Whatever It Takes

- Доброе утро, — я преувеличенно жизнерадостно улыбаюсь Хилари. По кухне разливаются ароматы поджаренного хлеба и сыра. Кошусь в свою кружку, в которой вместо кофе плещется энергетик, и перевожу взгляд обратно на девочку, — Хил, а что ты к завтраку пьешь? - Синтезированный мультивитаминный сок «N7», — на глазах бодрея, рапортует она и широко улыбается. Прежде чем она успевает еще что-то сказать, я скептически хмыкаю: - М-да. Такого у меня нет, но, надеюсь, апельсиновый сок сойдет. - Свежий? — малышка с любопытством лезет на стул у кухонного «острова». Стул для нее высоковат, но она справляется, ловко зацепившись за столешницу. - Ну… — я приподнимаю трехлитровую баклажку с безымянным концентратом «все равно лучше, чем на космической станции», и бодро приукрашиваю, — Практически с дерева. Тебе понравится. Ты как? Спалось хорошо на новом месте? - Хорошо, — она снова улыбается. Я в который уже раз удивляюсь непосредственности этого ребенка. Эмили должна была ей обо мне каждый день рассказывать, чтобы она вела себя так, словно жила здесь всю жизнь! И вот думай теперь, в чем тут заслуги дочки, а в чем — того, что она считает меня супер-крутым парнем из обожаемой легенды. К слову, о легенде — не расслаблялся бы я! - Беги одевайся. Позавтракаем в машине. - Куда едем? — у Хил загораются глаза. Я подмигиваю: - Знакомиться с родной планетой.

***

В каре, как и планировалось, я настолько отвлекаю Хил разнокалиберными бутербродами, что она и думать забывает о чем-то меня спрашивать. Я же, прямо за рулем прихлебывая перелитый в бумажный стакан энергетик, развиваю крейсерскую скорость: следующая цель — добраться до парка аккурат к тому моменту, когда детеныш расправится с завтраком. Благо, загородная трасса в такой час пустынна — это в городе, где все рвутся на работу, пробки наверняка привычно растянулись на километры. Приятно хотя бы изредка иметь возможность разогнаться как следует, даже если мое «как следует» — это совершенно незаконные с ребенком в салоне 200 километров в час. За рулем внимание концентрируется только на управлении, голова прочищается, а энергетик помогает сгладить последние следы двухчасовой пьяной дремы — единственного сна, который перепал мне за последние сутки. Бывало и хуже, так что… Живем. Парк приводит Хил в полный восторг. Судя по тому, что я знаю, в последнее десятилетие количество зеленых зон на Цитадели сократилось практически до нуля — производству кислорода для дыхания они едва ли помогали, а новые лаборатории были нужнее. Поэтому ребенок, никогда в своей жизни не видевший такой высокой травы, такого количества деревьев и таких огромных, похожих на настоящее море, озер, носится среди всего этого великолепия, обалдевая от разнообразия. Я даже не пытаюсь ее как-то унять: вопросы о местной флоре — это лучшая тема для разговора, мечта просто. Я с охотой отвечаю на все, что могу, копаюсь в интернете в поисках того, чего не знаю, и вообще с энтузиазмом изображаю из себя ходячий справочник-хромоножку. Ближе к полудню, добравшись до зоны с кафетериями на ланч, мы встречаем еще несколько семей, выбравшихся сюда провести выходной на природе. Несколько детей оказываются одного возраста с Хилари, и пока они играют под присмотром мамочек, мне перепадает возможность с часок блаженно посидеть на лавочке — ходить я откровенно замотался, — потягивая холодную минералку и изображая из себя типичного провинциального семьянина за болтовней с папашами. Они узнают, что это моя внучка, и прежде чем начинаются вопросы о дочери и неизбежные разглагольствования о ее работе и всем таком, я c преувеличенным энтузиазмом завожу разговор о карах. Тема благоприятная, мужчины охотно ее поддерживают, и несмотря на то, что один из них периодически бросает на меня подозрительно долгие изучающие взгляды, спросить мою фамилию так никто и не решается.

