Сашка

Звуки заводящегося мотора машины и шуршания колес по грунтовке были переполнены для Сашки печалью. Он смотрел, как медленно отдалялась машина Марка, и сдерживал разыгравшуюся внутри бурю. Но внешне Сашка был спокоен: улыбался, махал рукой. Он умел держать себя в руках — пришлось научиться никогда и никому не показывать своё внутреннее «я», не открываться и не проявлять лишних эмоций. Но Марк… он, сам того не заметив, с молниеносной скоростью разрушил Сашкин мир: пробудил ото сна, показал, какой может быть страсть, разрушил все барьеры. Сашка знал Марка давно. Не то чтобы лично, а по рассказам его мамы, соседки тёти Нади, которой часто помогал по хозяйству. Она гордилась сыном и много говорила о нём. Несколько раз Сашка видел Марка через забор, когда он приезжал погостить, но это случалось редко и ненадолго — познакомиться поближе не выпадало случая. А в этот раз Марк приехал в отпуск. И Сашка был поставлен перед фактом, что вечером они с бабушкой идут в гости к тёте Наде — отмечать приезд. Позже, когда между ними уже завязались эти странные отношения, Сашка часто вспоминал тот первый вечер и анализировал. И приходил к выводу, что, наверное, именно так должна выглядеть любовь с первого взгляда. В Марке не было ничего особенного: ни броской внешности, ни идеальных очертаний. Просто тёмные, слегка вьющиеся волосы, обычные карие глаза; он был одного с Сашкой роста и практически такой же по телосложению. Единственным, что сразу выделялось, была его ухоженность: гладко выбритое лицо, ровные брови и даже аккуратные ногти. Но Сашка списал это на то, что Марк всё же не был обычной деревенщиной, да еще и занимал высокую должность. Сашка не знал, почему его так накрыло, но, когда ответил на рукопожатие Марка и пару раз случайно встретился с ним взглядом, понял, что что-то не так. Сердце не то чтобы участило удары, а будто провалилось в яму и на некоторое время замерло. Хотелось поймать еще один взгляд — странно заинтересованный, любопытный… И одновременно было страшно смотреть на Марка. Потом, чуть успокоившись, Сашка с ужасом осознал, что его тянет к Марку, причём тянет сильно, безудержно. Но он очень хорошо умел держать себя в узде — и делал это уже интуитивно. Научился Сашка давно — еще когда мать разругалась с пьяницей-отцом и уехала искать счастья в город. Тогда он, совсем еще дошкольник, хватал её за руки, когда она собирала чемоданы, и просил не уезжать. Мама несильно отпихивала его, убирала от себя маленькие детские ручки и звала свою маму. Приходила бабушка, уносила рыдающего Сашку в другую комнату, а там Миша пытался его успокоить. Потом всё повторялось: Сашка убегал от успокаивающих его бабушки и брата и снова приходил к маме. А она снова его отталкивала. Сейчас он хорошо помнил, как той ночью, лёжа в кровати, глотал слёзы, до красноты растирал опухшие глаза и пообещал себе, что никогда никому больше не позволит увидеть его слабость. Что если он кому-то не нужен вот так же, как и маме, то и ему этот человек совершенно не будет нужен. Может, поэтому скорый уход от них отца оказался для Сашки незаметным и безболезненным. Папа просто исчез в один из дней. Потом бабушка собирала и отправляла ему вещи, а Сашка переживал лишь немного — отца он не очень-то и любил. Мама писала и звонила, пару раз даже приезжала. Сашка взрослел, но так и не простил её. А потом она забрала Мишу — единственного человека, которого Сашка когда-либо считал другом. Миша на правах старшего брата всегда оберегал и защищал Сашку. И хоть между ними не было очень сильной связи, которая порой существует между братьями, с ним можно было делиться мыслями и делать всякие глупости. Правда, в старших классах Миша стал отдаляться: начал гулять с компанией взрослее