Говорит и показывает

Генма смотрит ничего не выражающим взглядом. Сидит на стуле, скованные руки аккуратно сложены на коленях, будто он не на допросе, а на совещании. Ему не хватает сенбона: иногда губы дергаются в попытке поймать ускользнувшую иглу; я дал бы ему ее, но никто не поймет. Меня в особенности. Он сломал мне руку. До сих пор не могу в это поверить - он. Мне. Я знаю разницу в нашей силе, и он знает, но я не смог его остановить. Собственно, никто не смог. Генму взяли, когда он сам позволил себя взять. Когда от Ибики уже мало что осталось. Так, на опознание. И на крематорий. И допрашивать стало некому. Анко взглянула ему в глаза и отказалась, и Третий приказал мне. Не попросил. Не предложил. Я согласился, можно подумать, у меня был выбор. Генму я не боюсь. Но, как всем, мне нужно знать, что случилось. Я не даю ему сенбона. Я даю ему сигарету, подношу зажигалку. Он затягивается и, кажется, первый раз моргает. - Почему ты это сделал? - спрашиваю я. Молчание. Я встаю, хожу по комнате, останавливаюсь у окна. Его не повели в подвал. Наверное, просто никто не может поверить, что флегма Ширануи слетел с катушек и превратил в фарш нашего главного садиста... что он напал на своего. Убил в Конохе конохца. - Генма, - оборачиваюсь к нему, - я должен знать. Тебя, как минимум, вышлют, как максимум, казнят. Он даже не смотрит на меня. Столбик пепла увеличивается вдвое, падает ему на колени, не выдержав собственного веса. Я жду, что Генма смахнет его, но он по-прежнему неподвижен. - Не заставляй меня пытать тебя. Я блефую, и он, видимо, знает это не хуже меня. В этой комнате нет даже элементарного кольца в стене, а пытать непривязанного - увольте. У меня и так осталась временно только одна рука. - Коноха этого так не оставит, - делаю я еще одну попытку. - Если я ничего не добьюсь, пришлют кого-нибудь другого. Мы доищемся до правды так или иначе. В ответ он выплевывает догоревший до фильтра окурок. - Неужели ты не боишься? - очень тихо спрашиваю я. Мне становится не по себе. Я уже не уверен, что хочу знать правду. Ибики?.. Ну, что ж. Земля ему пухом, как говорится. Мы можем официально посчитать его погибшим на миссии, выбить имя на мемориале и все такое. Честно сказать, будь я Хокаге, я так и сделал бы. Ширануи двинулся головой первый раз за тридцать лет, и единственное, чего мне хочется сейчас, это быть где-нибудь на миссии со своей командой. Но Коноха не может спокойно отпустить того, кто убивает своих. - Боюсь, - говорит вдруг Генма. И замолкает. Трудно расценивать это как начало полноценного диалога (очнись, Хатаке, не диалога - допроса!), но я пытаюсь. - Чего ты боишься? Не смерти, точно. Боялся бы смерти, не связался бы с Ибики; палач больше него раза в полтора ("был больше", исправляюсь я) и, в отличие от Ширануи, абсолютно равнодушен к боли. Боли?.. Я подхожу к нему, здоровой рукой собираю в кулак его волосы и сильно, очень сильно дергаю, глядя ему в лицо. Зрачки сужаются - мозг получил информацию от нервных окончаний. Но Генма молчит, даже дыхание не учащается. - Станешь пытать, - произносит он, когда я его отпускаю, - откушу себе язык. - А что мне тогда с тобой делать?! - я наклоняюсь к его лицу, чувствуя запах табака. - Ты убил Ибики... слушай, ты вообще понимаешь, что произошло? Молчит... с-сука. Я начинаю злиться. Угрожать он мне еще будет!.. Да откуси, жалко, что ли?! Скуют руки за спиной и свернут шею. И все нормально, и нет больше психопатов в Конохе, никто не боится ходить по улицам. - Почему ты это сделал?.. Я думаю о Тензо, о его "очень страшном лице". Помогло бы? Здесь и сейчас? Впрочем, если я не справлюсь, Ширануи передадут в АНБУ. Тогда и узнаем. Вот только