Говорит и показывает

— И ты даже не был у него в больнице?! — недоверчиво спрашивает Ирука. Ответа его собеседника Какаши не слышит: перегородки между кабинками достаточно толстые, даже громкий голос Ируки они превращают почти в шепот. Копирующий невольно напрягает слух, но тщетно, из-за стены не доносится больше ни звука. Какаши любопытно, с кем разговаривает Ирука, но не слишком. Скорее всего, с кем-то из гражданских. Шиноби по вечерам встречаются в других местах, в маленькой чайной люди в форме привлекают слишком много внимания... даже если сидят в одиночестве в угловой кабинке. Копирующий рассеянно скребет руку у края гипсовой повязки. Кожа под гипсом ужасно зудит, но перелом открытый, Какаши не может засунуть туда сенбон, чтобы почесаться. Он вообще на сенбоны смотреть не может. — Сука, — бормочет Какаши, имея в виду Генму. — Сучий выродок... Это Генма сломал ему руку, но Хатаке не злится на него. Уже не злится. — А я бы сходил, — говорит Ирука за стенкой, делает паузу, видимо, слушая собеседника, затем тянет с сомнением: — Думаешь?.. Некоторое время Какаши сидит в тишине. Саке кажется безвкусным и совсем не пьянит; Копирующий пальцем рисует на столе эмблему Конохи, и долю секунды в воздухе тает призрачный голубоватый след чакры. — А мне все равно, — заявляет Ирука. — Мне было бы приятно. За стеной что-то с грохотом падает, и Хатаке вскакивает на ноги, разворачиваясь, прежде чем успевает сообразить, что ему ничего не грозит. По всплеску чакры он узнает собеседника Ируки. Выпитое саке внезапно подступает к горлу; Хатаке гонит от себя воспоминание о той ночи, когда его выворачивало в туалете, но мерзкий привкус во рту никуда не девается. Там, за стенкой, сидит Гекко Хаяте. Какаши глушит свою чакру, насколько это возможно. Ему не хочется обнаруживать свое присутствие, достаточно и того, что Хаяте смотрит _сквозь_ него при встрече. На него Копирующий тоже не злится. Если к кому у него и есть претензии, так только к недоброй памяти придурку Ибики, заварившему всю эту кашу. — Прости меня, пожалуйста, — искренне извиняется Ирука. — Я не хотел. Я не это имел в виду! Какаши, наконец, выдыхает. Когда за стеной снова становится тихо, он оставляет деньги на столе и тенью выскальзывает из кабинки. ___ Будильник звонит надрывно и нудно, Какаши дотягивается и, выключая, спихивает его с тумбочки. С металлическим лязгом будильник разлетается на куски. — Черт... — сквозь зубы цедит Копирующий. На самом деле ему не жалко будильника. Ему наплевать. Он прекрасно просыпается сам, быстро и в нужное время. Будильник — дань моде... и прошлому. Тензо вот нравилось, когда часы тикают... В ванную Какаши себя буквально волочет, умывается, бреется, чистит зубы. Горьковатый привкус рвоты никак не проходит, Хатаке долго держит пасту во рту, водит языком по зубам, и язык щиплет от мяты. Лицо в зеркале бледное и усталое, в уголках губ какие-то непонятные упрямые складки. Болит сломанная рука; Какаши вытряхивает из пузырька таблетку, разжевывает. — Йо, — репетирует он, глядя на свое отражение, думает и резюмирует: — Как-то неубедительно... Что-то гаденькое глубоко в душе нашептывает, чтобы он остался дома, повалялся в кровати до обеда, напоминает о гипсе и общей слабости. Хатаке не слушает. Жалость к себе — худшее, что может случиться с шиноби. Жалость к себе — это профессиональная смерть. — Йо, — говорит он снова, когда маска уже натянута, улыбается. Зеркало отражает улыбку, отражает то же, что и всегда, и только дурацкая перевязь напоминает о том, что Копирующий временно недееспособен. — Это мы еще посмотрим, — ухмыляется Какаши. В маске он чувствует себя совсем иначе. Иногда это его пугает. Он приходит на распределение, опоздав всего на пару минут, и даже немного наслаждается, ловя на себе удивленные взгляды. Недолго, впрочем. Взгляд Райдо способен убить на месте. Удивления в нем нет, только ненависть... и благодарность?.. Какаши на мгновение теряется, и Райдо успевает подойти вплотную. — Ты дал ему сенбон, — то ли спрашивает, то ли констатирует Намиаши. — Я, — соглашается Копирующий, не видя смысла отпираться. Правда известна всей деревне, а вранье может дорого обойтись. — Ага, — говорит Райдо и отходит. Он напряжен, даже его спина пышет агрессией, но, похоже, не в адрес Хатаке, и Какаши не завидует тому, кому достанется вся ярость Намиаши. Улучив минутку, он подходит к столу, где над списками сидит Ирука, заглядывает ему через плечо. — Есть что-нибудь для меня? — Нет, — скупо отвечает Умино. Он даже не поднимает головы, но отчего-то краснеет до самых кончиков ушей. — А если посмотреть? — улыбаясь, просит Копирующий. — Ну, Ирука-сенсей! Не может быть, чтобы совсем ничего! Теперь Ирука все-таки смотрит на него — исподлобья, насупившись и плотно сжав губы. — Если разрешит господин Третий Хокаге, — выдавливает он, наконец, и кивает назад, на центральный стол. Какаши мысленно кривится, но продолжает улыбаться, зная, что Третий не допустит его к миссии, и Ирука — его единственная надежда. — Ирука-сенсей, ну зачем нам беспокоить Хокаге? — начинает Какаши и замолкает, внезапно вспоминая невольно подслушанный вчерашний разговор. Только сейчас до него ясно и остро доходит, что Ирука спрашивал Хаяте о Генме. Умино, очевидно, чувствует смену его настроения, потому что краска сходит с его лица, он выпрямляется и чеканит: — Какаши-сенсей, я не уполномочен решать такие вопросы. Копирующий пристально смотрит на него, пока Яджироби, перегнувшись через стол, не передает Ируке новую пачку документов, тогда Какаши отходит и — нога за ногу, будто просто заглянул мимоходом — плетется к дверям. На Ируку он злится. Нелепое упорство Умино раздражает Копирующего, он не понимает, не хочет понимать, что помешало Ируке выдать ему миссию из тех, что раздаются "лотерейным" методом, не настолько важную, чтобы специально назначать исполнителя, но достаточно сложную, чтобы не давать ее генинам. — Ладно, — обещает Хатаке, оглядываясь на террасу, где проходит распределение. — Я тебя дожму. Ты мне сам миссию принесешь. На блюдечке. Ирука сидит неестественно прямо. Жесткие каштановые волосы, стянутые в хвост, топорщатся над узлом синей банданы, на левом рукаве водолазки — маленькая, почти незаметная заплатка. Мысли о вчерашнем разговоре не выходят у Какаши из головы. Обычно с повышением в ранге прежние связи теряются, однако Хаяте позволяет Ируке задавать вопросы о том, что Ируку ну никак не касается, и только последняя фраза выводит Гекко из равновесия. Какаши хмурится, вспоминая, что же такого сказал Умино. Не что-то о Генме, нет. Что-то такое... самодовольное. — Мне все равно!.. — Какаши вскидывает голову. — Мне все равно, вот что он сказал. И еще — что ему было бы приятно. Если учесть, что перед этим они говорили о Генме и больнице, имел ли Ирука в виду, что ему был бы приятен визит Хаяте?.. Какаши косится на гипс, прикидывая, будет ли это достаточным предлогом для визита в больницу, потом пожимает плечами. В конце концов, он может обойтись без предлога. Генма его друг, и сложный открытый перелом со смещением ничего не меняет. В больнице очень тихо. Какаши нет нужды спрашивать в регистратуре, где лежит Ширануи, он знает и поднимается по лестнице на третий этаж левого крыла. Когда Генму оправдывают (ну, по крайней мере, меняют содержание обвинения), охрану от дверей убирают, и никто не видит, как Копирующий идет по коридору, бесшумно ступая, будто подкрадываясь. В дверь палаты он стучит, но ответом ему остается полная тишина, тогда Какаши толкает дверь и входит. Кровать отгорожена зеленой ширмой, одеяло и подушка тоже бледно-зеленые, и такой же нездоровый оттенок у лица Ширануи. Генма тонет в подушке как в болоте, и то, что грудь его равномерно поднимается и опускается, не вполне убеждает Какаши, что перед ним — живой человек. Из-под бинтов на груди выползает болезненная краснота воспаления: врачи вскрывали грудную клетку, чтобы извлечь сенбон. Хатаке смотрит на нее и думает о том, какое отчаянное и злое лицо было у Генмы за мгновение до того, как он запрокинул голову и проглотил свою чертову шпильку. Дышит Генма с трудом, с присвистом и хрипами. Помедлив, Какаши садится рядом и берет его за руку, ту, где нет катетеров, только синяки на локтевом сгибе. Ему хочется что-то сказать, но слова ускользают с языка, и Какаши молчит, только смотрит на безжизненное усталое лицо, очень похожее на то, что он сам видел в зеркале утром. Он действительно больше не злится на Генму, не может злиться после всего, что узнал. Но Какаши никак не может понять, почему Генма сделал это — и почему попытался покончить с собой. — Я знаю, _за что_ ты убил Ибики, — говорит Хатаке чуть слышно, наклоняясь к лицу Ширануи. — Но почему? Он не злится, но чувствует досаду и, пожалуй, даже боль. Они друзья, но Генма ни слова не говорит о причинах, предпочитая убить себя — почему? Вопросы — единственное, что остается Копирующему. Генма не приходит в сознание, как случается только в кино, чтобы доверительно сообщить все, что оставалось за кадром, Генма лежит молча, облепленный всеми этими штуками, ассоциирующимися у Какаши с полным и непоправимым провалом. Кто-то поднимается по лестнице. Пустота и тишина палаты обостряет чувства, и Хатаке узнает чакру раньше, чем Хаяте останавливается. Несколько мгновений Гекко буквально излучает угрозу, так же, как вчера вечером, затем успокаивается и идет дальше. — Здравствуй, — говорит он, появляясь в дверном проеме. Какаши еще не видит его, и Хаяте обходит ширму и кровать, его тень падает на бледно-зеленое одеяло. Больше он не произносит ни слова, смотрит так же молча, как до этого Какаши. Через некоторое время Копирующему становится неловко, и он встает. — Пойду, — объясняет он, хотя в этом, в общем-то, нет необходимости. Стоя, он уже не может отводить взгляд от лица Хаяте, но правая сторона выглядит неплохо, даже синяк на виске и скуле уже пожелтел и не так бросается в глаза. Через мгновение Какаши понимает, что Хаяте нарочно стоит именно с той стороны кровати, и непроизвольно морщится. — Иди, — кивает Хаяте. Копирующий уже подходит к дверям, когда Гекко добавляет: — Не знаю, сколько ты вчера слышал, но это не твое дело. Какаши не удивляется. Хаяте не зря спец-джунин, несмотря на свое слабое здоровье. Он не отвечает и не оборачивается. Спускаясь по лестнице, он думает о том, что Ирука все-таки нашел нужные аргументы. Так или иначе, Хаяте здесь. Здесь, потому что здесь Генма... Уже в воротах Хатаке признается самому себе, что рад отсутствию миссии. Слабость накатывает с новой силой, и дома Копирующему не хватает сил даже на то, чтобы раздеться, он заворачивается в одеяло и засыпает, пристроив сломанную руку на положенной на грудь подушке. Ему ничего не снится. Утром Какаши чувствует себя гораздо лучше. Рука почти не болит; приведя себя в порядок и позавтракав, Копирующий снова идет на распределение. На этот раз удивленных взглядов меньше, зато одним настороженным больше: Ирука уже смотрит исподлобья. — Для вас ничего нет, Какаши-сенсей, — говорит он, едва Хатаке приближается к его столу. — Совсем-совсем? — дружелюбно уточняет Какаши. — Совсем, — отрезает Ирука. — Ну и ладно, — покладисто