Как приручить кота. Сборник

Юнги может упираться и отнекиваться сколько угодно, но Намджун знает, что Мин глубоко внутри тот еще фетишист. Мин буквально плевался ядом, влезая в опостылевший костюм горничной (видимо, этот образ будет преследовать его всю жизнь), но делать нечего: карточный долг — святое. Юнги делает вид, что ему не нравится, Намджун делает вид, что верит. Никогда Юнги не признается, что с ума сходит от ощущения шелка на теле, прохлады ткани на горячей от смущения и возбуждения коже, от пристального взгляда и тяжелого дыхания в спину. Юнги поправляет чулок и разворачивается к Намджуну. У Кима вселенная в глазах, а еще — сам Юнги; там непроглядная тьма, в глубине которой пылает огонь, потушить который в состоянии только Мин; там желание и нетерпение — там действительное отражение души Юнги. *** Намджун опускается между разведенных коленей на пол, преклоняясь перед Юнги, гладит тонкую ногу в черном капроне горячими ладонями — Юнги дышит еле слышно, часто, сердце бьется, по ощущениям, где-то в горле. Кончиком носа Ким ведет, повторяя маршрут руки, вверх, цепляя зубами широкую резинку чулка, тянет вниз по бледному бедру, медленно, возбуждаясь от первого полноценного стона с сахарных губ. Второй чулок летит на пол. Намджун поднимает ногу Юнги, погружая большой пальчик в рот — для Мина это слишком. Он хочет уйти от прикосновений, отползти подальше, он не хочет, чтобы Намджун видел как ему невыносимо хорошо. Но он видит. Поэтому шлепает по белоснежной коже бедра, с садистским удовольствием наблюдая розовый след ладони, улыбается хищно; стон из груди Юнги какой-то совсем жалкий, больше всхлип, он откидывается на спину, пытаясь удержаться в реальности, сминая воздушный подол юбки, чуть приподнимая, открывая Намджуну то, что белья там не предполагается. *** Юнги мечется на василькового цвета простыни, сжимая ткань в ладонях, пока Намджун широко лижет вдоль груди, языком оборачиваясь вокруг сосков; одна рука его придерживает по коленом, вторая — по костяшки в Юнги. Четыре пальца — это много, но это так мало, когда тело горит огнем и разрывает на мелкие созвездия, когда до соединения всего ничего, а Намджун лишь дразнит, замедляя темп, не входит сам. Пальцами — это хорошо, но не так как член Намджуна. Юнги дрожит всем бледным телом, как от озноба, но ему так жарко, что с трудом удается разлепить сухие губы и прохрипеть «Джун-иии… Прошу…» Мучить Юнги профессионально Намджун умеет, и, возможно, он мог бы потерпеть еще минут пять-семь, но когда «джуни» — это предел. Предел Юнги, предел Кима. Один толчок и Юнги заходится в стоне. После десятка — шелестящий хрип. На двадцатый он беззвучно кричит, царапая широкую спину, дергаясь, как выброшенная на берег рыбешка, находя спасение только в крепких объятиях, и «тише, тише, маленький» шепотом на ухо. Намджун кончает, не спрашивая, внутрь, прижимая к себе, целуя шею, остывая. Юнги на самом деле извращенец, если не выкидывает наряд или прячет куда подальше с глаз, а бережно убирает в коробке под кровать, с крутящимся на языке «повторим?..»