я все-таки не хочу знать. Ни сейчас, ни потом. - Дай сенбон, - просит Генма. - Я скажу. Я выглядываю в коридор, затем запираю дверь изнутри. Риск - дело благородное. Если он меня убьет... Качаю головой, задергивая шторы. Я стал параноиком, кажется. У него скованы руки... но все же я передвигаю протектор на другой глаз, открывая шаринган. Зубы Генмы щелкают на игле, едва не отхватывая мне пальцы. - Ну? - требовательно спрашиваю я. - Кунаи гну, - огрызается он. - Взглядом!.. - У меня нет времени играть в игры, Ширануи, - я сдергиваю маску, чтобы он видел выражение моего лица. - Либо ты говоришь, либо я подписываю, что ты ушел в несознанку, и тебя отдают АНБУ. - Срал я на них, - Генма холодно и жестко улыбается. - И на тебя тоже. И, пока я перевариваю услышанное, он глотает сенбон. *** Хаяте приходит ко мне поздно вечером. Я уже пьян, но меня вдруг осеняет, что я не видел его днем, когда все собирались у дома Хокаге. Гудящая, как растревоженный улей, толпа циркулировала по этажам, народ приходил и уходил (ЧП, такого никогда еще не случалось!..), но нашего мечника там не было. Хаяте - в наглухо застегнутом костюме экзаменационного корпуса, без косынки, волосы начесаны на лицо, и я протягиваю руку и откидываю их. Я прав. Вся левая половина - один сплошной кровоподтек, бровь низко нависает над глазом, губа заклеена пластырем, из-под которого торчит кусочек нитки. Хаяте бьет меня по руке и делает шаг назад. - Еще раз тронешь, убью, - говорит он, и это, кажется, не бравада. Я прислоняюсь к стене, чувствуя, как по спине ползет неприятный холодный пот. Что-то во мне понимает, что все это взаимосвязано: психоз Ширануи, его выбор жертвы и чужое, подушкой вспухшее лицо Хаяте. Я киваю, мол, понял, и машу рукой на кухню: - Выпьешь со мной? - Нет, - Хаяте разувается. - Но ты можешь пить. Мне нужно только кое-что тебе сказать. Мне очень не хочется поворачиваться к нему спиной. Кажется, на некоторое время я разучился доверять Конохе. - Он жив? - спрашивает Хаяте, переступая порог кухни. Я выключаю верхний свет, оставляя только лампу над столом, и он немного расслабляется и садится на табурет. - Кто? Ибики? - я хмыкаю. Его чуть заметно передергивает. - Ширануи, - уточняет Гекко. Я смотрю в чашку, не зная, что ему сказать. - В реанимации, - вру я, наконец. Хотя, почему "вру"? У меня просто нет твердой уверенности, что он уже в морге, медики же сказали: один шанс на миллиард, вот я и надеюсь, я ведь могу надеяться?.. - Что с ним сделают? - Хаяте наливает мне сам. Он как будто хочет, чтобы я напился. - Они не видят смысла его спасать, - я пожимаю плечами и залпом выпиваю саке. - Если он выживет, его убьют. - Протокол допроса у тебя? - мальчишка поставил себе цель свести меня с ума... хотя, если по-честному, какой он мальчишка? Не намного меня младше, а что выглядит, как девчонка, так болезнь еще не так коверкает. Я наливаю себе еще, выпиваю и достаю из лежащей под столом сумки лист бумаги. - Ты знаешь, почему он это сделал? - кисть, кисть, где эта гребаная кисть?!.. Хаяте сует руку в карман и достает кисть и плотно закрытую походную чернильницу. Он серьезно подготовился, понимаю я. И я не хочу, я совсем не хочу знать, что там у них случилось. Но у меня уже нет выбора. Хаяте рассказывает. Потом он уходит, я закрываю за ним дверь и по стене возвращаюсь на кухню. Я не хочу помнить. Саке еще много. А ночью мне снится сон. Во сне меня зовут Гекко. *** Первый удар - по щеке. Я отлетаю назад и больно ударяюсь бедром об стол. Ибики стоит передо мной. До меня, наконец, доходит, что это - не шутка. У меня нет шансов против него. Меч остался висеть в приемной, там полно народу, но будь я проклят, если