соглашается Копирующий. Умино хмурится. Он начинает забавлять Хатаке. Копирующий практически уверен, будь на месте Ируки Котецу или Изумо, ему дали бы миссию, но этот парень не зря преподает в Академии, он не придерживается точки зрения "правила пишутся, чтобы их нарушать". Впервые в жизни Какаши жалеет, что у него нет своей группы. Группу не смогли бы отстранить от миссий вместе с ним, и он — так или иначе — был бы занят. Усевшись в стороне, он наблюдает за Ирукой. Чунин определенно нервничает, чувствуя на себе пристальный взгляд, пунцово краснеет, по скулам его ходят желваки. Он не очень нравится Копирующему. Возможно, оттого, что джунин редко обращает внимание на тех, кто ниже по званию, а возможно, оттого, что Ирука не поддается на обаяние Какаши, на харизму, при помощи которой Какаши часто решает свои маленькие бытовые проблемы. Впрочем, Ирука ведет себя так с самого их знакомства. Какаши помнит свое первое распределение после увольнения из АНБУ. Недовольный переменами в своей жизни, он опаздывает тогда на два с лишним часа и застает Ируку в одиночестве и не менее раздраженным, чем он сам. — А вам отдельное приглашение нужно? — спрашивает Ирука, барабаня пальцами по столу. — Осталась одна миссия C-класса. Как вас зовут? — Хатаке Какаши, — мрачно отвечает Копирующий — тогда он еще не выучился ухмыляться, да и настроения особо не было, — и с удивлением видит, как Ирука сначала бледнеет, потом краснеет и вскакивает, опираясь руками о стол. — Какаши-сенсей! — говорит он и замолкает. Какаши сам разворачивает к себе журнал и расписывается в единственной пустой клеточке, берет папку с вводной. — Спасибо, — небрежно бросает он через плечо, выходя. В последующие разы Ирука безупречно вежлив, однако вряд ли более приветлив, Какаши же, напротив, становится все дружелюбнее, но тщетно, и сегодня он убеждается в этом в полной мере: на Ируку его чары не действуют. Под конец распределения появляется Райдо, замкнутый и отстраненный, но уже не агрессивный, проходит мимо Хатаке, медлит, но все-таки кивает, роняет скупое: — Привет. — Привет, — уже в спину ему говорит Какаши. К его удивлению, на обратном пути Райдо снова останавливается. — Мне дали миссию, — он взмахивает тугим свитком. — В горы. Это как будто все объясняет, потому что Намиаши на этом закрывает рот и хмуро смотрит исподлобья. Какаши внезапно замечает на костяшках его правой руки свежую ссадину. — Ага, я присмотрю за ним, — беспечно обещает он, делая неопределенный обобщающий жест. — Не волнуйся. Еще несколько секунд Райдо буравит его взглядом, а потом Какаши смотрит ему вслед и думает о том, что если Генма умрет за это время, ему самому лучше не попадаться Райдо на глаза. Снова садясь, он с горечью понимает, что завидует Генме — не его холодной красоте, не равнодушному спокойствию, с которым тот принимает решения и воплощает их в жизнь, но вот этому странному чувству, которое испытывает к Генме Райдо. Хатаке не знает, бывает ли любовь между двумя мужиками, но, если бывает, это, наверное, она. — Какаши. Он вскидывает голову. Перед ним стоит Третий, и Копирующий поспешно поднимается на ноги. — Господин Хокаге. — Ты приходишь второй день подряд, — Третий улыбается. — Насколько я знаю, медики дали благоприятный прогноз по твоему ранению?.. Какаши тоже улыбается, жмурясь, как кот на солнышке. Он знает, какого ответа ждет Третий, и вынужденно соглашается: — Да, очень неплохой. Недели через три-четыре меня выпишут. Продолжение подразумевается само собой, и Какаши почти ненавидит Третьего в этот момент за то, что Каге вынудил его признать собственную несостоятельность, подтвердить, что ему нечего здесь делать, незачем даже приходить вовремя. Сейчас он не нужен Конохе. Никому в Конохе. Он ухмыляется, идя по улице, но ухмылка эта ненастоящая, резиновая, ее спасает только маска. Вокруг снуют люди, кто-то что-то продает и покупает, обсуждает, демонстрирует, взахлеб пересказывает, но Хатаке кажется, что он идет по пустыне, потому что никому из этих людей нет дела до него. С лотка на углу Копирующий покупает два яблока и идет в больницу с бумажным пакетом. Он не думает, что Генма очнулся, но в этом есть что-то правильное. Возможно, если верить в выздоровление Ширануи, он и вправду придет в себя. И Какаши не очень удивляется, сталкиваясь в дверях палаты с Гекко Хаяте, только вспоминает о том, что на Хаяте тоже подписан больничный лист. В фас лицо спец-джунина почти уродливо: фиксатор на носу, швы на щеке и над глазом, и все это в окружении медленно рассасывающихся кровоподтеков. Хаяте смотрит на Какаши в упор, но Копирующий не отводит взгляда, и Хаяте, наконец, моргает. — Ладно, — бормочет он больше себе, чем Какаши, — это бессмысленно. Он обходит Какаши, заботясь о том, чтобы не прикоснуться к нему, и спускается по лестнице, держа руки в карманах, неестественно прямой и _негибкий_ из-за тугой повязки на ребрах. Какаши ждет, пока затихнет звук шагов, а затем входит в палату. Со вчерашнего дня ничего не изменилось. Генма размеренно дышит, и по трубочкам в его вены поступает бесцветная жидкость — лекарство? Физраствор?.. — Хатаке не знает. Придвинув стул, он садится, ставит бумажный пакет на тумбочку и, как вчера, берет Генму за руку. — Привет, — говорит он. — Я тебе яблок принес. У Ширануи впалые щеки, нитки вен почти черные на бледной коже; ладонь в ладони Какаши сухая и горячая, и это беспокоит Копирующего. — Я не понимаю, — признается этой ладони. — У меня столько вопросов к тебе. Ты ответишь мне хоть на один? Генма, разумеется, молчит, и в сущности, это хорошо. Какаши не знает, что делать, если Генма вдруг очнется. Ну, кроме того, что позвать врача. — Ведь ты ради Хаяте это сделал, — продолжает Какаши, — не из-за Ибики... что у тебя с ним, Генма? Я даже ни разу не видел вас разговаривающими. На мгновение он представляет, что Генма и Хаяте — любовники, и это кажется Копирующему настолько невозможным, что он сухо смеется; звук отражается от голых стен, и Какаши вздрагивает. — А как же Райдо? — вырывается у него. Генма молчит. Жидкости в капельнице — буквально на донышке, и, стоит Копирующему открыть рот для следующей фразы, в дверях возникает медсестра. — Выйдите, пожалуйста, — просит она. В руках ее — пластиковый пакет, наполненный той же бесцветной субстанцией. — Что это? — спрашивает Хатаке. — Лекарство, — медсестра не вдается в подробности. Она просто смотрит так, что Копирующий послушно встает и выходит в коридор, садится на подоконник. Глядя в небо, он думает о том, что если Генма умрет, его вопросы так и останутся без ответов. О том, что имя Ширануи не будет вписано на мемориал. И о том, что ему, Какаши, очень не хочется терять друга. Даже если друг сломал ему руку. На третий день Хаяте не чувствует появления Какаши, и Копирующий, прислонившись к стене, слышит, как Гекко кричит: — А я не просил меня защищать! — он кашляет, долго, надсадно, и продолжает уже тише, но все-таки громче, чем тогда в чайной: — Я не просил тебя лезть! Из-за тебя вся деревня меня жалеет! А никто бы ничего не узнал, если бы не ты!.. Какаши закрывает глаза. Ему хочется уйти, так быстро и так далеко, чтобы Хаяте никогда не догадался о его присутствии, но уже поздно, и он прекрасно это понимает. Хаяте долго молчит, потом резко, почти с ненавистью спрашивает: — Так и будешь стоять в коридоре?! Какаши входит, огибает зеленую ширму. Его снова начинает тошнить, и он мимолетно задумывается, долго ли еще у него продержится такая реакция на историю Гекко. Генма по-прежнему без сознания. Хаяте стоит над ним, бледный от ярости; он снова носит косынку, но форменный жилет, новенький, еще замятый по швам, напоминает Хатаке о том, что случилось со старым. — Прости, — говорит Какаши. — Я не собирался подслушивать. — Я знаю, — цедит Хаяте. — Знаю... Он облизывает потрескавшиеся губы, кашляет в кулак. Он больше не делает вид, что Какаши не существует, и, на взгляд Копирующего, это хороший признак. Генма все сделал правильно, да. Хаяте вздыхает, выпрямляется. — Я не смог бы поступить так, как он, — он смотрит в окно, но кивает на Генму. — Не смог бы. А ты? — Попытаться покончить с собой? — намеренно не понимает Какаши. Он не хочет говорить с Хаяте о том, что произошло, но Хаяте, кажется, придерживается другого мнения. — Нет, — жестко отвечает он. — Убить того, кто изнасиловал твоего друга. Какаши мысленно цепляется за последнее слово, слегка недоумевая, как равнодушный флегматик Ширануи может вообще с кем-то дружить, однако теперь ему ясно, _почему_ Генма сделал то, что сделал. Вот только ответить на вопрос Хаяте от этого не легче. Какаши честно пытается представить в подобной ситуации Генму или Тензо, но лицо Гекко в тот вечер было таким страшным, что Копирующего тошнит, на этот раз всерьез, и он едва успевает наклониться над раковиной, прежде чем расстается с завтраком. За его спиной тихо и жутковато смеется Хаяте, смеется, уже выходя из палаты, и Копирующему кажется, что он поторопился с оптимистичными прогнозами. Умывшись, он возвращается к кровати за ширмой и замечает вмятину на одеяле, вмятину, явно оставленную человеческим телом. — Холодно, — внезапно говорит Генма на выдохе, делает вдох и заканчивает: — Закрой окно. Его голос не громче шепота, но Какаши на мгновение глохнет, а Генма продолжает так же размеренно дышать, его ресницы не дрожат, глазные яблоки не двигаются. Еще несколько секунд Копирующий пытается понять, не померещилось ли ему, а затем рука Ширануи медленно начинает ползти вверх по животу. Какаши как завороженный смотрит, как Генма ощупывает бинты и кожу над ними, потом, спохватившись, закрывает и запирает окно. — Спасибо, — шепчет Генма. Какаши подходит вплотную к кровати. Облегчение, испытываемое им сейчас, так велико, что он забывает и о своем намерении позвать врача, и о пережитом с минуту назад иррациональном паническом ужасе. Генма открывает глаза, и Хатаке только теперь замечает, что они ввалились и синева под ними так похожа на болезненные тени под глазами Хаяте. — Расскажи мне, — Генма моргает и снова опускает веки, словно ему больно смотреть. Какаши, спохватившись, перетаскивает ширму, чтобы яркий свет не бил Ширануи в лицо, садится на край кровати, туда, где до него сидел Гекко. Он рассказывает все: как вызвал врачей, как напился вечером, чтобы ни о чем не думать; рассказывает о Хаяте и о том, как информация из подписанного протокола допроса стала вдруг известна всем и каждому, как Третий принял решение и как смотрел Райдо, вернувшись с миссии и узнав, что его напарник в реанимации. — Значит, трибунал, — Генма осторожно вздыхает, когда он заканчивает говорить. — Иди домой, ага. Я устал. Какаши послушно встает. Его самого интересует сейчас только один вопрос. — Генма, — зовет он. — Когда ты очнулся? — Утром, — сонно отвечает Ширануи. Хатаке пристально смотрит на него, гадая, спит его друг или притворяется, но никак не может определиться. Он знает одно: Генме известно, что о нем думает Хаяте. И почему-то Какаши радует, что в палате нет острых предметов. Ночью ему снится отец. Какаши просыпается и еще целую минуту видит в тени на стене силуэт повесившегося Сакумо, но постепенно наваждение