Викинги на пенсии

Ну-с, заказщик одобрил, брат одобрил, можно и остальным на одобрение! Итак, сия милота посвящена во-первых, моим братюням, во вторых, всем, кто это читает и всем любителям Северной Европы, в-третьих, мне, в-четвертых, странам Северной Европы, в-пятых... Вам не кажется, что я зарываюсь? Так или иначе, эта загогулина закрывает цикл. Однако это не значит, что на сием заканчиваются северноевропейские будни. Ту би континюэд, как говаривают за бугром, вэйтинг фор э нью сизон. — Нет! — Нет! — Да! — Ты т’пой? Это в’бще Тор! Дания внимательно посмотрел на рисунок, который он держал в руках. Кривоватая фигура астенического телосложения с излишне симметричным лицом и длинными змееподобными руками, держащими огроменный молот на тонкой рукояти, ну никак не желала вязаться в датском воображении с одним из асов. — Хорошо, что Тор этого не видел, — пробурчал датчанин себе под нос. — На его месте я бы обиделся. — Мне т'гда и в’ка не б’ло, — проворчал явно задетый этим замечанием Швеция. Конечно, он и сам понимал, что его художества образца конца первого тысячелетия Франция ни за что не примет в Лувр, но Дания мог бы сделать вид, что у его брата были зачатки таланта. Да, Норвегия не раз говорил, что Бервальду пора сдуть свое самолюбие, но он, Швеция, может сделать это сам, без подобных подколов! — Как курица лапой, — усмехнулся Дания, вынося окончательный приговор рисунку после пары секунд молчания и откладывая его в сторону. Швеция предпочел сделать вид, что не расслышал реплики, а то и так самолюбие побаливает… Интересно, где оно в организме находится, а то как-то не смешно ощущать боль и не понимать, где болит. — О, а это что за красота? – нарочито громко заговорил уже изрядно развеселившийся Дания, выуживая из глубин коробок нечто, похожее на большую тетрадь. — Ну я же говорю: курица лапой! – воскликнул он, вглядываясь в написанное. Швеция готов был страдальчески закатить глаза и спросить этот свет, за что ему выпало такое наказание, и только истинная нордическая стойкость не давала Бервальду впасть в депрессию. — Пр’ходилось п’сать на х’ду, — невнятно отмахнулся швед, продолжая копаться в другом ящике. Идея привести датчанина на чердак больше не казалась ему такой уж замечательной: хоть и приятно посмотреть на светящееся от счастья лицо, а самолюбие все болит и болит. — И на шведском своем, ничего не понятно! – продолжал фырчать Дания с видом только что пообедавшего тролля. — Стихи любовные небось жене своей писал, а? — Это б’ртовой ж’рнал, чт’б ты зн’л, — Бервальд понемногу начинал закипать. — Я его в’л аж с… — С того момента, как хоть что-то карябать научился, да я понял, — перебил брата Дания, посмеиваясь. — Да будет тебе, по ходу повествования у тебя даже почерк становится прямее! В левую сторону, — и опять хихикать, да журнал перелистывать. Спокойно, Швеция, спокойно, это же Дания, он ничего не умеет делать молча, особенно в хорошем настроении. Вдруг Бервальд из-под кипы документов вытащил нечто. Нечто такое, что заставило его позабыть о боли где-то в районе гордости и улыбнуться. — Это ты что там откопал? — тут же среагировал датчанин, подойдя к брату и заглядывая через плечо. И тоже забыл о подколах и о шведских каракулях. Бервальд держал в руках его старую карту, на которых дрожащей детской рукой были отмечены покоренные земли, а так же мифические существа, которые, как ему казалось, он повстречал. — Быть того не может, — прошептал он. — Я ее веков пять найти не мог! Ну-ка, дай сюда… — и Дания попытался было забрать у брата карту, но Швеция и не подумал отдать. — Ты д’маешь, в С’верном м’ре в’дятся г’гантские л’нточки? — спросил Бервальд, ткнув указательным пальцем в группу кривых линий примерно в районе Шотландии. — Это молнии, чтоб ты знал, — настала очередь Дании ворчать и строить кислые мины. — Я тогда чуть не погиб, когда начался шторм, я бы посмотрел, как ты в таком случае над «ленточками» смеялся! — Б’з р’зницы, все р’вно л’нточки. — Жене своей ленточки подаришь. Он тебя потом этими ленточками сам придушит. — В’сприн’мать кр’тику н’до на б’дущее к св’дению, а не стр’ть пл’ны по м’му устр’нению, — наставительно заметил Бервальд, а у самого в глазах чертики. Ну конечно, такой шанс вылечить израненное подколами самолюбие! — Да чтоб ты понимал в искусстве, критик хренов, — скривился датчанин, наконец забрав у шведа карту. Пыльная, с оторванными уголками, стершаяся… Сколько столетий она пролежала здесь? Сколько ждала, пока ее снова возьмут в руки, отнесут на корабль и сделают новую пометку? Бедная, бедная карта. Без моря, столько лет, наверное, забыла старушка, как волны качают корабль, как чайки поют в вышине, как воет ветер, запутавшись в парусах…И Дания забыл. И Швеция. И хоть и не говорят, а обоим жаль, что забыли. Жаль не меньше, чем карте. Смотря на контурные кривые линии, они вспоминают о давних временах, когда не существовало мегаполисов, самолетов, паромов, когда сел на лодку – и куда угодно, на край света, с русалками флиртовать… — Веселые же были времена, — выдыхает мечтательно датчанин, незаметно для себя теребя и так уже едва державшийся нижний уголок карты. – Сел себе – и плыви, куда глаза глядят, ни договоров, ни приказов, ни совещаний глупых… — Это т’чно, — кивает Бервальд. — И н’каких з’бот. — И все равно ты писал, как курица лапой. — А ты р’совать к’к не умел, т’к и не умеешь. — Что ты сказал? — Что сл’шал! — А ты не умеешь писать стихи! — Ты т’же! — А правда ведь… — И все-т’ки…

***

— Да Ёрмунганд их покусай! – проворчал сонно Норвегия, перевернувшись на другой бок. Вот уже полчаса он старался провалиться в царство Морфея, однако ему мешали громкие голоса и грохот сверху: Дания и Швеция обсуждать что-либо тихо попросту не умели. — Второе тысячелетие мужикам, а все как дети, - в тон ему проговорил Финляндия, захлопнув книгу и посмотрев на потолок, взглядом обещая оторвать сегодня в общей сложности четыре уха. — Да будет вам ворчать, пусть поностальгируют, - примирительно сказал Исландия, жуя напару с паффином лакричные конфетки. – Ну, викинги на пенсии, что с них возьмешь? Норвегия и Финляндия промолчали, хотя и хотели сказать что-то про тишину, покой и идиотов, их нарушающих. Но все присутствующие знали: исландец прав. В конце концов, каждому нужны были воспоминания и возможность их обсудить, а уж о горячих северных викингах и говорить не приходилось.