и интересоваться девушками. Сашка же зарылся в книги, но и тогда их, пусть и порядком остывшая, дружба была для него важна. Миша сомневался и не хотел уезжать, но мамины доводы оказались сильны: училище в городе, потом — институт. Всё это сулило хорошее будущее, в то время как в деревне ему уж точно ловить было нечего. Миша был похож на отца — и последним аргументом мамы стало то, что он может закончить так же. К тому же она еще и обещала, что позже заберёт и Сашку тоже. За Мишей закрылась дверь, и в доме стало пусто без каких-то сущих мелочей, принадлежащих ему. И так же пусто стало у Сашки внутри. Его разбирали по кусочкам, как небольшой пазл — вот уже двух (с половинкой) частей не хватало. А чем заполнить пустоты, он не знал. Единственным родным человеком осталась бабушка, и Сашка любил её больше всех на свете. Она заменила ему и маму, и отца, и брата, и друга. Конечно, делиться с ней абсолютно всем Сашка не мог, но делал для неё всё возможное, взамен получая так нужное ему тепло и любовь. Бабушка поощряла интерес к книгам, сравнивала Сашку с дедом, хотя и бурчала порой, что негоже молодому мальчишке дышать книжной пылью. Бабушка учила его всему, что знала сама, делилась опытом и часто, вспоминая прошлое, рассказывала о муже. Сашка не знал своего деда — тот умер давно, но в рассказах бабушки он был настолько живым и настоящим, что порой казалось, что он где-то рядом. Дед писал стихи — они хранились в старых, пожелтевших от времени конвертах у бабушки в серванте, и Сашка читал их. Львиная доля стихов была посвящена прекрасной Анне, и, разглядывая старые черно-белые фотографии бабушкиной молодости, Сашка никак не мог поспорить с тем, что любимая женщина его деда была прекрасна. Новая Сашкина пустота появилась в пятнадцать и оказалась не просто вырванным из души куском, а настоящей чёрной дырой: она расширялась, рушила те целые части, которые были вокруг, и засасывала их в свою бездну. Сашку не интересовали девушки. Он понял это внезапно, и осознание потрясло его. Он гулял с Верой, он явно ей нравился, и знакомые парни всё подталкивали, наконец, сделать хоть какие-то шаги ей навстречу. Сашка сделал. Они с Верой встречались, держались за руки и целовались, ему нравились собственные тактильные ощущения, когда он трогал её. А когда всё зашло дальше поцелуев, когда они остались одни, он вдруг понял, что ничего не чувствует к ней. Телу хотелось — не очень-то сильно, но желание было, а вот чувства Сашки оставались на нулевой отметке. И он, воспитанный книгами о храбрых героях, которые пылают от своей любви к героиням, не мог вот так поступить с девушкой — чтобы совсем без чувств. Пусть и была она глупой и наивной, эта Вера, пусть не очень-то и человек интересный, но разве она заслуживала такого к себе отношения? Старательно вылавливая интернет на стареньком мобильнике, Сашка полез узнавать, что же с ним не так. И наткнулся на информацию о том, что подростки, которые в самый гормональный период жизни не возбуждаются от женских форм — либо импотенты, либо психически травмированы, либо геи. И лучше бы Сашка не примерял к себе последний вариант. Потому что стоило представить себе вместо податливого женского тела крепкое мужское, как заслонка, сдерживающая те самые гормоны, рухнула. Сашка, как и полагалось подростку его возраста, стал думать о сексе, но не с девушками. Одноклассники, знакомые, актёры из телевизора, мужчины из его окружения старше его — все попадали под эти мысли, и Сашка не мог от них избавиться. Он шарахался от парней, он боялся сам себя, отрицал, не хотел принимать свою сущность и совершенно закрылся от мира. Стал отчужденным, еще больше закопался в книжные страницы, стараясь свести к минимуму общение с любыми мужчинами. И