рассеивается. Завернувшись в одеяло, Какаши сидит, подтянув колени к груди, и смотрит, как медленно светлеет небо за окном. Перед рассветом Копирующий всегда особенно остро ощущает пустоту квартиры. Ночные звуки — поскрипывания, шорохи, шум ветра, — не заполняют ее, только делают еще более тоскливым осознание того, что рядом никого нет, поэтому раньше Хатаке нравилось ночевать у Тензо или, позже, у Генмы, но их с Тензо пути разошлись, а Генма в больнице... и, кроме того, теперь, когда Копирующий понял кое-что о Ширануи и Намиаши, ему неловко вклиниваться между ними. Его смущает то, что сделал Генма ради Хаяте. Может ли быть так, что Генма чувствует по отношению к Хаяте то же, что Райдо по отношению к нему самому? Не поэтому ли Райдо был в бешенстве... и не об Хаяте ли он разбил кулак? Какаши криво усмехается, отчетливо понимая, что Райдо никогда не ударит того, кто не может ему ответить, а Хаяте сейчас не боец и вряд ли когда-нибудь уже им будет. Хаяте болен, болен неизлечимо. Он умирает. Хатаке судорожно вздыхает и кашляет, и на мгновение ему кажется, что это он болен, а не Гекко. Или — и он, и Гекко, и тишина пустой одинокой квартиры становится могильной. — Тензо, — зовет Какаши, отчетливо понимая всю бессмысленность такого жеста. Они больше не виделись с тех пор, как Копирующего перевели из АНБУ, и иногда Какаши признается себе, что ему не хватает ненавязчивого молчаливого присутствия Тензо, его улыбки, немного неуверенной, его задумчивого взгляда и "очень страшного лица". — Тензо... Плотнее завернувшись в одеяло, Хатаке кладет подбородок на подтянутые к груди колени и вздыхает. Он всегда знает, что ему нужно и кто, и это не Тензо. Иногда тоска по другу — это всего лишь тоска по другу. Какаши нужен тот, кто будет его любить, в чем бы это ни выражалось, а Тензо просто не способен на сильное чувство. Какаши думает о Райдо и о том, что это замкнутый круг. Райдо — способен, он мог бы любить так, как нужно Хатаке, но, если так, он не бросит Генму. Никогда. Не стоит и пытаться. Когда в окно заглядывает первый луч солнца, Копирующий вполне серьезно размышляет, не завести ли ему кошку. ___ Проходя мимо больницы, он бросает быстрый взгляд на угловое окно третьего этажа. Рамы снова распахнуты, ветер треплет занавески, и в просвете между ними Какаши угадывает чужой силуэт. Мысль о том, чтобы подняться в палату, Копирующий гасит в зародыше: Хаяте вряд ли обрадуется, столкнувшись с ним в четвертый раз, и Какаши вымученно ухмыляется и даже не замедляет шага. Он не очень-то представляет, куда податься и чем себя занять. Неудобная гипсовая повязка не позволяет полноценно тренироваться, читать и смотреть телевизор наскучило еще в первые два дня. Какаши бесцельно плетется по улице к монументу Хокаге, чуть сощурившись от яркого солнца и чувствуя, как медленно, но неуклонно портится настроение. Он не привык бездельничать. Он не знает, как это, и снова жалеет о том, что не взял группу в прошлом году. В следующем у него не будет выбора, да, но что ему следующий, если тяжелая тоскливая неприкаянность сводит с ума сейчас?.. У Академии Какаши останавливается. Через ограду ему видна тренировочная площадка и группа детей на той стороне. Их преподаватель оборачивается, и Хатаке узнает Ируку. Умино не видит его пока, не может видеть — Какаши стоит в тени деревьев, — но Копирующий невольно делает шаг к ограде, и глаза Ируки удивленно распахиваются. Отдав какое-то распоряжение детям, он идет к Какаши. — Доброе утро, Какаши-сенсей, — здоровается он. — Вы что-то хотели? Хатаке пережидает, пока дети пробегут мимо, потом ухмыляется: — Ну, Ирука-сенсей! У нас же есть нерешенный вопрос, не так ли? Ирука ярко, по-девичьи краснеет и упрямо поджимает губы. Какаши продолжает ухмыляться. Ему на руку смущение учителя, потому что это оттягивает момент, когда снова придется что-то говорить. Ему нечего сказать Умино. У них нет ничего общего, и Какаши понимает это особенно остро, когда Ирука ободряюще улыбается детям, бегущим второй круг. — Какаши-сенсей, я не могу! — с отчаянием говорит Ирука. Уверенное спокойствие куда-то пропадает с его лица, едва дети удаляются на несколько метров. — Это действительно не в моей компетенции!.. Он мнется, но все-таки добавляет: — Я слышал, как вы разговаривали с Третьим. Ваша рука будет в гипсе еще три-четыре недели. — Я не прошу миссию А-класса, — улыбается Какаши. Больше всего ему сейчас хочется что-нибудь сломать этому умнику, но смотрит он по-прежнему дружелюбно и расслабленно. — Что-нибудь простое. Для детей. Ирука глядит на него глазами побитой собаки. — Я не могу, — повторяет он обреченно. — Это против правил. Какаши с деланным безразличием пожимает плечами. — Нет — значит, нет, — произносит он почти весело. — Жаль, но что поделаешь. Он поспешно ищет какой-нибудь предлог, чтобы задержаться, не уходить вот так, с поражением, и Ирука, будто видя его колебания, спрашивает: — Но вы ведь на самом деле не за этим пришли, правда? Вы просто подначиваете меня? Какаши мысленно соглашается, и его улыбка на какой-то момент становится настоящей. Не за этим, да. И вообще ни за чем. Просто так. Просто потому, что у Генмы сидит озлобленный на все живое Гекко Хаяте, и Хатаке вовсе не хочется снова играть с ним в гляделки. — Ирука-сенсей... — Копирующий тянет время, и внезапно у него вырывается: — Когда ты освободишься? — Что? — недоуменно переспрашивает Умино. Он снова краснеет, густо и мучительно, у него даже слезы выступают, и дети, пробегающие мимо в очередной раз, с удивлением оборачиваются на своего учителя, сердито трущего глаза. — Здесь недалеко есть замечательная чайная, — Хатаке как будто не замечает смущения Ируки. — Мы могли бы встретиться там... скажем, в три часа, нормально? Он в упор смотрит на Ируку, насмешливо улыбаясь, и думает, что учитель не придет. Потому что ему, как и всей Конохе, Копирующий не нужен. Никогда не был и никогда не будет. Какаши улыбается, машет здоровой рукой, разворачивается и уходит. Ему хочется напиться. В полдень в палате Генмы никого нет. Копирующий переступает порог и видит, что Ширануи полулежит на подушках, все еще под капельницей, но его лицо уже принадлежит живому человеку, а не мертвецу. — Йо, — говорит Какаши. Генма переводит на него усталый взгляд и слабо улыбается. — Привет, — отвечает он. — Хорошо, что ты зашел. Какаши вдруг становится легче. Что-то в интонациях Генмы ослабляет пружину, сдавившую внутренности Хатаке, и он, наконец, выдыхает и тоже улыбается — искренне, не так, как утром с Ирукой. — Как самочувствие? — спрашивает он, игнорируя стул и садясь в ногах кровати. — Неплохо. — Врешь. Генма закатывает глаза, но не отрицает. Он все еще говорит только на выдохе, и лоб его влажный от пота, хотя в палате прохладно. — Прости, — извиняется Генма, указывает взглядом на гипс на руке Хатаке. — Мне жаль, что так вышло. — Заживет, — Копирующий качает головой. Некоторое время они молчат. Генма лежит с закрытыми глазами, подставив лицо льющемуся в окно солнечному свету. — Я назначил свидание Ируке, — говорит Какаши. — Сам не знаю, зачем. Он мне даже не нравится. — А разве он _тоже_?.. — лениво переспрашивает Ширануи. — Никогда бы не подумал, — он делает паузу, вдыхает и выдыхает несколько раз, потом продолжает: — Он такой правильный. Ему положена невеста или что-то вроде того. — Я не знаю. Не думаю, — признается Какаши. — Вряд ли. Он не придет, конечно. Я глупость сделал, да? — Он не пойдет рассказывать об этом всей деревне, — Генма едва заметно усмехается и замолкает, и лицо его внезапно мрачнеет и вытягивается. Хатаке догадывается, о чем думает его друг, но не задает вопросов, отводит глаза. Действительно, деревне сейчас не до Копирующего. Деревня обсуждает Хаяте. — Генма, — зовет он. — Почему ты это сделал? — Я уже отвечал сегодня на этот вопрос, — упрямится Ширануи. — Не хочу. Спроси у Райдо. — Райдо не было в деревне, когда ты убил Ибики! — не выдерживает Копирующий. — Что он может... Он осекается, поймав взгляд Генмы. — Всё, — просто говорит Ширануи. Какаши становится не по себе. Что же за связь между ними, если Генма считает, что Райдо известно даже то, чему он не был свидетелем?.. — И за что он был мне благодарен?.. — тихо спрашивает он, намеренно не уточняя, что имеет в виду. — За сенбон, — Генма улыбается. Глаза его прикрыты, и Хатаке кажется, что Генма видит что-то, недоступное никому другому. — Какаши. — Что? — Не надо. — Надо, — теперь упирается Копирующий. — Я хочу понять. Генма потирает грудь, морщится. — Потом, — просит он. — Пожалуйста. Когда мне будет лучше. Голос у него усталый, и Копирующий сдается, понимая, что никаким "неплохо" тут и не пахнет. — Хорошо, — соглашается он. — Потом. Мне уйти? — Если хочешь, — Генма неловко ведет плечом. — Но если можешь, посиди, пока я не засну, — он молчит, но недолго, и заканчивает на выдохе: — Страшно мне что-то. Какаши вспоминает, как ждал рассвета, завернувшись в одеяло, и, наклонившись, неожиданно для себя проводит рукой по волосам Ширануи. — Хорошо, — повторяет он. — Я побуду здесь. Ирука все-таки приходит. Когда Какаши ныряет в полумрак чайной, Ирука уже сидит за угловым столиком; увидев Копирующего, он снова краснеет до корней волос. Какаши понимает, что его начинает раздражать эта типично девчоночья черта, но ничем не выдает своего дурного настроения. — Йо, — он улыбается и взмахивает рукой. — Извини, я опоздал. — Это ничего! — выпаливает Умино. — Я как раз... Он поспешно замолкает. Какаши делает вид, что ничего не заметил. Для саке пока слишком рано, и он заказывает цветочный чай и сладости, хотя после визита в больницу ему еще острее хочется выпить. Копирующий не желает об этом вспоминать, но мысли против воли вертятся вокруг слов Генмы. Спокойное, где-то даже небрежное упоминание о связи между ними, такой сильной, что Райдо необязательно присутствовать в деревне, чтобы знать, что и почему сделал Генма, тревожит Хатаке, он и верит в нее и не верит, и в те моменты, когда верит, ему особенно тяжело. У него никогда такого не было. Вот разве что с Обито, но Обито больше нет, они не смогли стать _настолько_ близки. И еще Копирующему ужасно интересно, трахается ли Генма со своим напарником. Не спросишь же!.. Ирука пьет чай маленькими глотками, обеими руками держа чашку. Он напряжен, Какаши чувствует это, но никак не может понять, что беспокоит чунина. Наконец, он прямо спрашивает: — Что с тобой? Я тебе неприятен? — Нет, что вы! — Ирука вскидывает на него изумленный взгляд, в глазах — полное недоумение. — Я... для меня это... честь, вот так сидеть с вами, и я... — Тогда расслабься, — обрывает Хатаке, не желая слушать лицемерные восхваления в свой адрес. Конечно же, он Копи-ниндзя, сильнейший воин деревни, после Хокаге, разумеется, его имя у всех на слуху, его уважают и побаиваются, ему никто не скажет неприятную правду в лицо. А правда в том, что сила — все, что у него есть. Вот только к скопированным техникам не прижмешься холодной одинокой ночью, и после миссии они тебя дома не встретят. Внезапно и остро Какаши понимает, что напрасно тратит время. Ирука ничего не сможет ему дать — при этой мысли Копирующий зло и горько ухмыляется: да, совсем ничего. Даже этой малости. Ирука рассказывает что-то о себе, но Какаши его почти не слышит. — Мне пора, — говорит он, когда Ирука на мгновение замолкает. На лице Умино — неподдельное огорчение. Хатаке неожиданно смягчается: — Завтра. Здесь же. В восемь. Он смотрит на Ируку оценивающе, и под его взглядом чунин опять краснеет. Генма говорит, он слишком правильный, этот парень, вспоминает Какаши. Не _такой_, как они. Какаши думает, что было бы интересно его трахнуть — а потом к горлу подкатывает ставший уже привычным кислый ком. Он думает, что, наверное, этим же мотивом руководствовался Ибики, когда задержал Хаяте у себя в кабинете. — Какаши-сенсей, что с вами? — испуганно спрашивает Ирука. — Все хорошо, — через силу улыбается Хатаке. — Завтра в восемь, идет? — Да, конечно!.. — Ирука смотрит почти с мольбой. — Какаши-сенсей... — И не опаздывай! — смеется Копирующий, уходя. — Это моя привилегия! На улице у него начинается изжога. Ему становится омерзительна собственная беспомощность, он ненавидит свою тягу к другим мужчинам, его тошнит от мысли, что ему, похоже, все равно уже, с кем спать, раз он присматривается к Ируке. Какаши улыбается, но рука в кармане сжата в кулак. Он не умеет находить и менять партнеров так же легко, как Генма, не может так непринужденно и вскользь сообщать правду о своих предпочтениях. В АНБУ все получается само собой, Тензо просто остается однажды на ночь, и эта ночь — одна из лучших в жизни Хатаке, но... Но АНБУ потеряно навсегда. Все, что есть у Копирующего, — татуировка на плече и воспоминания о какой-то чужой, отрешенной нежности Тензо. И еще Ирука. Не _такой_, Какаши согласен в этом с Генмой. Отношения, которые бессмысленно начинать. Даже не отношения. Какаши безмятежно улыбается. Никто не знает, чего ему это стоит. Следующие несколько дней похожи один на другой, как капли дождя, барабанящего по жестяному наличнику за окном; Какаши не считает их и не знает даже, сколько их проходит к тому моменту, когда в Коноху возвращается Райдо. Намиаши зол и грязен, вместо водолазки и жилета на нем какая-то невнятная куртка из мятой коричневой замши, верхний шнурок вырван вместе с петлей. Расписываясь в журнале, Райдо наклоняется и опирается о стол, и затем ему приходится сделать усилие, чтобы выпрямиться. Какаши пристально смотрит на него. Райдо ранен, говорит вчера Ширануи. Глаза его закрыты, и, сколько Хатаке не спрашивает, Генма только качает головой. Ему лучше, но все еще недостаточно хорошо для серьезного разговора; Какаши по-прежнему не знает, что связывает Генму с его напарником, Генма же за эти дни слышит о Копирующем больше, чем за предыдущий год — от самого Копирующего, разумеется. — Ну? — осведомляется Райдо вместо приветствия, повернувшись к Хатаке. Какаши рад, пожалуй, что новости хорошие. — Поправляется, — он с деланным безразличием пожимает плечами. — Пришел в себя. Ему внезапно становится интересно, неужели Райдо сам этого не знает, раз уж у них с Генмой такая поистине мистическая связь; он ловит взгляд Намиаши, но прочитать в нем что-то не легче, чем в темных бездонных колодцах глаз Гекко Хаяте. Какаши думает, что потихоньку сходит с ума от безделья, и отчего-то эта мысль нисколько его не волнует. — Спасибо, — говорит Райдо. — Я зайду. — После обеда, — предупреждает Копирующий. — До полудня у него... другие посетители. Хаяте ходит в больницу как на работу. Какаши уже почти не верит, что до разговора с Ирукой было иначе; и еще Какаши не понимает, что так подействовало на спец-джунина, неужели слова Умино?.. — Нет, к тебе, — Райдо устало вытирает лицо. — Вечером. Не возражаешь? Копирующий не возражает, только смотрит ошеломленно вслед Намиаши. Райдо спокоен, почти расслаблен. Означает ли это, что жизни Генмы действительно больше ничего не угрожает?.. Не может ли быть так, что Хатаке ошибся насчет _сильного_ чувства? Что Райдо просто беспокоится о напарнике?.. Он не знает, идти ли сегодня в больницу, но после долгих размышлений все-таки идет, купив по дороге неизменные яблоки. К его удивлению, Генма один. — Как у тебя с Ирукой? — спрашивает Ширануи вместо приветствия. Как обычно, он полулежит на подушках, укрытый одеялом до пояса; бинты сняты, поверх швов — тонкая, пропитанная антисептиком наклейка. Швов пятьдесят семь. Шрам останется на всю жизнь. И Генму это волнует так же мало, как самого Хатаке — возможность сойти с ума. — Не знаю, — Копирующий садится на край кровати. — Самое глупое, я не знаю, как это прекратить. Он так искренне расстраивается, когда мы расходимся!.. Он тяжело, безрадостно смеется. Генма понимающе кивает. Какаши рад, что Ширануи не пытается ничего советовать, просто слушает и иногда, как сегодня, задает вопросы. Советы Хатаке не нужны. Слишком мал объем положительного опыта, слишком болезненна тема, чтобы он мог спокойно воспринять нравоучения — любого сорта, в любой форме. Какаши рад, да. И все-таки... — Не понимаю, что ему от меня нужно, — Копирующий криво усмехается. По сути, это вопрос. Самый прямой, который он может сейчас задать. Генма дотягивается до тумбочки, выбирает из миски яблоко, которое уже очищено, и кусает, долго пережевывает, прежде чем проглотить: его горло обожжено чакрой сенбона. Кашица — все, что ему сейчас можно. — Почему ты до сих пор один? — Генма смотрит на Какаши в упор. — Почему ты, лучший, один? — Мне никто не нужен, — медленно отвечает Хатаке. Он знает, что говорит полуправду. _Ему_ — не нужен, да. Но остро, как воздуха под водой, ему хочется, чтобы кто-то нуждался _в нем_. — Но ты позвал его на свидание, и он пришел, — Ширануи качает головой. — Либо ты ошибаешься в себе, либо ты настолько нужен _ему_, что он готов даже на твое безразличие, — он делает паузу, дышит, но рука поднята в знак того, что он еще не договорил. Какаши терпеливо ждет. Наконец, Генма продолжает: — Так бывает. Очень редко. Некоторые зовут это любовью. Хатаке снова смеется, неестественно долго и громко. Генма смотрит на него из-под полуприкрытых век и слабо улыбается, в уголках его губ — тревожные складки. — Не бывает отношений, которые не нужны обоим, — настаивает Генма. — Либо ты _зовешь_, либо _его_ и звать не нужно. Он приподнимается, опираясь на локоть, и это — несомненный признак улучшения его состояния. На самом деле, Копирующему удивительно, что Генма вообще выжил. Медики сотворили чудо. Больше чем чудо. — Любовь — это у Асумы с Куренаи, — нехотя говорит Копирующий. — У мужиков любви не бывает, только секс. Он произносит это, но думает о Райдо и о его связи с Генмой. Только секс, да?.. — Любовь — это не то, что определяется набором хромосом, — Ширануи, похоже, сердится. — Не задавай мне вопросов о том, о чем не готов слушать. Хатаке начинает злиться. Тон Генмы кажется ему покровительственным; нахмурившись, он встает и отходит к окну, смотрит на внутренний двор больницы. За его спиной Генма длинно, устало выдыхает, пьет воду. — Какаши, — зовет он. — Что? — Райдо сильно ранен? Копирующий оборачивается. — А как же ваша _связь_? — спрашивает он зло и насмешливо. Генма кривит губы в отдаленном подобии улыбки. — Он тебе сегодня все расскажет, — обещает он тихо. — Если ты найдешь правильные вопросы. А теперь скажи мне, сильно ли он ранен, и уходи, иначе мы поссоримся. Какаши пристально смотрит на друга, и Генма не отводит взгляд. — Я не говорил тебе, — начинает Копирующий, замолкает. Что-то в лице Генмы заставляет злость Хатаке улечься, что-то, не поддающееся описанию, но очень... жалобное?.. Хатаке не знает нужных слов. Он просто смотрит. — Он пришел своими ногами, — произносит он, наконец. — И... я завтра загляну, ладно? — Я буду ждать, — кивает Генма. Ирука не спорит и не любопытствует, когда Какаши предупреждает, что ненадолго, только сразу скисает, хоть и пытается улыбаться, а потом роняет и разбивает чашку, наклоняется, чтобы собрать осколки, и долго, слишком долго не выпрямляется обратно. — Вам, должно быть, скучно со мной, — глухо говорит он из-под стола. — Мне скучно _без_ тебя, — привычно шутит Какаши, но в этой шутке очень много правды: общение с Ирукой помогает убивать мучительно тянущееся время до выписки. Без него Копирующий уже лез бы на стены от безделья, без него полные недосказанностей и вместе с тем излишне откровенные разговоры с Генмой свели бы Хатаке с ума. Легкомысленная болтовня Ируки — то, что нужно, чтобы держать себя в руках... В руках, да. — И потом, — добавляет он беззаботно, — я же должен уговорить тебя дать мне миссию, неужели ты думаешь, что я об этом забыл? Когда лицо Ируки вытягивается, Хатаке понимает, что сказал, наверное, что-то не то. По мнению Ируки, по крайней мере. — Я не стану этого делать, Какаши-сенсей, — упрямо произносит Умино, глядя исподлобья. — Вы ранены. Это не по правилам. — Не по правилам?.. — Копирующий усмехается. — А ходить на свидание с мужчиной — по правилам? Ирука — да, разумеется, он краснеет. Мгновенно, жарко и до кончиков ушей. Какаши это не останавливает. — Знаешь, — продолжает он язвительно, — ты уж либо все правила соблюдай, либо не кичись так этим. Исключения бывают всегда и во всем, а не только тогда, когда нужно _тебе_, — он встает, бросает, не считая, несколько монет на поднос рядом с чайником. — Так что ты подумай. Где меня найти, ты знаешь. Но стоит ли нарушать правила и дальше?.. С этими словами он уходит. Бамбуковый занавес, шурша, смыкается за его спиной. Смеркается, но Какаши не включает свет. Он сидит на кухне, набросив на плечи форменный жилет, и смотрит в темноту дверного проема. Он точно знает, сегодняшняя ночь принадлежит призракам. Отцу. Обито. Рин. Морино Ибики. Какаши чувствует это, и ему не по себе. Противный липкий холод затаился где-то под ребрами, сломанная рука, уже несколько дней не напоминавшая о себе, ноет и чешется. На дереве за окном монотонно высвистывает какая-то ночная птица. Какаши оборачивается, чтобы закрыть рамы, а когда снова смотрит на дверь, там стоит Райдо. — Ты не призрак, — Хатаке не спрашивает, он просто констатирует факт, и Райдо кивает, не удивляясь: — У тебя не заперто. Я стучал. Это как будто все объясняет, и Райдо придвигает табурет к столу, садится, оберегая правый бок. Он бледен и выглядит в неверном сумеречном свете мертвецом; Какаши наклоняется, протягивает руку и дотрагивается до его лица. Кожа под пальцами теплая, и Копирующий успокаивается. — Еще не мое время, — говорит Райдо. — Не твое. Не Генмы. — А чье? — Хатаке смотрит в прищуренные глаза и вспоминает черные омуты на лице Хаяте, омуты, в которых он тонет, даже когда Хаяте нет рядом. В глазах Райдо — прибрежный песок, твердая сухая земля, выжженая солнцем глина. Что-то прочное. Незыблемое. Вечное. Головокружение проходит. — Кто хочет трибунала? — спрашивает Намиаши. — Никто, — Хатаке качает головой. Его успокаивает проявленный Райдо интерес. — Устав. Без вариантов. Я думаю, дело сольют. Ибики... — он сглатывает. — Это никому не пришлось по вкусу. Райдо опускает веки в знак согласия. — Генма сказал, ты ответишь, если я найду правильные вопросы, — Какаши кладет гипс на стол, упирается грудью в столешницу. — Что значит — правильные? — Ночь призраков, — невпопад говорит Райдо. Какаши