***

Часам к трем Хилари, надышавшаяся свежим воздухом, с непривычки начинает откровенно клевать носом. Дедушка, — тянет она, подходя ко мне и потирая слипающиеся глаза. — Мне очень здесь нравится. Спасибо. Я неуверенно треплю ее по волосам. - Устала? - Нет, — протестует девочка, но тут же отчаянно зевает. Я не могу удержаться от улыбки. - Поехали домой. Парк не убежит, мы можем кататься сюда хоть каждые выходные. - Ух ты, — воодушевленно вздыхает Хилари. — Мне это нравится. Давай кататься! Раз так, можно и домой. Мы дружно прощаемся с новыми знакомыми всех возрастов, и отправляемся в сторону парковки. Через пятнадцать минут мы с внучкой уже несемся по автостраде обратно домой. На сей раз Хилари успевает задремать в машине так крепко, что не просыпается, даже когда я переношу ее в дом. Уложив внучку на диване, я отхожу к кухонному «острову» и, усевшись там, долго размышляю над тем, что же делать дальше. Почти день — и чем дольше Хилари дрыхнет, тем лучше это «почти» — я успешно одолел, остались какие-то шесть с половиной до того, как Хил пойдет в школу, отлично просто… В глубине души я, конечно, понимаю, что прием «отвлеки ребенка до полного одурения» долго не проработает. Но другого выхода у меня просто нет. Возможно, Эмили была права. Возможно, мне это нужно, но… Объяснить Хилари, почему я не могу произнести имя коммандера, не вылакав полбутылки какого-нибудь убойного пойла, я не смогу. Ни ребенку я этого не объясню, ни взрослому, да и вообще — нет, баста, отвалите, не лезьте в душу. Я не говорил об этом двадцать лет… и дальше не собираюсь. Двадцать лет. До меня вдруг доходит — в очередной раз, все и сразу. Я невозможно устал от этих приступов, которые накатывают ни с того, ни с сего, без предупреждения обрушивая на мои плечи всю тяжесть прошедших лет, всю их чертову бессмысленность, бесполезность и боль. Как бы мне хотелось, чтобы хоть чего-нибудь из этого стало меньше… только и в этих желаниях смысла не особо много. Просто потому, что все мои надежды на то, что когда-нибудь наладится хоть что-нибудь, находятся за миллионы световых лет от меня глубоко под поверхностью маленькой ледяной планетки. И вряд ли они когда-либо сбудутся. Я заставляю себя встать и заняться хоть что-нибудь, чтобы отвлечься. Делаю вид, что прибираюсь — на самом деле, не в силах сосредоточиться, просто хаотично переставляю предметы с места на место. Потом вспоминаю, что хотел купить для Хилари браслет для связи. Я в своей службе такси нередко работаю до последнего клиента, и не всегда смогу по вечерам быть дома. А мысль о том, что ее нужно будет оставить одну, уже вызывает дискомфорт. Наши старые надежды и мечты о мирной галактике оправдались лишь отчасти. Пусть даже Исследовательский Центр на Цитадели и является воплощением кооперации между народами галактики, ситуации на изолированных планетах — по крайней мере, на Земле — не настолько радужны. Да, многие гражданские научились помогать друг другу и работать во имя всеобщего блага. Но некоторых война также научила быть безразличными. А некоторых — наполнила ненавистью. Сейчас уже некого винить в том, что их жизнь рухнула, и эти ребята, как бомбы со скрытым механизмом, готовы взорваться на любого, кто зацепит больное место. Мир на Земле — чертовски хрупкая штука. Я закапываюсь в интернет-каталоги и через полчаса окончательно в них теряюсь. И когда они успели поставить на производство такую прорву моделей? Пока я мысленно