когда уже казалось, что хаос поутих и Сашка научился существовать рядом со своей порочностью, не обращая на неё внимания, пришла повестка. Денег, чтобы откосить от армии, у них с бабушкой не было, у мамы просить он не хотел, да и стыдно было. А там начался сущий ад. Несмотря на то, что и часть, и рота ему досталась одна из самых мирных и «прелестей» армейской жизни он попробовал по минимуму, окружение молодых парней сводило Сашку с ума. Общие душевые и казармы, крепкие тела, агрессия, вызванная недостатком секса — всё это изо дня в день тренировало выдержку Сашки, учило не показывать эмоций и сдерживать себя. И еще он, наконец, смирился со своей сущностью и принял её, потому что отрицать очевидное стало невыносимо. Фантазия воспалилась до предела. Когда Сашка просыпался ночью и видел, что сослуживец с соседней койки сбросил во сне одеяло и у него стоит колом, или когда Сашка наблюдал за парнями в душе, или когда на тренировках они раздевались до пояса, а их загорелая кожа покрывалась испариной… Кровь напрочь отливала от головы, и единственным выходом было закрыться в туалете и дать этой чёртовой фантазии волю. Домой Сашка вернулся другим. Отказался переезжать в город к маме, хотя та уже собиралась договариваться об институте… И странно, но отказался он не из-за старой обиды, которую всю жизнь нёс с собой — она зарубцевалась и больше не тянула под сердцем. За прошедшие годы он забыл, что такое мама — её заменила бабушка, которую Сашка ни за что бы не бросил. Тогда он ясно и чётко понял, что не посмеет уподобиться ни родной матери, ни брату и не оставит родного человека лишь для того, чтобы устроить свою жизнь. В честь дембеля мама подарила ему смартфон, и началось Сашкино недолгое путешествие по сайтам интернет-знакомств. То, что произошло потом в Первомайске, и то, что этому предшествовало, он не любил вспоминать. Игоря, с которым он познакомился в интернете, можно было считать его первой влюбленностью. Если до этого Сашка не выделял кого-то отдельно, им правили лишь похоть и гормоны, то с появлением Игоря всё изменилось. Сашка стал мечтать о нём, и секс отходил на второй план, на первом было что-то крайне романтичное, тёплое и уютное — то, о чём Сашка читал в книгах, в реальности имея об этом очень слабое представление. Мечты рухнули в первую же встречу. Игорь оказался романтиком лишь в интернете, а на деле — грубым, властным и эгоистичным. Секс с ним был грязным, болезненным и не принес никакого удовлетворения Сашке, наоборот — вызвал у него полнейшее отвращение прежде всего к самому себе. Он подумал, что раз уж реальность геев на самом деле такая мерзкая, то нужно убить в себе этот порок. Взять себя за горло и перебороть свою неправильность. И у него получалось. Скорее всего, конечно, это был самообман, подпитываемый неприятными воспоминаниями первого опыта… Но Сашка стал встречаться с девушками. Заставлял себя обнимать и целовать их, но теперь уже не получалось так, как в пятнадцать лет. Если раньше женское тело возбуждало хоть немного, то сейчас организм не реагировал вообще. Сашка не сдавался, ходил на деревенские дискотеки, знакомился с девушками, приглашал их на свидания… До секса так ни разу и не дошло — Сашка боялся ударить в грязь лицом даже не перед девушкой, а перед самим собой. А потом появился Марк. Сначала Сашка злился — больше на самого себя и свою сущность. И еще немного на Марка — потому что тот нарушил в Сашке всё его шаткое равновесие. Потом уже не злился, а начал искать выход из ситуации. Выход был очень прост: максимально ограничить общение с Марком на время его отпуска. Но не тут-то было. Сашку, как магнитом, тянуло в соседний двор, и, прежде чем успевал себе запретить, он уже оказывался на скамейке