вздрагивает. — О чем ты?.. — А о чем _ты_? Несколько секунд они разглядывают друг друга, потом Какаши сдается. — Я ничего не понимаю, — признается он. — А Генма не хочет говорить. Не может. Отсылает меня к тебе. Райдо улыбается краешками губ — впервые за разговор; обветренная кожа вокруг его глаз собирается невесомой паутинкой морщинок. Но все-таки он молчит. Ждет, что еще скажет Копирующий. — Эта связь между вами, — решается, наконец, Хатаке, — это любовь? — Я не верю в любовь, — негромко роняет Райдо. Какаши переваривает полученный ответ. В наступившей тишине слышно, как в комнате тикают часы — новый будильник, купленный взамен разбитого. — Саке? — Какаши смотрит куда-то в шею собеседнику. — Я принес вина, — Райдо оглядывается, наклоняется, прижимая правый бок ладонью. Все еще оглушенный, Какаши достает три чашки. Три — потому что Обито уже здесь, сидит на подоконнике, сдвинув очки на лоб, болтает ногами. — Тогда что это? — Копирующий не оборачивается, пока Намиаши тонкой струйкой цедит вино в чашки. — Во что ты веришь? Ответ Райдо окончательно выбивает его из колеи. — Я верю в воздух, которым дышу, — говорит Райдо. И добавляет, пока Какаши приходит в себя: — Тебе это не подойдет. — Заебись, — не выдерживает Какаши. — А по-человечески вы объяснять умеете? Или ты тоже скажешь, что я не должен задавать вопросы о том, о чем не готов слушать?! — А ты не готов? — рассеянно удивляется Райдо. Какаши остается только скрипнуть зубами и сесть обратно за стол. Только теперь заметив третью чашку, он спохватывается и оглядывается, но подоконник пуст. Какаши смотрит на каплю вина на столешнице и думает, что сойти с ума от таких разговоров все-таки лучше, чем от скуки. — Спрашивай, — предлагает Райдо, делая глоток. — Сегодня я в полном твоем распоряжении. Хатаке сухо смеется и тоже пробует вино — сладкое, с навязчивым привкусом сливы. Ему хочется озадачить Намиаши. И очень не хочется оставаться одному. Призраки никуда не делись. Морино Ибики не отомщен. Хотя Какаши согласен, что Генма поступил правильно. Все, кто видел лицо Хаяте, согласны. — Что у Генмы с Хаяте? — спрашивает Хатаке. — Все, — отвечает Райдо. Он явно считает, что этого достаточно, однако, видимо, что-то в лице Какаши заставляет его слабо улыбнуться и пояснить: — То, что будет нужно Хаяте. Если он верит в любовь, то любовь. — И что, Генма его полюбит, если он этого захочет?! — Какаши резко отодвигает чашку. — Не говори мне, что он может управлять своими чувствами!.. — Чувствами — нет, — Райдо медленно кивает. — Но что ты назовешь любовью?.. Копирующему нечего сказать, и Намиаши заканчивает сам: — Любовь — это когда человек добровольно, охотно и искренне дает тебе то, что тебе нужно. И наплевать, как называет это он сам. — Ты же не веришь в любовь, — протестует Хатаке, но этот беспомощный аргумент разбивается об уверенный взгляд Райдо. — Мне и необязательно, — Райдо доливает им обоим вина. Какаши наблюдает за ним, готовый увидеть насмешку в глазах, выражении лица или жестах, но Райдо серьезен, задумчив и даже, возможно, печален. — Но почему Хаяте? — как-то вдруг поверив, спрашивает Копирующий. — Что за... благотворительность?! Слово срывается у него с языка, и Какаши умолкает, пораженный собственной догадкой. Райдо качает головой. — Я не обещал, что тебе _понравятся_ мои ответы, — произносит он, рассматривая что-то на краю чашки. — Просто он умирает. — И поэтому Генма... — Какаши недоверчиво трясет головой. — Но Генма и ты... я не поверил бы, если бы _он_ мне сказал, — честно говорит он, наконец. — Тебе не кажется, что это обман? Теперь уже Райдо отодвигает от себя чашку — вместе со столом, — привстает, но останавливается, лицо его кривится от боли, и он снова садится, прижимает правый локоть к ребрам. — Обман, — повторяет он, прикрыв глаза. — Да, так. Разумеется. Какаши смотрит на него, не пытаясь даже освободить прижатую столом руку, но видит почему-то Генму. Генму, который в аффекте оставляет только пригоршню горелого мяса от человека, избившего и изнасиловавшего Гекко Хаяте. Генму, который в аффекте ломает Копирующему руку. В аффекте... Райдо рывком двигает стол на себя. — Я же говорил, — он пожимает плечами, лицо его спокойно, но Какаши знает, что ярость в сощуренных глазах ему не примерещилась. — Не все, что кажется тебе чем-то, выглядит так же с другой стороны. О чем бы ни шла речь. — Я понял, — тихо отвечает Какаши. Они молча пьют вино. Третью чашку Райдо доливает до краев и кивает Копирующему на подоконник, мол, поставь, и Какаши ловит себя на мысли, что надеется — это для Обито, не для Ибики. Ночь призраков, да. — Почему ты пришел? — спрашивает Какаши внезапно. Райдо пожимает плечами. — Страшно, — говорит он. Как и Генма, он не мнется и не улыбается неловко, признаваясь в испуге, только смотрит чуть в сторону. — Не время для одиночества сегодня. — Это значит, ты останешься?.. Отчего-то Хатаке замирает, ожидая ответа. — Конечно, — теперь Райдо смотрит прямо на него. — Правда, от меня тебе проку мало, но я — лучше чем никого. — Никогда не замечал, что ты философ, — облегченно смеется Какаши. — Я прагматик, — поправляет Райдо. Он тоже как-то расслабляется, в нем нет больше ни напряжения, ни угрозы, и Хатаке решается еще на один вопрос: — Вы с Генмой — любовники? К его удивлению, Райдо всерьез задумывается и долго вертит в руках чашку, гладит цветную глазурь на выпуклом боку, прежде чем неуверенно сказать: — Наверное. — Наверное?! — изумленно переспрашивает Какаши. — Как это — наверное? — Не все, что кажется тебе чем-то, выглядит так же с другой стороны, — повторяет Райдо. — Спроси у Генмы. Если он ответит так же, то да, мы любовники, — он молчит некоторое время, потом с неприятной кривой усмешкой добавляет: — Кружок по интересам, как же. Какаши качает головой. Так получается, с этим ничего не поделаешь. В Конохе не принято любить мужчин, и кто, кроме Генмы, осмелится заявлять об этом свободно и открыто, а между тем — даже Ибики!.. Даже Ибики. Какаши тошнит, он встает, уходит в ванную, сплевывает, полощет рот, а потом долго смотрит на себя в зеркало. Ночь призраков. Ночь одиночества. Кажется, Какаши знает, что ответит Генма. Еще ему кажется, что он никогда не поймет, как близко надо быть друг к другу, чтобы распространять это странное чувство на других. Он прижимается лицом к холодному стеклу и думает, на какое расстояние Хаяте подпустит Генму. После яркого света ванной на темной кухне Хатаке не видит вообще ничего; на ощупь разыскав в ящике свечу, он зажигает ее и ставит на плиту между горелками. Райдо сидит, подперев голову рукой. У него обветренные губы и бесконечно усталое лицо, но когда он смотрит на Копирующего, в глазах его усталости нет, они живые и светлые, эти глаза. Возможно, гораздо более живые, чем те, что минуту назад Хатаке видел в зеркале. Обе чашки снова полны. Какаши пьет вино, только теперь понимая, что оно настолько же крепкое, насколько сладкое, садится на край стула. Сейчас он почти жалеет о том, что сказал Ируке. Умино не идеал мужчины для Копирующего, но, как говорит Райдо, это лучше, чем никого. Лучше пустой комнаты с посторонними мертвыми звуками. Лучше холодного одеяла и широкой кровати, на которой можно спать даже поперек, но это лишь подчеркивает твое одиночество. Лучше... — Райдо, — спрашивает Какаши, глядя в пол, — ты спишь только с Генмой? Намиаши отвечает не сразу, вытряхивает последние капли из бутылки, крутит в руках чашку. Какаши ждет. Сердце в груди бьется так сильно и гулко, что звуки, кажется, отдаются в голове. — Я думаю, я правильно тебя понял, — выдавливает Райдо, наконец. — Я сегодня не в лучшей форме, но... Какаши тихо смеется, поднимает руку в гипсе на уровень их лиц и встречается взглядом с Райдо. Вино дурманит голову и кипит в паху. — Я рано уйду, — предупреждает Райдо. — Мы успеем, — ухмыляется Какаши. Больше в эту ночь он не думает ни о чем. На следующее утро Райдо снова отправляют в горы. Когда Какаши узнает об этом, у него на мгновение темнеет в глазах, а затем он разворачивается к столу, где сидит Ирука. — Значит, мне со сломанной рукой миссия не положена? — язвительно интересуется он. — А Райдо с распоротым боком — пожалуйста?! — Ваш больничный лист еще не закрыт, Какаши-сенсей, — спокойно отвечает Ирука. — А на Райдо-сенсея больничного листа нет. Какаши смотрит на него, чувствуя себя очень глупо. — Но он же ранен, — уточняет он. — Я... Он хочет сказать: "Я сам видел", но вовремя останавливается. Ируке ни к чему об этом знать. Ошеломленный, даже несколько растерянный, он возвращается домой. На рассвете, когда Райдо собирает по комнате свою одежду, Какаши на мгновение позволяет себе понадеяться, что, может быть, что-то и выйдет из случайного секса — хорошего случайного секса, между прочим. Но Райдо уходит на миссию, и Какаши прекрасно понимает, что после его возвращения придется начинать все сначала. Он вытягивается на одеяле, пристраивает сломанную руку на груди, закидывает за голову здоровую. Мысли упорно возвращаются к тому, что сказал Ирука. К тому, что на Райдо больничный лист не выписан. — Вскользь прошло, — говорит Райдо, когда Какаши ночью дотрагивается до бинтов. Они лежат рядом; Намиаши задумчиво смотрит в потолок, Копирующий разглядывает шрам на его щеке. — Почему у тебя никого нет? — спрашивает Райдо, не поворачивая головы. Ему, к своему удивлению, Какаши признается: — Я не хочу брать на себя ответственность за другого человека. Райдо понимающе молчит — долго, а потом задает совсем другой вопрос: — Отсосешь? Хатаке приподнимается и сползает вниз по кровати, и это достаточный ответ. Прежде чем кончить, Райдо осторожно отстраняет его и издает какой-то странный звук, когда Какаши слизывает белые брызги с его бедер. — Что? — глухо спрашивает Копирующий, прижимаясь лицом к горячей коже. — Ничего, — выдыхает Райдо, но, когда Какаши снова перебирается на подушку, делает нечто, Хатаке удивляющее: целует в губы, напористо и вместе с тем нежно, и вкус вина на его языке перебивает горьковатый привкус спермы. Какаши думает и об этом, лежа поперек кровати днем. Он помнит, как пытается целовать Тензо, но тот отворачивает лицо — вроде бы, невзначай, и Какаши оставляет это, мирится с мыслью, что поцелуи — не для мужчин, однако Райдо, кажется, придает им какое-то особенное значение. Какаши задумывается, не спросить ли Генму, и понимает внезапно, что для этого придется рассказать о сегодняшней ночи. А еще — что Генма, скорее всего, уже знает. ___ — Привет, — говорит Генма. Он стоит у окна, опираясь на локоть Хаяте; солнце просвечивает насквозь тонкую больничную рубашку, и Хатаке кажется, что Ширануи буквально сгорел за последние несколько дней. — Тебя что, вообще тут не кормят? — грубовато интересуется Какаши. Хаяте хмыкает и криво улыбается, словно это хорошая шутка, и бросает быстрый взгляд на Генму, когда тот указывает пальцем на Копирующего: — А ты себя-то в зеркале видел? — спрашивает Генма насмешливо. — С тебя вот-вот маска свалится. Какаши на подначку не ведется, придвигает к себе стул, садится. Ему хочется сказать что-нибудь о явном улучшении состояния Ширануи, но неожиданно в голову приходит мысль, что выписка для Генмы