Сдерживая касание

      Заперев дверь, мальчик, приложив лезвие к руке замер, смотря на отражение в зеркале. Воспоминания ледяной змеёй вновь вползли в голову, слёзы выступили на глазах. С чувством дикой обиды и беспомощности, Оливер с силой полоснул по руке раз, второй, третий, четвёртый. Нанося удары снова и снова. Кровь хлестала, заливая белый кафель, стекая по ножу, рукам, гулко капая на пол. Боли почти не осталось, лишь лёгкое онемение и слабость от потери крови.       Облегчённо вздохнув, он сполз на пол по ванне, садясь прямо в лужу собственной крови...

***

      Открыв глаза, Оливер увидел тёмный, синий ночной потолок. Опять тот сон. Снова. Снова. И снова. Уже прошло три года, но воспоминания слишком свежи и ярки. По-прежнему...       Сев на кровати, он свесил вниз босые ноги, их тут же обдало холодом. Ночью отопление выключали, включая лишь в районе девяти утра. За это время, всё здание успевало изрядно остыть, разумеется, кроме комнат врачей и надзирателей, в которых стояли обогреватели.       Встав на ледяной бетонный пол, Оливер подошёл к зарешеченному окну. На улице огромными хлопьями валил снег в свете нескольких уличных фанарей. Хлопья медленно кружили, создавая ощущение безмятежности и спокойствия. Будто время остановилось и весь мир уснул.       Он не мог заснул в ожидании завтрашнего дня, но в то же время с безумным страхом его наступления: завтра за ним приедет Коул, и он наконец таки покинет эти белые безжизненные стены и потерянных разрушенным людей, коим он и сам являлся, и с кем пробыл бок о бок не один месяц...       Оливер уже стал постоянным гостем в этой клинике, настолько, что врачи перестали с ним прощаться, как обычно делали с другими, ведь остальные редко сюда возвращались. Депрессия омеги же, затянулась уже на три года. Она не проходила и не ослабевала, при срывах лишь усиливаясь и доводя парня до крайностей. Два месяца назад Коул был вынужден привезти его в больницу, поскольку омега ничего не ел. Его одолевала апатия такой силы, что он отказывался вставать. На протяжении дня покидая комнату лишь для того, чтобы сходить в туалет, не более. Он не ел, и даже не пил. Альфе приходилось повышать голос и буквально силой заставлять сына пить хотя бы воду, но вскоре, как и ожидалось, он не выдержал: омега буквально погибал.       В больнице ничего утешительного не сказали, и не смотря на все попытки Коула избежать этого, Оливера поместили в клинику, на принудительное лечение, где его уже встречали как родного, и поселили в уже обжитую им палату.       Омега понимал, что отец снова будет рядом, будет следить за ним и контролировать каждый шаг, а Оливер инстинктивно, точно загнанный, будет забиваться в угол, и отдаляться, вновь впадая в депрессии, переставая есть, и впадая в, казалось бы, беспричинные истерики. В клинике, не смотря на весь парадокс и огромное количество людей рядом, омега был один и чувствовал себя понастоящему в безопасности и комфорте. Все эти люди не лезли ему в душу, просто пытаясь привести в норму состояние тела, отец же пытался найти с сыном общий язык. Говорил с ним, искал общие интересы(коих у омеги не было вообще), практически до одержимости пытался выяснить, что у Оливера "на сердце". Всё это лишало омегу зоны комфорта, в которой он так отчаянно нуждался и всё больше загоняло его в себя.       Оливер больше не доверял Коулу. Он не ощущал его своим отцом словно тот был совершенно чужим ему человеком с которым ему было неприятно и страшно находиться. Одно событие разделило жизнь на "до" и "после", когда столь близкий и родной человек, в надёжности и поддержке которого ты был уверен больше, чем в своей, становится чужим. И весь хрупкий мир, который так кропотливо и бережно строился, рушится. Из-за одной ошибки. Когда понимаешь, что с этого момента всё. Уже не вернуться в начало. Не получится забыть. И это пугало, что отец, которого он так любил, теперь внушал страх и отвращение и то, что он не мог избавиться от этого.       Омега не хотел покидать стены больницы, ставшие за это время ему родным и надёжным убежищем от косых сожалеющих взглядов, шёпота за спиной, предрассудков общества и давления со стороны отца в его, ставшими черезмерными, заботой и чувством вины перед сыном. И хотя Оливер отказался говорить с отцом по телефону(он всячески отказывался с ним контактировать, если возможность позволяла), врач наблюдающий группу омеги, сообщил ему, что Коул приедет в пятницу, за два дня до рождества.       Можно было, конечно, предпринять попытку суицида прямо в стенах больницы, тогда его оставят здесь на более долгий срок, но опыт показал(омеге удалось распороть себе руку кусочком стекла, случайно найденым в углу столовой, когда он попал в больницу впервые), что это крайне плохая идея. Суицидников пытавшихся свести счеты с жизнью в стенах лечебницы помещали в отдельные палаты, кормили силой, ставили катетер для малых нужд, но чаще всего стелили клеёнку, и убирали всё это в лучшем случае утром и вечером, атакже обкалывали седативными настолько, что пациент просто напросто превращался в ничего не понимающий овощ. Испытав подобное раз, Оливер повторения не хотел.       Вдруг в коридоре громко открылась дверь, возвращая омегу в реальность, жужащие лампы одна за другой зажигались на, до невозможности, белом потолке. Сквозь узкое окно в двери, свет осветил и комнату мальчика.       Пора.