чертыхаюсь и пытаюсь отсеять хоть что-нибудь, чтобы сравнить технические характеристики, просыпается Хилари. - Какой сегодня день? — она со вкусом зевает. Я улыбаюсь, изо всех сил перебарывая желание и самому зевнуть — ох уж эти заразные рефлексы. - Все тот же. Ты проспала всего-то пару часов. Тут я натыкаюсь на браслеты, стилизованные под часть классической брони N7 — темно-серые, с красным логотипом. Вздыхаю. Чего перебирать — Хилари однозначно захочет такой. Я быстро клацаю на другую страницу — и очень вовремя, девочка сползает с дивана и подходит ко мне. - Что ты делаешь, дедушка? - Хилари, ну правда, не стоит звать меня дедушкой. Мне не сто лет, в конце-то концов. - Да ладно? — прищуривается девочка. В ее темных глазах так и прыгают смешинки. Вот ведь дьяволенок мелкий! - Мне пятьдесят один. - Целая ве-е-ечность! Ты на… — она задумывается на несколько секунд, возводя глаза к потолку, и продолжает: — Ты на целых пятнадцать лет старше воспитателя Чеззика. А он старый. - Ну, погоди… — шуточно сержусь я и пытаюсь достать Хил. Она с заливистым смехом уворачивается от моей руки несколько раз, носится вокруг и еще и язык показывает. Где-то на третьем забеге я все-таки перехватываю внучку поперек талии. - Ха! Вот и поймалась, которая кусалась. - Я еще не кусалась, — во все свои сколько-то там зубов ухмыляется девочка и тут же норовит наверстать упущенное. Я на опережение щекочу ее, спасая свои конечности от незапланированных повреждений, но где убыло — там и прибыло. Хоть и нечаянный, но увесистый удар от расшалившейся девочки прилетает прямо по правой голени. Я издаю какой-то нечленораздельный звук и аккуратно опускаю Хил на пол: - Стоп-хардкор. Сам виноват, конечно, но давай все-таки не ломать дедушку в первый же день, Хили. - Ты в порядке? Я сделала больно? — внучка, кажется, всерьез перепугалась. - Не волнуйся, малыш. Я спешу ее успокоить, активируя тем временем дисплей своего медицинского браслета. Мысленно благословляю Эмили, которая два года назад все-таки уговорила меня угробить прорву денег на импланты — кость почти не пострадала, так, трещина, которую нанотехнологии уже активно латают. Жаль, что в очередной раз люди сосредоточились на медицине уже после войны. С другой стороны — хорошо хоть вообще сосредоточились. - Точно-точно? — уточняет она, не сводя с меня тревожного взгляда огромных темно-карих глаз. - Точно, — улыбаюсь я и треплю ее по русой челке. Девочка расслабляется, забирается на диван и смотрит на меня. - Дедуля Джефф, расскажи. Вот и вляпался. - Что рассказать? — я понимаю, что играть в дурачка глупо, но готов пороть какую угодно чушь, лишь бы потянуть время. - Про коммандера Шепард. Хилари улыбается, а в глазах читается такое воодушевление, что я теряюсь. На Эмили я могу орать сколько угодно, доказывая ей, что это мое дело и только. Но что сказать семилетней девочке? Просто отказать «потому что нет, и точка» — увольте, я всегда ненавидел подобное отношение от других и сам так себя вести не стану. Но как, как тогда объяснить? В памяти невольно всплывают строки из письма Эмили: «Пожалуйста, сделаешь это ради меня? Или… ради Нее?». Черт… дочь прекрасно меня знает, наверное, даже лучше, чем хотелось бы; знает даже то, о чем я всегда молчал. Точно так же как и я, пожалуй, всегда без слов понимаю ее. Слишком уж мы похожи… И что же мне делать, Эмили? Что мне делать? Я стискиваю на мгновение зубы. Может, стоит хотя бы попробовать?