означает трибунал. Он успокаивает Райдо, но кто знает, чем на самом деле это кончится?.. — Сядь, — тихо требует Хаяте. — Ты дрожишь. — Просто холодно, — отвечает Генма, но послушно идет к кровати. Он еле волочит ноги, понимает Какаши, и висит на локте Хаяте, и Копирующий поспешно подхватывает Генму с другой стороны, прежде чем друг начинает падать. Ложится Ширануи уже без возражений, закрывает глаза рукой. Какаши с Хаяте переглядываются, и Гекко раздраженно передергивает плечами. — Сейчас принесу шприц, — говорит он. Генма морщится, но молчит, видимо, ему действительно здорово больно. Когда за Хаяте закрывается дверь, Какаши садится на край постели. Спроси у Генмы, предлагает Райдо. Но как спросишь?.. Какаши думает, что они все умирают. Генма, Хаяте, Райдо. Он сам. Никого не останется. Ничего, кроме имен на мемориале. А он боится спросить, трахается ли Генма со своим напарником!.. — Я сегодня был с Райдо, — признается он, когда след чакры Хаяте окончательно тает, медлит и, будто этого недостаточно, добавляет: — Всю ночь. — Хорошо, — отвечает Генма. Он убирает руку с глаз, улыбается. — Слушай. Принеси мне сенбон, а? — Может, еще свиток с запретными техниками? — огрызается Копирующий. — Я тебе уже один раз навстречу пошел... Он замолкает. Пятьдесят семь швов на груди Генмы свидетельствуют о том, что пошел. Пятьдесят семь швов и три дня комы. Генма улыбается — одними губами. В глазах его стынет такая тоска, что Какаши становится не по себе. — Я не знал, — говорит Генма, — не знал, что так страшно умирать вместе с ним. — Ты о... — Какаши кивает на дверь. Генма прикрывает глаза в знак согласия. — Какого черта?.. Тебе не дадут умереть. — А ему? — Генма снова морщится. — Мы с Райдо дурака сваляли, ага. Так нельзя. Какаши вспоминает вчерашний вечер. Тогда он сказал, что это обман, но сейчас ему хочется возразить Генме, хочется найти какие-то слова, чтобы объяснить, что так — можно... только так. Потому что Хаяте держал Генму за руку. Потому что Хаяте не обходит больше людей по дуге. Потому что... — Завтра, — обещает Какаши. Генма, вырвавшись из своих тягостных мыслей, недоуменно хмурится, и Какаши поясняет: — Сенбон принесу. Сегодня только кунай могу оставить. Генма тихо смеется. — Ты спросил у Райдо? — спохватывается он вдруг. — Все спросил, что хотел? — Я узнал даже больше, чем собирался, — Какаши кривит губы в усмешке. — Почему вы не вместе? — В каком? — Генма приподнимает брови. Какаши не сразу понимает, что он имеет в виду, а когда понимает, начинает злиться. — Почему ты не можешь говорить нормально?! — цедит он сквозь зубы. — Какого черта ты сводишь все к шуткам или загадкам?! Он смотрит на Генму в упор, но Ширануи не отводит глаз, только медленно приподнимается на подушке, упираясь в нее локтями. — Знаешь что?.. — вкрадчиво спрашивает Генма, наконец. — Иди... Он не заканчивает, потому что дверь открывается, и на пороге появляется Хаяте со шприцем в руке. — Вас ни на минуту нельзя оставить, — с упреком произносит он, глядя на них. — Вы точно друзья, или мне врали?.. Генма криво ухмыляется. — Наклонись-ка, — просит он. Хатаке несколько секунд упрямо сидит, выпрямив спину, затем неохотно опускает голову к лицу Ширануи. — Мне больно, и я устал, — признается Генма чуть слышно. — Но я все равно тебя люблю. А теперь кончай злиться, иди и трахни Ируку. Хоть что-то полезное сделаешь, — добавляет он громко и откидывается на подушки, прежде чем Какаши понимает, что ему сказали. Хаяте пошире распахивает дверь и выразительно отходит в сторону. Какаши кажется, если бы не присутствие Гекко, он убил бы Генму. Сам. Своими руками. Спускаясь по лестнице, он мнет в кармане где-то подобранный кусочек каучука и смотрит в одну точку перед собой. Он думает о том, что Морино Ибики он бы тоже прикончил. Ради этого даже стоит освоить запретные техники. После смерти палача Коноха похожа на растревоженный улей. И хуже всего, то, что кажется со стороны пчелами, на поверку оказывается чем-то совсем другим. Другим. Копирующий чувствует, как постепенно укладывается на свои места все, что он услышал с того момента, как Третий оставил его наедине со скованным по рукам и ногам Генмой, ему кажется, что он вот-вот поймет что-то очень важное... и еще — что, возможно, он принимает желаемое за действительное. Трахни Ируку, говорит Генма. И еще говорит, что любит. И Какаши очень хочет знать, что это значит на самом деле. Что такое любовь. Проходя мимо Академии, он бросает быстрый взгляд на тренировочную площадку, но она пуста. У Ируки, если он сегодня здесь, занятия в классе. Трахни Ируку, говорит Генма. Можно подумать, это так легко сделать — и Хатаке снова думает об Ибики и Хаяте. Он знает, он бы так не смог. Не захотел бы — так. Никогда... ...а так, как Генма? Что имеет в виду Ирука, говоря Хаяте, что ему было бы приятно? Что такого он говорит Хаяте, что на следующий день Гекко приходит в больницу? Как удается Генме за несколько дней вернуть Гекко к почти нормальному состоянию?!.. — Эй, привет! Эбису догоняет, идет рядом. — Как рука? — спрашивает он, указывая на гипс. — Болит? — Нет, — Какаши чувствует, как на лицо выползает привычная, до автоматизма отработанная ухмылка. — Только чешется ужасно. — Я бы на твоем месте свернул ему шею, — доверительно говорит Эбису. — Кому? — Хатаке хмурится. Он не уверен, что понимает. Не уверен, что хочет понимать. — Генме, — Эбису пожимает плечами. — Придурок чокнутый, я давно знал, что когда-нибудь он с катушек съедет!.. Несколько шагов они проходят молча, потом Какаши останавливается, смотрит пристально на элитного наставника. — Что... — Иди отсюда, — просит Копирующий тихо, не переставая улыбаться. — Иди. Я и одной рукой тебе морду разобью. — А, — Эбису отступает на шаг. — Я понял. Ты тоже считаешь, что он — герой, да?.. Давай, ударь меня, если хочешь, но я тебе одно скажу: а ты уверен, что все было так, как тебе рассказали? Ты уверен, что этот ваш обиженный не сам все спровоцировал?.. — У тебя всегда было свое мнение обо всем, — Какаши хмыкает, но слова продолжают эхом отдаваться в голове. Добивает его ответная фраза Эбису. — А это не только мое мнение, — говорит элитный наставник. — Не веришь, спроси Асуму. Какаши молча смотрит на него. Он думает, что Эбису не знает ни о Тензо, ни о Райдо. Еще — что скрыть от всех Ируку не получится. И еще — Копирующему на самом деле все равно, что тогда подумает о нем старый приятель. Чего Хатаке не ожидает, так это визитов, и, когда раздается стук в дверь, долгие несколько секунд безучастно сидит, надеясь, что незваный гость уйдет, однако стук повторяется. Какаши неохотно плетется открывать. На пороге стоит Ирука. Когда Какаши распахивает дверь, чунин непроизвольно делает шаг назад. — Йо, — тянет Копирующий без энтузиазма. — Тебе что-то нужно? В этот момент он почти жалеет, что Ирука не умеет огрызаться. В руках Умино — твердая коричневая папка из тех, в которых выдают миссии, но Хатаке помнит про больничный лист. Миссий не будет, потому что этот парень не нарушает правила. А Генма говорит, трахни его. — Я могу войти? — спрашивает Ирука и краснеет, хотя в голосе и на лице его — ни тени смущения. Какаши молча впускает его, пристально разглядывает, привалившись плечом к стене, пока чунин разувается. У Ируки красивая шея. Кадык почти не виден, и за ушами, там, где волосы подобраны наверх, в хвост, растет темный пух, едва заметный на загорелой коже. Иди и трахни его, говорит Генма. У него все так просто. Даже если не получится с кем-то другим, у него есть Райдо. Копирующий знает, что Тензо не станет спать с ним, даже если они сейчас встретятся. Тензо живет настоящим и не станет возвращаться к прошлому. Он зовет Хатаке семпаем. Даже в постели. И он не приходит, когда Какаши увольняют, хотя Какаши ждет. Ирука выпрямляется, смотрит исподлобья. — Проходи, — Какаши машет в сторону кухни. Приглашать Ируку в комнату кажется ему не лучшей идеей. Он не знает, хочет ли он Умино. История со свиданиями выглядит фарсом, особенно убогим в свете того, что об этом известно Ширануи. Копирующему любопытно, какое выражение лица будет у Ируки, если догнать его и обнять, но что-то удерживает его от эксперимента. Может быть, то, что у него сейчас только одна рука. — Хочешь чаю? — спрашивает Какаши, играя в гостеприимного хозяина. Ничего, кроме чая, в доме нет, но Ируке необязательно об этом знать. Чунин, помедлив, кивает. — Как вы себя чувствуете, Какаши-сенсей? — он не смотрит на лицо Копирующего, только на гипс. — О, лучше многих, — уклончиво отвечает Хатаке. Думает он при этом о Генме, но перед внутренним взором почему-то стоит лицо Ибики. — Дай мне, пожалуйста, полотенце, оно у тебя за спиной. Их руки соприкасаются на мгновение, когда Ирука протягивает ему полотенце. Умино краснеет. Какаши все равно. Он думает, что это не имеет значения. Что нужно выгнать этого парня и больше никогда не пытаться завести _такие_ отношения. Каждому свое, и нельзя получить все. Либо ты лучший воин деревни, либо можешь официально трахаться с мужиками... — Зачем ты пришел? — спрашивает Какаши, когда чай разлит по чашкам. — Вряд ли затем, чтобы справиться о моем здоровье. — Я принес вам миссию, — говорит Ирука, показывая на коричневую папку. Какаши приподнимает брови: — А как же мой больничный лист? Неужели ты решил нарушить правила?.. — Не смейтесь, пожалуйста, — неожиданно просит Ирука. — Вы, наверное, на меня сердитесь, но я ведь не могу сделать для вас то, что не делаю для других, даже если... Он осекается. — Даже если что?.. — интересуется Хатаке. — Нет, ничего, — Ирука вцепляется в папку, будто она может защитить его от пронзительного взгляда Копирующего. — Миссия заверена у Хокаге. Он утвердил вашу кандидатуру. — Вот как, — разочарованно тянет Какаши. Что ж, нет нарушения одного правила — не будет и другого. Встречаться с мужчиной — чересчур для преподавателя Академии, да. — И что за миссия? — Здесь все написано, — Ирука неохотно кладет папку на стол. — Наниматель будет ждать вас на распределении завтра утром. Какаши смотрит на него. В тишине время тянется мучительно медленно, и так же медленно краска снова заливает щеки Умино. — Что?! — выпаливает он отчаянно, наконец. Хатаке встает, обходит стол. — Закрой глаза, — приказывает он. Он понимает, что дороги назад не будет. Но отчего-то ему становится очень важно выяснить все раз и навсегда. Наклонившись, он стягивает маску с лица и жадно целует Ируку в губы. Каждой клеточкой своего тела, каждым нервом Какаши ждет реакции, и Ирука вполне оправдывает его ожидания: вздрагивает, задыхается и подается назад. — Какаши-сенсей!.. — выпаливает он, прижимает ладонь к губам и во все глаза смотрит на лицо Копирующего, на рассеченную тонким шрамом щеку. Какаши насмешливо кривится и медленно надевает маску обратно. — Я все понял насчет миссии, Ирука-сенсей, — говорит он, все еще ухмыляясь. — Не задерживаю больше. Он выразительно смотрит на дверь, потом снова на Ируку. Хатаке хочется орать. Вместо этого он улыбается. Ирука встает. Он больше не краснеет, лицо у него белое, как одежды Третьего. Какаши видит в его глазах отчаянную мольбу о помощи, но не собирается на нее отзываться. Он