под вишней тёти Нади рядом с Марком или тарабанил в окно его комнаты. Сам себе Сашка доказывал, что ему просто нравится общаться, что с Марком есть о чём поговорить, что он интересный… И в тот же момент понимал, что безумно хочет, чтобы Марк его просто обнял, прижал к себе, чтобы можно было дотронуться, вдохнуть запах, ощутить тепло кожи. Но Сашка сдерживал себя и собирался дальше оставаться Марку другом, прекрасно понимая, что не бывает таких случайностей. В самом деле, ну не может вот так просто повезти — чтобы приехавший погостить к маме сосед по участку оказался геем. И если бы не тот дождь, если бы не присутствие Марка рядом, Сашка не посмел бы открыться. Но, когда теплый летний ливень льет с неба и за раскатами грома не слышно даже собственных мыслей, что-то меняется в человеке. Будто бы вода смывает маску с лица, и хочется быть открытым — хотя бы на несколько мгновений. Наверное, эту открытость и заметил Марк, а Сашка рассмотрел в его взгляде то, что так хотел там увидеть: восхищение и желание. Этого хватило, чтобы забыть о своих предрассудках и сомнениях. Он, движимый секундным порывом, ответил на немое приглашение склонившегося к нему Марка и коснулся его губ. Потом уже стало стыдно, неуютно и противно. Потом вспомнились предрассудки и вспыхнула ненависть к себе. В памяти замаячили Игорь и то, как неприятно было с ним, а еще собственная порочность и извращенные мысли. Казалось, что к Марку это не должно иметь никакого отношения, что Марк слишком… хороший, чтобы узнать эту тёмную сторону Сашки. И как же поразительно легко было открыться ему. Не полностью, не рассказывая всей правды, но даже поверхностно поведать обо всём и, что главное, найти понимание. Марк был таким же, ему в подростковом возрасте было даже хуже, и он всё это пережил, он знал, каково быть таким, как Сашка, и понимал его! Сашка видел, что Марк сомневался и боялся сближения. И эта забота поражала Сашку, потому что ему просто не хотели делать больно, не хотели дарить любовь, чтобы потом её же забрать. Но она была слишком нужна Сашке, и он готов был вырвать её из рук Марка, какую бы цену ни пришлось за это заплатить. Если бы Марку не нужно было вскоре уезжать, если бы эти отношения, еще не начавшись, уже были обречены, Сашка точно бы подумал, что Марк — это его счастливый билет. Ведь он был лучшим, что случалось в Сашкиной жизни: взрослым, опытным, знающим, как нужно правильно и лучше, заботливым. Сашка боялся секса, но заставил себя еще раз поверить в то, что близость между двумя людьми не может быть мерзкой и грязной — такой, какой была с Игорем. И Марк доказал Сашке, что на самом деле бывает совершенно иначе. Что может быть тягуче и нежно, плавно, ласково и очень приятно. А еще Марк показал, что даже после пошлого, грязного и выматывающего секса бывает хоть и стыдно, но хорошо — потому что можно отпустить себя и полностью открыться своему человеку. С Марком Сашка чувствовал, что не просто кусок пазла из его души встал на место, закрыв собой дыру, а сама пустота — та бездонная и сосущая — заполняется. Впервые в жизни Сашка ощущал себя правильным. Раньше он ненавидел свою сущность, а теперь оказалось, что нет в ней ничего порочного. Что его — вот такого неправильного — можно любить по-настоящему и таким, какой он есть. Вот только на горизонте маячило одиночество, про которое Сашка и забыл вовсе на эти полторы недели, пока Марк был в деревне. И это новое одиночество было страшнее того, старого, вызывающего в Сашке ощущения ненужности и пустоты. Это одиночество было подобно холодному зимнему дню с жестким морозом и порывами ветра. А Сашка стоял на пороге, пока еще в тёплом помещении, но знал, что сейчас дверь откроется, в лицо ударят колючие снежинки и