***

Все это началось в 2183 году. Нормандия SR-1 была тогда передовым кораблем человеческого флота, и даже для тестового полета на ней собрали исключительную команду. Никто не ожидал тогда, что этот тестовый полет превратится в совершенно грандиозное приключение для всех нас. Началось все как испытание способностей коммандера, чью кандидатуру выдвинули в СПЕКТРы. Когда люди вспоминают «икону человечества», то в первую очередь на ум приходят банальные факты из ее личного дела. Сирота, выросла на улицах Земли, и Альянс был ее единственным шансом на нормальную жизнь. Шансом, который она использовала по полной: отправлялась добровольцем куда только можно, выжила на Акузе, окончила обучение N7 — высший класс, открывающий буквально любые двери. Неудивительно, что после всего этого она оказалась в командном составе Нормандии SR-1. И наверное, неудивительно, что я отнесся к коммандеру предвзято, когда первый раз встретил. Она показалась мне самоуверенной карьеристкой, которой место на Нормандии досталось буквально на блюдечке, в то время как для меня это была самая большая авантюра и удача за всю мою жизнь… Но, честно говоря, хватило пары дней тихого наблюдения, чтобы понять, что первое впечатление было совершенно необоснованным. Я нахожусь на Нормандии, когда Совет Цитадели дает прямую трансляцию церемонии назначения первого СПЕКТРа от человечества. Адамс передает сигнал на большой экран в кают-компании, и чуть ли не вся команда толпится перед ним, затаив дыхание и наблюдая за коммандером. Она, стоящая на краю платформы в башне Президиума, кажется маленькой — но не незначительной. Какой угодно, только не такой. Уголки губ Шепард подрагивают в легкой улыбке, которую она изо всех сил пытается удержать от превращения в широченную довольную ухмылку; камера берет крупным планом ее лицо, пока советники зачитывают текст торжественного назначения; взгляд ярких зеленых глаз устремлен вверх, к членам Совета. Я чувствую себя примерно так же, как во время угона Нормандии: внутри все сплелось в упоительной песне восхищения, блаженства и интуитивной уверенности в том, что закончится это все либо сияющим моментом торжества, либо полнейшим, жутчайшим, глубочайшим провалом. И все же каждая секунда будет того стоить, вне зависимости от результата. Вокруг нее сплотилась самая разношерстная команда, которую только можно было себе представить. И коммандер с каждым умела найти общий язык. Когда у меня в очередной раз сдали нервы в ответ на невинный вопрос, и я вывалил ей все о своем синдроме Вролика, коммандер сначала растерялась, потому что даже не знала ни о чем, а потом лишь хмыкнула: «Корабль вести не мешает? Вот и чудно». Я не понимаю, как так вышло, но с тех самых пор, зная, что она не сомневается во мне ни на йоту, мне всегда хотелось достичь еще большего. Стать еще круче. Добраться… до ее уровня. - Джокер, — Кайден откидывается назад в своем кресле и бросает на меня взгляд. — Что ты думаешь о коммандере Шепард? - Что я должен о ней думать, лейтенант? — я уделяю подчеркнуто много внимания показаниям на голографическом экране перед собой. — Она мой командующий офицер, я не собираюсь это обсуждать. - Эй, необязательно быть таким официальным! — Кайден вскидывает ладони в типичном защитном жесте и хмыкает. — Я же просто перекинуться парой слов хочу. По-дружески, все останется между нами. Мы здесь одни, уже за полночь, да и смена не ее. - И не твоя, к слову говоря, — я не в силах сдержать язвительной тон. — Что ты вообще здесь делаешь? - Не мог уснуть. - Хо-хо, заполучил бессонницу из-за нашей красотки? — ляпаю я, и тут же мысленно отвешиваю себе подзатыльник. Вот это только что не очень вязалось с отказом обсуждать коммандера, Моро, если тебе вдруг интересно. - Из-за головной боли. А ты все же считаешь Шепард красивой. А ты, типа, нет. - Ла-ла-ла, — я отчаянно жалею, что не сидел в наушниках, которые позволили бы избежать этого разговора, с