думает, что если Ирука считает возможным для себя ходить на свидания с мужчиной, он сам должен решить, что ему делать с этим поцелуем. Еще Копирующий думает, что теперь по Конохе точно пойдут слухи. — Какаши-сенсей, — повторяет Умино. — Вы... смеетесь надо мной?.. Какаши еще помнит вкус его губ, теплых и мягких, совсем не похожих на обветренные губы Райдо, но в выборе между ними Ирука проигрывает, потому что Райдо, он не боится. Ничего, наверное, не боится. Кроме одиночества. Какаши смотрит на Ируку, но думает о том, что чувствует Намиаши, пока его напарник провожает Гекко Хаяте на тот свет, чем он живет, пока его любовник — "наверное, любовник" — с другим. Ирука спрашивает, смеется ли он. Вероятно, это и вправду очень смешно — делать что-то, не поощряемое деревней, но так необходимое тебе... — Нет, — Хатаке убирает со стола чашки, ставит их в раковину, включает воду. — Я не смеюсь. А теперь иди, у меня дела. Он представляет, как скажет завтра Генме, что с Ирукой ничего не вышло, представляет недоумение в глазах Ширануи, тщательно скрываемое, но все-таки видимое тому, кто знает Генму так же хорошо, как знает его Хатаке. Какаши неприятно об этом думать. Он ждет, когда Ирука, наконец, оставит его одного, придвигается ближе к мойке, чтобы дать чунину пройти. Он чувствует себя неудачником. Все еще чувствует, когда Ирука останавливается у него за спиной, прерывисто вздыхает и внезапно крепко обнимает его за талию. Несколько секунд Какаши просто слушает, как бьется сердце, даже не понимая, чье, потом прикрывает глаза, пользуясь тем, что Умино не видит его лица. — Я люблю вас, Какаши-сенсей, — говорит Ирука. И прижимается щекой к спине Копирующего. Можно плыть по течению или идти против. Какаши думает о Генме, который принимает решение и следует ему, наплевав на все прочее. О Хаяте, который до поры терпит то, что происходит вокруг него. Об Ируке, который стоит сзади. О его словах. О том, как Райдо говорит, что не верит в любовь. — А что такое — любовь? — спрашивает Копирующий. Он думает, что будет забавно, если Ирука сейчас растеряется. — Любовь — это смысл жизни, — убежденно отвечает Умино. Теряется Какаши. Он молча протягивает руку, выключает воду. — Отпусти, — говорит он. — Нет, — говорит Ирука. Через некоторое время он снова подает голос: — Вы сказали тогда про правила, и... я ничего не нарушаю, встречаясь с вами. Устав не регламентирует мою личную жизнь. И... я вам нравлюсь?.. — Нет, — признается Какаши. Теперь Умино отпускает его, отступает на шаг. Когда Какаши оборачивается, Ирука смотрит на него, и глаза у чунина круглые от недоумения и чего-то еще, что Какаши не может определить. В конце концов, ему и не положено. Он знает Ируку гораздо хуже, чем, например, Генму. — Нет?.. — переспрашивает Ирука. — Но тогда... но зачем... но... Он путается в словах и, наконец, беспомощно взмахивает руками. Какаши все еще думает о его словах. Ему кажется, он понимает, что, как и почему делает Ширануи. — Пойдем в комнату? — спрашивает он, приподнимая бровь. — Зачем?! — Ирука не отводит взгляда от его лица. — Потрахаемся. Ирука вдыхает так глубоко и резко, что Хатаке на мгновение решает, что чунина сейчас разорвет; лицо, расчерченное шрамом поперек, яростно и стремительно краснеет, и только на носу остается белая неровная полоса. Какаши с интересом наблюдает за ним. Он ни на секунду не сомневается, что Ирука откажется, вопрос только в том, в какой форме. Какаши думает, что точно знает, что такое любовь. Это то, что у Генмы с Райдо. Все прочее — самоуспокоение и самолюбование. Ирука, наконец, выдыхает и внезапно начинает смеяться — облегченно и по-детски искренне. У Хатаке сводит челюсти. — Что такого смешного я... Ирука не дает ему договорить. — Вы совсем такой, как я себе представлял, — слов Какаши он, кажется, просто не слышит. И он все еще улыбается. — Совсем такой... можно?.. Он тянет руку к маске. Копирующий стоит неподвижно и молча ждет, что будет дальше. Ирука осторожно стаскивает маску, проводит рукой по мягкой редкой щетине на подбородке Хатаке. Он больше не зажимается. Румянец все еще покрывает его щеки, но теперь, когда Умино стоит так близко, Какаши понимает, что это всего лишь реакция организма, тонкая кожа, неглубоко расположенные сосуды. Ирука сам целует его, прикасается губами к губам сначала бережно, потом все настойчивее — и в какой-то момент Хатаке отвечает на поцелуй, мысленно усмехаясь тому, что, похоже, они все ошибаются насчет этого парня. Он _такой же_, как они. Только это ничего не меняет. Какаши чувствует руки Умино, его губы, его горячее дыхание, нежную кожу на шее за ухом. Чего Какаши _не_ чувствует, так это возбуждения. Все его действия машинальны и бесстрастны, он просто механически повторяет то, что работает на другом — на других. Теперь — на других. Любовь, говорит Ирука, это смысл жизни. Если так, жизнь Хатаке бессмысленна. Если так, может ли стать смыслом секс?.. Он не хочет раздеваться перед Ирукой, не хочет демонстрировать свою несостоятельность, но еще больше ему не хочется сейчас идти на попятную, и Какаши позволяет Ируке распутать завязки штанов и запрокидывает голову, закрывает глаза. Думает он о Генме. Ширануи почему-то представляется ему в зеленой больничной рубашке и без штанов, эрегированный член вызывающе торчит под тем же углом, что и сенбон в зубах Генмы. — Иди и трахни Ируку, — говорит Генма в воображении Какаши. — Нечем, — досадливо смеется Хатаке. — Не стоит. Ирука берет у него в рот, и Какаши понимает внезапно, что не хочет этого, что все, что ему сейчас нужно, это двенадцать часов сна, завтрак, который не надо готовить... ...и что, черт возьми, делать с этой штукой, которая упирается ему в голеностоп?!.. Какаши знает, что сам все это начал. Он знает, что отступление равносильно поражению. Но он _не хочет_, и с телом не поспоришь. Ирука останавливается раньше, чем Хатаке отстраняет его, но не поднимает головы, лежит, упираясь лбом в живот Копирующего. Какаши неловко, он чувствует настоятельную потребность извиниться, и только давняя привычка держать язык за зубами не дает пуститься в бессмысленные жалкие объяснения. — Я действительно вам не нравлюсь, — тихо говорит Ирука. В его голосе пополам насмешки и горечи; Какаши закрывает глаза. Он хочет переиграть этот день. Он не станет ссориться с Генмой. Не будет разговаривать с Эбису. Не поцелует Ируку. — Я просто устал, — отвечает он и больше чувствует, чем слышит, как вздыхает Ирука. — Брось, я... Умино приподнимается, наконец, на локтях, смотрит поверх гипса. Хатаке очень странно видеть его на своей постели. На постели, где ночью они трахаются с Райдо, и все проходит отлично. — Я устал, — повторяет Какаши бездумно. Глаза Ируки похожи на глаза Хаяте, такие же темные и бесконечно глубокие, но в них, скорее, не омут, а паутина, и Какаши чувствует, как начинает прилипать к ней. — Мне уйти? — зовет Ирука откуда-то с горизонта. Какаши молчит. Долго. Очень долго. А потом криво, безнадежно улыбается. — Уходи, — говорит он. ___ К Генме Какаши заходит рано утром, чтобы успеть на распределение. Ширануи уже не спит, сидит на подоконнике, привалившись плечом к закрытой раме. — Йо, — Какаши плотно прикрывает за собой дверь. Генма машет рукой, не поворачивая головы. — Дерьмо это все, — говорит он, глядя в окно. — Я себя переоценил. — Хочешь слить миссию? — ухмыляется Копирующий. Генма невесело смеется, вытирает ладонью лицо и вздыхает. — Принес? — спрашивает он. Какаши вразвалочку подходит, садится рядом. Подоконник протестующе скрипит под весом двух взрослых мужчин, пусть даже порядком похудевших за время болезни. Сенбон вколот в жилет Копирующего над левым карманом; Генма сам протягивает руку и выдергивает его, жадно прикусывает и расслабленно откидывается на откос оконного проема. — Спасибо, — благодарит он. Голос у него такой, будто Какаши по меньшей мере спас ему жизнь. — Будешь должен, — парирует Хатаке. Некоторое время они молчат, наблюдая, как над Конохой встает солнце, потом Какаши спрашивает — рассеянно и как бы невзначай: — Что ты имел в виду, когда сказал, что "все равно" меня любишь? Генма улыбается. — Иногда ты бываешь скотиной, — он пожимает плечами. — Между прочим, как у тебя с Ирукой? — Не меняй тему, — Какаши усмехается. — Ответишь, и я отвечу, — смеется Ширануи. Солнце освещает его лицо и плечи, и Какаши внезапно замечает четыре параллельные царапины на его шее, будто Генма пытался разодрать себе горло. — Что это? — вырывается у него. — Бурное воображение, — Генма морщится. — Твоя очередь... и не меняй тему. Какаши вспоминает вчерашний день, вспоминает, как думал вчера о недоумении, что появится — неизбежно — в глазах Генмы, и выбирает наименее болезненную, на его взгляд, деталь. — Он сказал, что любит меня. — Ага, — Генма кивает. Какаши внезапно начинает раздражать это спокойствие, с которым Генма принимает все происходящее. ...не все. Ибики вот не принял. Да. — У меня на него не встал, — говорит Какаши неожиданно для себя. — Ага, — снова кивает Ширануи. — Ты слишком много о нем думаешь. — Что?.. Какаши кажется, что он не вполне понимает, о чем идет речь. — Ничего, — Генма пожимает плечами. В следующий момент здоровая рука Копирующего втыкается в откос рядом с его лицом. Генма вяло приподнимает одну бровь. — Я тебя, суку, прикончу, — обещает Хатаке, наклоняясь к нему. — Что ты имеешь в виду?! Хватит говорить загадками, ты заебал меня уже!.. — Это ты меня пугаешь? — невозмутимо интересуется Генма. — Знаешь, я задыхался сегодня ночью. Было весело. Но Хаяте это не поможет. — О. Чем. Ты? — раздельно спрашивает Какаши. — Об Ируке, — отвечает Генма. — Я могу дать тебе совет? — Ну?! Какаши вспоминает, как Ширануи огрызается на допросе. Кунаи гну, говорит тогда этот ублюдок. Под пальцами Копирующего осыпается оконная побелка. — Дай ему любить себя, — Генма вынимает сенбон изо рта, вертит в пальцах. — Просто не обращай внимания. Пусть любит, тебе-то что? Какое тебе дело до того, как ты к нему относишься, если он готов быть с тобой?.. Некоторое время Какаши молча осмысливает услышанное, затем отталкивается сжатым кулаком и прислоняется спиной к своему откосу. — Знаешь, что? — говорит он задумчиво. — Наверное, мне не очень подходит твоя философия. Вы с Райдо — гребаные психи, точно. Я вам завидую. Но будь я проклят, если понимаю, как вы до сих пор не чокнулись окончательно!.. Когда в палату входит медсестра, Генма с Хатаке смеются — искренне и свободно. Уходит он из деревни с гипсом, а возвращается с лангетой, кое-как примотанной к выпрямленной руке. Локоть болит так, что хочется отрезать проклятую конечность ко всем чертям, и еще Хатаке пошатывает от усталости, но все-таки сразу после сдачи миссии он идет в больницу. В палате пусто. Кровать аккуратно заправлена, стол и пол намыты до блеска. Несколько секунд Какаши смотрит на все это, затем спускается обратно в холл. — Где Генма? — спрашивает он, навалившись грудью на стойку. — Дома, — отвечает девушка, не поднимая головы от регистрационных записей. — Вчера выписали. Да, и, Какаши-сенсей, возмите свой больничный лист там в лотке. Мысленно выругавшись, Копирующий садится на скамью у стены, вытягивает