хоть кто-то из них заинтересуется грохотом, доносящимся из кабинета Ибики, слишком дурная слава ходит за Морино... вот разве что я закричу... нет, бесполезно. Я понимаю, как влип. - Не надо, - прошу я. Ибики даже не ухмыляется. - Раздевайся и ложись, - он указывает на ковер. Можно решить дело малой кровью. Я дотрагиваюсь до вспухшей щеки, это больно, очень больно... но я - я не могу. - Выпусти меня, - требую я. Есть шанс, очень маленький, что он опомнится и отойдет, но тут я совершаю ошибку. Я говорю: - Я никому не скажу. - Ты и так никому не скажешь, - Ибики скалит зубы. - Иди сюда... котик!.. Он рвет на мне жилет, зубцы молнии разлетаются в разные стороны, как пригоршня семечек. Я пытаюсь ударить его коленом в пах, но он подставляет свое и сразу же, без перехода, бьет меня кулаком в живот, потом, пока я корчусь на ковре, выплевывая кровь, добавляет ногой по ребрам. Мой жилет он не отпускает, я не могу никуда деться, пока он обрабатывает меня до состояния генина на втором этапе экзамена. Я хотел бы не орать, но крик сам вырывается изо рта, и Ибики еще раз бьет меня по лицу, разрывая губы, я захлебываюсь собственной кровью, кашляю, меня рвет прямо ему на штаны, и он бьет меня еще раз, а затем разворачивает и кидает животом на стол. Так я понимаю, что у меня сломаны ребра, а еще - что он не ограничится побоями. Он все-таки возьмет свое. Ремень он не рвет, расстегивает, спускает с меня штаны. Мне нечем дышать, но это не от крови, нос пока еще цел, это от слез, я реву, как девка, я пытаюсь вырваться, пытаюсь последний раз, но Ибики держит крепко. Обе мои руки завернуты за спину, он умудряется держать их обе и еще прихватывать воротник, так что я удавлюсь собственной водолазкой, если дернусь еще. - Убью... тебя... - обещаю я сквозь слезы, но Ибики только смеется. Мы оба знаем, что это ложь. Я всегда боялся его. Огромный, жуткий, сильный, он наводил страх на весь экзаменационный корпус, но только я вздрагивал при его появлении, отводил глаза и пытался куда-нибудь скрыться. А он поймал меня. Он дергает меня за волосы, заставляя запрокинуть голову, и засовывает два пальца мне в рот. Я давлюсь, и он шипит: - Сблеванешь - заставлю сожрать. Облизывай, сука. Я облизываю, едва не сжав судорожно зубы, когда он сильнее прижимает меня к столу, отчего протестуют ребра и внутренности, но справляюсь с собой, опасаясь, что он просто вышибет мне зубы к черту, если я не сдержусь. Меня рвет, когда он вынимает пальцы, но его это, похоже, уже не волнует, и я еще не всю желчь изо рта выплюнул, когда эти чертовы пальцы, напополам в моей слюне и в моей же крови, входят мне в зад. Ибики не заботится, получу ли я удовольствие. Он и смазал-то пальцы только затем, чтобы хуй было легче ввести. Я реву, пока он меня ебет. Мне больно, мне стыдно и страшно, я давлюсь слезами, кровью и рвотой, у меня темнеет в глазах от каждого его - и моего - движения. Потом он стряхивает меня, отпускает руки, и я падаю на пол, разбивая, наконец, нос. - Оденься, - бросает Ибики. - И прибери тут все за собой, прежде чем уйдешь. И найди себе ебаря, чтоб к следующему разу был растянутый, как хорошая шлюха. Он уходит. Я вою на полу, уткнувшись в ковер. Так меня через много часов находит Генма. *** Я блюю в туалете, обняв унитаз. Сон давно кончился, как и ночь, и мне надо взять себя в руки, пойти в штаб и передать им протокол. Хаяте подписал. Но я не могу. Рвота - с кровью, желудок не выдержал длительного издевательства. Я блюю, пью воду и снова блюю. Я хочу, чтобы это закончилось. Сломанная рука немилосердно болит. Перед глазами - лицо Генмы. Я думаю о том, что дал бы ему сенбон и еще раз. И еще - что Хаяте, наверное, в госпитале.