самого начала. — Я ее НЕ обсуждаю! - По тебе и не скажешь, что правила и субординация — это по адресу. - Ага, — я снова пытаюсь сконцентрироваться на дисплее. Ох, Аленко, и чего тебя сюда принесло, в самом деле? - Ты такой зануда, — в голосе Кайдена слышится разочарование. — Интересно, почему тебя все зовут Джокером. Ну вот опять. Какую бы версию придумать на этот раз? - В честь антагониста одного из классических комиксов двадцатого века. - Че-е-его?... - Бэтмен и Джокер, — внезапно поясняет голос, от которого все мои внутренние органы совершают какой-то адский кульбит. Мы с Аленко разворачиваемся: на входе стоит Шепард. Рыжие волосы слегка взъерошены после сна, но она сама совершенно бодрая. Я, не выдерживая, присвистываю: - Никогда бы не подумал, что вы в курсе, коммандер. - О, ты даже не представляешь себе… — она издает тихий смешок. — Правда, эта версия мне не нравится: ты ни капли на того Джокера не похож. Мне хочется ответить что-то находчивое и забавное, но все слова как будто корова языком слизнула. А Шепард уже переключает свое внимание на Кайдена. - Почему не спите, лейтенант? С кем-то поменялись сменами? - Нет, коммандер. Просто бессонница. Шепард заламывает бровь. Честное слово, я никогда не видел, чтобы одно мимическое движение выражало столько скептицизма и вопросительных интонаций за раз. - Сходите к доктору Чаквас в таком случае, пусть выдаст вам лекарств. Она здесь для этого. Ни Сарен, ни геты не дадут вам послабления из-за того, что вы не выспались. Она улыбается, кивает нам и уходит. «А как же моя очаровательная улыбка, коммандер?», — подсказывает внутренний голос. Я от души про себя посылаю этого своевременного помощника ко всем чертям. Что же насчет самого первого нашего «приключения», после которого коммандера стали называть героиней битвы при Цитадели... Потом уже, возвращаясь в памяти к тем событиям, мы стали вспоминать их, как «старое доброе время». А тогда, когда все это происходило, все было довольно сумбурно и совсем не весело. Мы потеряли одного из членов команды; впервые столкнулись со Жнецами; в голове коммандера было послание протеан, которое никто, включая ее саму, не понимал; Сарен на два шага опережал нас по всем направлениям; а все, что было у нас на руках — одни только догадки…

***

- Дедушка… — робко перебивает Хилари. — Но я знаю… я знаю Историю. - Чего же ты от меня хочешь тогда? — вздыхаю я. Хилари задумывается лишь на мгновение. - Я хочу знать, какой Шепард была на самом деле. И еще — почему ты зовешь ее только коммандером. Вы же служили вместе, разве не подружились? Я отвожу взгляд. Неожиданный вопрос Хилари вызывает щемящую боль в груди. «Это Коммандер Шепард, ВВС Альянса, СПЕКТР Совета Цитадели. Я обращаюсь ко всем, кто слышит или видит это сообщение…» Я зову ее только «коммандером», потому что… потому что если я назову ее имя, я разобьюсь на осколки точно так же, как разобьется тишина в ответ. Но вместо этого я отвечаю только: - Об этом в следующий раз, идет? Во взгляде Хилари сквозит какая-то удивительная проницательность. - Обещаешь? А вот это нечестно. Наверное, я молчу слишком долго; не могу заставить себя ни произнести откровенно лживое «да», ни отказать, глядя в эти огромные детские глаза. Пока еще полные веры в волшебный мир вокруг, и такие, черт побери, родные, хоть в нас и нет ни капли родственной крови. - Я пойду почитаю, — разочарованно и грустно говорит Хилари, так и не дождавшись моего ответа, и, слезая с дивана, топает к лестнице. - Хили… - А потом посплю. Она не оборачивается и уходит на второй этаж. Я потираю переносицу, мысленно ругая себя последними словами. Первый полноценный день с внучкой заканчивается полным крахом, и я даже не представляю, как это исправить. Идиот ты, Моро, просто старый дурак! Но если все эти годы хоть чему-нибудь тебя научили, то, то… Я встаю и с трудом, но все же ковыляю по лестнице наверх. Вздыхаю разок-другой — все