его окутает холод. Ему будто шептали тихонько на ухо: «Скоро, совсем скоро ты останешься один, и тогда я заберу тебя в свои объятия, верну и приумножу твою боль». Сашка отмахивался от этих мыслей, он хотел получить от отношений с Марком всё, выжать максимально много эмоций. В какой-то момент, когда расставание уже совсем дышало в спину, а отчаяние захлестнуло волной, Сашке показалось, что решение на самом деле совсем рядом — только руку протяни. Ведь ничего не стоило попросить Марка забрать его с собой в город — тот сам говорил, что обдумывал такой вариант. Можно было бы поступить в институт, наверняка мама помогла бы, да и бабушка отпустила бы, она ведь хотела для внука лучшего будущего. Вот только совесть и любовь к женщине, заменившей ему мать, обещание, данное самому себе в детстве, были сильнее, чем желание быть рядом с Марком. Разве мог Сашка поступить так с бабушкой? Он — социальный работник, постоянно видящий стариков, которых все бросили — разве мог так же точно оставить свою старушку, которая отдала ему двадцать лет собственной жизни? К тому же сейчас, когда бабушка старела и слабела на глазах — ей ведь уже было шестьдесят четыре. Прощание с Марком было странным, тяжелым, и от него стало намного хуже. Может, Марк был таким холодным, потому что не хотел давать надежды, но Сашке было почти что физически больно от равнодушия, которое сквозило в его взгляде. Одиночество обнимало Сашку своими снежными лапами, ласкало его и обещало заморозить, превратить в ледышку, чтобы потом уронить и разбить на сотню маленьких сияющих осколков. Марк ворвался лучом обжигающего солнца тогда, когда Сашка уже не ждал, когда время отсчитывало последние минуты перед разлукой. Марк растопил холод, который почти что забрал Сашку в свои объятия, и отогрел всего несколькими словами: просто пообещал вернуться. И в его глазах больше не было напускного равнодушия, там горела искренняя и настоящая любовь — по крайней мере, Сашке хотелось верить, что это была именно она. Одиночество не сдавалось, всё так же протягивало руки и касалось ледяными пальцами Сашкиной спины, гладило по позвонкам, но теперь его отпугивал огонёк надежды. Он, совсем слабый и неяркий, то и дело качался и грозил потухнуть под порывами холодного ветра, а Сашка прикрывал его, берёг и лелеял, боясь даже думать о том, что Марк может не сдержать обещания. С каждой минутой, что Сашка лежал на чердаке в тот вечер, наблюдая в щели деревянных стен, как темнеет на улице, он всё больше боялся. Стоило только представить, что он больше не услышит голос Марка, не почувствует его прикосновений и не увидит любимых глаз — по телу прокатывалась волна холода. Сашка потерял счёт времени, ему казалось, что прошла уже вечность без Марка. Не понимал, то ли он спит, то ли бодрствует, а может, вообще сходит с ума, потому что, когда открыл глаза, вокруг было сумрачно, только бледный свет от звезд и луны пробивался сквозь щели и освещал чердак. Сашка нащупал рядом с лежанкой телефон, посмотрел на время — половина одиннадцатого. Марк уже должен был приехать домой. Отложив его, Сашка потер ладонями глаза, глубоко вдохнул, пытаясь успокоить громко бьющееся сердце. Мерзкий страх разлился в животе и расползался по телу слизкими червяками. А потом зазвонил телефон, на экране засветилось имя Марка. Сашка подскочил от неожиданности и дрожащими пальцами нажал на зеленую кнопку. — Привет, мой солнечный мальчик. Прости, что не позвонил раньше, у нас ливень, я еле попал в город… В груди полыхнуло так, что этим огнём можно было бы осветить ночь. Сашка глупо улыбался, забыв, что нужно что-то отвечать. Он услышал всего несколько слов, и ему больше не было холодно, теперь его согревала уверенность: они еще точно встретятся.