Ыджин задыхается. Санхен сжимает горячие пальцы у Ыджина под майкой, воняет потом и кровью. Ыджин ненавидит его. Ыджин обожает его. Ыджин кинется за ним на край света и отрежет себе обе руки — если Санхен попросит. Это так просто — уступать Санхену. Прогибаться под него. Прощать ему все. Быть ним очарованным. Сетка гнется под спиной Ыджина, когда он приваливается на нее, давит всем весом. Санхен запускает руку ему в волосы, сжимает волосы на затылке и ждет, медлит, выгадывает тот самый момент. Ыджин обводит пальцами его татуировки — все хотел спросить, что значат эти перетягивающие руку кольца, но как-то не пришлось, да и сейчас — не время. Если Чандже узнает, что происходило ночью на ринге, то, наверное, оторвет яйца обоим. Если Ыджин узнает, что Чандже с Хенджином творили тут и похуже, то ни капли не удивится. У него нет времени ни для чего больше — разбитые губы Санхена перекрывают ему кислород. Под конец Ыджин сползает по сетке вниз, Санхен жмется к нему, как младенец и, кажется, впервые просит прощения. За сетчатыми окнами зала всходит солнце.

▼ ▼ ▼

— Двигайся! Не спи, двигайся, заходи справа! Ыджин, держи корпус! Санхен, локоть выше! Ыджин сжимает зубами капу; Санхен загоняет его в угол, Ыджин выходит, но пропускает в челюсть — у него белые вспышки перед глазами. — Отлично! Ыджин, давай, не спи, двигайся, иначе он загонит тебя снова! — Чандже чуть сетку не выламывает, так он взбудоражен. Будто это не рядовой спарринг, а бой штук на десять баксов, не меньше. Хенджин сидит позади на матах, не разбираясь с бухгалтерией и не отшивая инвесторов в кои-то веки. Наблюдает, обхватив руками плечи. Улыбается своим мыслям. Чандже трясет сетку, его бас перекрывает музыку. — Защищайся! Он загонит тебя снова, блять, двигайся! Пот заливает глаза. Узлы сетки впиваются ему в спину — Санхен снова зажимает его, Ыджин дергается, чувствуя — бесполезно. Держит крепко. Хватка мертвая. Санхен всегда так делает, когда чует свое — и подходить к нему лучше не стоит. — Отлично! Санхен, победа почти твоя! Не выпускай! Десять, девять… Чандже отсчитывает, Санхен вжимает Ыджина в сетку, впечатывает кулак в печень раз, второй, будто играючись. Для него детская забава — ломать кости. Ыджин выходит из угла, наступает короткими хуками, не открываясь и не выпуская полную силу. Ничто не дается проще после пяти лет на ринге, как ебаный самоконтроль. Сдержать себя, чтобы не убить. Сдержать себя, чтобы не умереть. Санхен злится; Ыджин видит его глаза и смаргивает, отступая. Санхен набрасывается на него со всей дурью — Ыджин едва успевает блокировать удары. Чандже все еще орет у сетки, какого хуя Ыджин творит. Ыджин не слышит. Ничего не слышит. Удачный апперкот — и Санхен прикладывается затылком об маты. — Блять, — скалится он; у него капа красная — выглядит жутко. Ыджин скручивает его железно, нависает сверху. Они знают друг друга как собственные пять пальцев. Сложно не знать человека, которого колошматишь почти каждый день. Иногда Ыджин совершает ошибки. Санхен — чаще. Ему прощается. Все прощается. Его даже сил не хватает обвинять. — Отлично, Ыджин, просто ебтвою, как ты это сделал! — Чандже трясет клетку и отходит к Хенджину. Тот сразу орет «не трогай меня, вонючая скотина» и кидается в него издали бутылкой воды. Чандже смотрит на них двоих. Улыбается. Чемпион и легенда. — Всегда побеждаешь, да? — скалится Санхен. Ыджин пропускает три вдоха — и скатывается с Санхена, выплевывает капу в ладонь. Выходит из клетки, разматывая на ходу бинты, подхватывает баклагу воды — у него бой через неделю, нужно скинуть шесть килограмм, а это значит пять литров воды в день и никаких углеводов. Санхен следует за ним. Неотступно. Падает рядом на лавку и закидывает перебинтованную руку на плечо. Для него это привычно. Потереться лицом об мокрого разгоряченного Ыджина, заглянуть в глаза, насмешливо скалясь, и унестись к Джинену молотить грушу. Или к Хенджину — жаловаться на жизнь. Или к Сонмину — выслушивать жалобы на Ыджина, который слишком строг, слабинки не дает и вообще изверг. Санхен зарывается носом Ыджину в шею, руку запускает в вишневые патлы, лохматит, сжимает, гладит. Горячий, дикий Санхен — псина, которую не приручить. Которая придет только сама и будет вылизывать руки. Нет смысла бороться с Санхеном. Еще до того, как он вышел на ринг — ему Ыджин давно проиграл.