так же не знаю, что сказать — но все же стучу в комнату Хилари. - Эй… Можно войти, малыш? Она молчит. Я поворачиваю ручку и все-таки захожу в комнату. Планшет с книжкой валяется на полу рядом с кроватью, а сама Хилари лежит на ней, отвернувшись к стене. Я прикрываю за собой дверь и, подойдя, сажусь на край. - Хилари… Она вдруг поворачивается, садится и обнимает мою руку, утыкаясь в нее мокрой щекой. - Я больше не буду, — тихо всхлипывает она. — Вы же и правда дружили, да? Но сейчас не можете, и… я знаю, я тоже не хотела, чтобы Ришка улетала… и папа… папа… Хилари срывается в плач, отчаянно кривясь, как будто ей стыдно — то ли за то, что только что произошло внизу, то ли за откровенность, то ли за свои слезы. Я высвобождаю свою руку и обнимаю внучку, гладя по неровным вихрам русых волос. Хорош, довел ребенка. На Хилари последнее время и так свалилось слишком много. Дэвид, отец Хилари, с которым Эмили познакомилась во время работы на Цитадели, погиб всего месяц назад — несчастный случай на реакторе, как рассказала мне Эми. Дэвид был уверен, что направление исследований взято кардинально неверное, и единственный решился провести доказывающий это опыт, сэкономив команде ученых полвека работы — но поплатившись за это собственной жизнью… Эмили была права, это странно и горько — войны нет, а люди продолжают умирать. Масштабы несравнимы, но что значат общие цифры для конкретных семей? Горе и одиночество не становятся более или менее терпимыми в зависимости от того, один ты с ним сталкиваешься или страдают все вокруг. - Я обещаю подумать насчет продолжения. Это я пообещать могу, — говорю я, слыша, что плач затихает. Хил отстраняется от меня, утирая последние слезы рукавами — так энергично, что на щеках расцветают красные полосы. - Не обязательно, — едва слышно бормочет она. На меня не глядит. — Но… спасибо. Я снова глажу ее по волосам. - Хочешь поговорить о папе? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык. Мысленно отвешиваю себе подзатыльник: ну не дебил ли? Но Хилари больше не плачет; только, натягивая на ладони рукава, тихо говорит: - Я скучаю по нему… Он веселый и добрый, всегда рассказывал так много историй… И еще — он очень умный. Очень-очень — мне иногда кажется, что он умнее гетов, умнее всех на свете. Не знаю, почему, но он так умеет… умел, — с запинкой поправляется она, — думать: как будто время останавливалось, а у него в голове летали мысли. Хилари вдруг улыбается. Невесело, но как-то очень нежно. - Знаешь, у меня тоже так получается, дедуля Джефф. По крайней мере, мне кажется, что папа как-то так и думал — как будто картинки или голографии перед глазами мелькают. - Ого, — не удерживаюсь я. Похоже, на Хилари гены родителей отдыхать даже не собирались. - Ага. У меня был грипп, и я много спала… а потом научилась. Жалко, не успела рассказать папе — я выздоровела, а он… Девочка всхлипывает и яростно трет ладошками снова намокшие ресницы. - Папа сказал, что всегда нужно думать о хорошем. Что ему хотелось бы, чтобы я улыбалась, даже если он не сможет на меня смотреть. Поэтому я не хочу плакать, — шмыгнула носом Хил. В ее глазах зажглось упрямство. — Я хочу много-много всего сделать и везде-везде побывать, много-много улыбаться, чтобы папе было приятно… даже если мы уже не увидимся. Я молча обнимаю ее. Даже если мы уже не увидимся… Интересно, если бы Шепард на самом деле, полностью и необратимо умерла, я смог бы жить так же?.. - А знаешь, у меня есть идея, — я неосознанно трясу головой, физически пытаясь избавиться от хмурых мыслей. - А? Какая? - Ты ведь никогда не была на аттракционах? Хилари переводит взгляд на меня, и я вижу, как загораются в ее глазах прежние энергичные звездочки, а губы растягиваются в широченной улыбке. - Правда? Правда-правда? Дедушка! - Завтра с самого утра и поедем, — улыбаюсь я в ответ. — Давай начнем собирать тебе новые впечатления, не откладывая в долгий ящик. А пока — отдыхать.