ноги поперек прохода. — Давайте укол сделаю, — медсестра перегибается через стойку со своей стороны. Какаши качает головой. — Тогда зайдите в третью перевязочную. Больничный лист закрыт и подписан. С новой лангетой и с мерзким привкусом обезболивающего во рту Хатаке медленно, нога за ногу плетется домой. К себе домой. Идти к Генме он не видит смысла: три к одному, что там Хаяте, и пять к одному — что Райдо... и есть ведь еще трибунал. Какаши не знает, что ждет Генму. Но иногда ему хочется уметь молиться. Да. Он чувствует чужое присутствие, едва переступив порог квартиры. Тень чужого присутствия. Кто-то уходит буквально за пару минут до его возвращения. Разувшись, Какаши обходит квартиру, останавливается в дверях кухни, смотрит задумчиво на прикрепленный магнитом к холодильнику листок бумаги. "С возвращением", написано на нем. С возрастающим интересом Копирующий приподнимает крышку кастрюльки, и в лицо ему поднимаются клубы ароматного пряного пара от мяса с овощами; рядом на столе — подготовленный для заваривания чай. Какаши чувствует, что голоден, очень голоден, но закрывает кастрюльку и садится на табурет, накалывает палец. — Паккун, — зовет он. — Кто здесь был? Маленькая собачка деловито обнюхивает кухню. — Вечно ты опаздываешь, а потом просишь меня о помощи, — ворчит он себе под нос. — Вы, люди, такие странные создания!.. — Не более странные, чем собаки, — парирует Хатаке. — По крайней мере, нам не нужно лезть друг другу под хвост при знакомстве! — У вас и хвостов-то нет, — соглашается Паккун. Этот диалог повторяется у них из раза в раз, они оба привыкли к нему и друг к другу, и Паккун долго крутит черным блестящим носом, прежде чем неохотно сообщить: — Здесь был тот, кого вы зовете Ирукой-сенсеем. ___ На следующий день Какаши _приходится_ идти к Ширануи. Третий задумчив, но задумчив благожелательно, в нем нет угрозы, и Какаши это отлично чувствует. Вот только судьба Генмы зависит не от Третьего. И Какаши совсем не нравится, что один из тех, от кого она зависит, — элитный наставник Эбису. Проходя мимо Ируки, Хатаке бросает: — Спасибо, — и шагает дальше, не оглядываясь и изо всех сил гоня от себя мысль, что он просто боится обернуться и увидеть, что Ирука _не_ смотрит ему вслед. Копирующий верит Паккуну, но не понимает, зачем Ирука делает это, и это занимает все его мысли, занимает настолько, что, не получив ответа, он стучится в дверь квартиры Ширануи еще раз. Генма распахивает дверь и стоит на проходе, не давая Хатаке не то, что войти, даже бросить взгляд вглубь дома. — Ну? — спрашивает он неприветливо. Какаши смотрит на него. Генма в брюках и водолазке с закатанными по локоть рукавами, без косынки. Одежда висит на нем мешком, пальцы, впившиеся в дверь, кажутся нечеловечески худыми и длинными. Какаши внезапно думает о Райдо, о том, останутся ли эти двое любовниками, пытается представить их рядом, широкоплечего загорелого Намиаши и Ширануи, превратившегося после больницы в собственную тень... ...или в тень Хаяте. Какаши вдруг понимает, почему его не пускают в квартиру. Сунув руку в поясную сумку, он вытаскивает и протягивает Генме маленький свиток. — Что это? — Генма подбородком указывает на свиток, не выражая желания взять его в руки. — Трибунал, — лаконично объясняет Хатаке, добавляет на всякий случай: — Завтра в полдень. Ширануи снова смотрит на свиток, задумчиво кивает. — Будет смешно, если я не приду, — говорит он. — Но я приду. Тебе не придется _снова_ меня конвоировать. Какаши морщится. Все сказано, и он понимает, что лучше было бы уйти, но какая-то непреодолимая сила удерживает его на месте, не давая даже развернуться. — Генма?.. — раздается голос из глубины квартиры. Голос Хаяте. — Иду, — бросает Ширануи через плечо, не оглядываясь. Но Хаяте все равно подходит ближе, смотрит поверх локтя Генмы. — Привет, — он чуть заметно наклоняет голову. — Выглядишь гораздо лучше, чем до миссии. Как рука? Вместо ответа Какаши подтягивает рукав водолазки, обнажая лангету. Хаяте понимающе хмыкает. Он, в отличие от Копирующего, выглядит плохо. Но — _обычно_ плохо. Темные глаза — всего лишь глаза, и Хатаке спокойно отводит взгляд, когда ему надоедает играть в гляделки. — Я пойду, — говорит он. И уходит. Его не останавливают и не предлагают чаю или чего-нибудь покрепче. Дверь закрывается раньше, чем он успевает спуститься на две ступеньки, и Какаши чувствует всплеск чакры. Он думает о Райдо, который говорит, что не верит в любовь. Думает о Генме, у которого с Хаяте — все. О том, что это _все_ — чистый альтруизм, что бы ни говорил об этом Намиаши. И об Ируке. Какаши все еще не знает, куда пристроить признание чунина. А больше — что делать с маленькой запиской на холодильнике. С запиской, поразившей его гораздо больше, чем сам Умино за все их встречи. ___ — Не волнуйтесь, Какаши-сенсей, — говорит Ирука. Он приходит, когда начинает смеркаться, и Какаши впускает его — больше из любопытства, чем из желания видеть. — Не волноваться? — Хатаке ухмыляется и приподнимает удивленно брови. — И о чем же я не должен волноваться? — О трибунале, — Ирука встает и зажигает огонь под чайником. На кухне Копирующего он осваивается очень быстро, и, пожалуй, Какаши это даже нравится. — Все будет хорошо. — С чего бы _мне_ переживать? — Какаши пожимает плечами. — Не меня, вроде бы, судят. — Но вы же друзья с Генмой-сенсеем?.. — Ирука наклоняет голову. — Разве вы совсем за него не беспокоитесь? — Он сломал мне руку, — Хатаке выразительно стучит пальцем по лангете. — О, — кивает Умино. И улыбается. Какаши наблюдает за ним, за его движениями, за выражением лица. — Зачем ты пришел? — спрашивает он, наконец. — Хотел вас увидеть, — отвечает Ирука. — Это "почему", — Какаши ухмыляется. — А _зачем_? Ирука краснеет. — Нет, — упрямо возражает он. — Почему — это потому, что я вас люблю. Он очень легко об этом говорит, словно о чем-то обыденном, привычном. Общепринятом, находит Хатаке подходящее слово. Будто любовь к другому мужчине — что-то само собой разумеющееся. Какаши вспоминает, что Райдо не верит в любовь. И еще — что Райдо же считает, что любовь — это когда другой человек дает тебе то, что тебе надо. ...но Копирующий не знает, что нужно _ему_. ...а Генма?.. Чувствует ли Хаяте себя _любимым_?.. Копирующий себя — нет. Возможно, дело в том, что ему просто не с чем сравнивать. Тензо его не любил. Хатаке смотрит, как Ирука разливает чай. Цепляет пальцем край маски, но не снимает, только оттягивает и возвращает на место. — И ты не боишься нарушать правила?.. — вяло интересуется он. Ирука возбуждает его даже меньше, чем Гай или покойный Ибики, и по сути Копирующему плевать, хочет ли его чунин. _Он_ не хочет. — Я не нарушаю никаких правил, — Ирука слегка хмурится, садится на табурет, ставит локти на стол. — Нет ни одного закона, запрещающего мне встречаться с вами, и ни одного закона, запрещающего мне вас любить. — Ты что, уточнял в архиве? — насмешливо щурится Какаши. — Да, — честно отвечает Умино. Какаши снова теряется. — Зачем тебе это? — спрашивает он, помолчав. — Пейте чай, — Ирука придвигает к нему чашку. — Остынет, будет невкусно. Некоторое время они молчат, затем Ирука нерешительно открывает рот. — Я не понимаю, — произносит он и снова мучительно и ярко краснеет. — Какаши-сенсей... если я вам не нравлюсь, почему вы не прогоняете меня? А если... — он замолкает, не договорив. — Вам просто скучно, да? Копирующий пожимает плечами. Иди и трахни Ируку, говорит Генма. Сейчас Хатаке особенно остро чувствует, что трахнул бы лучше самого Генму. И думает, как странно, что они с Ширануи так и не переспали ни разу. Возможно, потому, что он никогда не решался сказать Генме, что ему это нужно. — Сильно болит? — спрашивает Ирука, показывая на лангету. — Совсем не болит, — Какаши выдает самую позитивную из всех своих ухмылок. — Только устает быстро. В электрическом свете шрам на переносице Умино немного блестит. Неожиданно для себя Какаши протягивает руку и дотрагивается до него, проводит пальцем от одного конца до другого, ощущая выпуклость рубца. Ируку снова бросает в краску, шрам белеет, и Хатаке убирает руку. Трахни его, говорит Генма. Отсосешь, спрашивает Райдо. — Отсосешь? — повторяет Какаши вслух, даже не задумываясь, _что_ и _кому_ предлагает. Ирука на секунду замирает. Не отводя от Копирующего расширенных глаз, он медленно, плавно соскальзывает на пол и оказывается у Хатаке между коленей. Копирующий помнит, что в прошлый раз ничего не вышло, но не останавливает чунина, когда тот развязывает шнурок и лезет руками ему в штаны. Еще он зачем-то стягивает резинку с волос Умино; когда они рассыпаются по плечам Ируки, Какаши закрывает глаза и пытается ни о чем не думать. У Ируки нежные губы и горячий язык. Он не сомневается и не медлит, и в какой-то момент Какаши понимает, что это явно _не первый опыт_ Умино. И еще — что у него стояк. Что бы он там ни думал на эту тему. Ночью он просыпается оттого, что рядом никого нет, и целую долгую минуту думает, что Ируки нет в квартире. Тензо всегда уходит после секса, и Копирующего это не удивляет. Но Ирука здесь. Чунин тихо возвращается с кухни, стоит в дверях, прижавшись щекой к стене и разглядывая лежащего с закрытыми глазами Хатаке, затем чуть слышно вздыхает. — Что? — спрашивает Какаши. — Ты не спишь? — Ирука неловко хмыкает и садится в ногах постели. — Я не хотел тебя будить. В слабом свете уличных фонарей его лицо кажется Хатаке умиротворенным и по-детски открытым. Подтянув к себе одеяло, Копирующий тоже садится, опираясь о подушки. Оба молчат, но тишина не напрягает Хатаке. Ирука улыбается, и незаметно для себя Какаши тоже начинает ухмыляться. — Я мечтал об этом всю жизнь, — вдруг признается Ирука. — Трахнуться со мной? — Какаши недоверчиво смеется. — Быть рядом с тобой, — Ирука глубоко вздыхает и перебирается ближе к нему, ложится, кладет голову Копирующему на бедро, смотрит снизу вверх. — Ты смейся, это ничего. Это, наверное, и правда, забавно со стороны. Я с детства мечтал с тобой познакомиться. Про тебя столько говорили... знаешь, — он краснеет, это заметно даже в полумраке комнаты, — у меня на стене висел плакат с АНБУ. Ну, обычный этот. И я воображал, будто это ты, будто ты смотришь на меня... Какаши приподнимает насмешливо бровь, но не смеется. Нутром, интуитивно он чувствует, что Ирука говорит правду. И, пожалуй, это даже немного пугает Копирующего. — И я совсем не так представлял нашу первую встречу. Разговаривать с Ирукой намного проще, чем с Райдо или Генмой, думает Какаши. Никаких тебе загадок, двойных смыслов и непонятных истин; Ирука не морочит ему голову ни намеренно, ни случайно, он просто рассказывает о себе и о своей жизни. ...И о значении в этой жизни Хатаке. Мысль приходит к Какаши внезапно, и он обрывает Умино на полуслове. — Почему же ты раньше молчал? — спрашивает он. — Ждал, пока я сам обращу на тебя внимание?.. — Честно? — Ирука не задумывается ни на секунду. — Да. Я никогда бы не подошел к тебе сам. Я знаю, кто ты и кто я, знаю, что мне никогда не достичь твоего уровня и не сравняться с твоим положением. Он внезапно садится, упирается руками в колени. — Я надеялся, — говорит он запальчиво, — всегда надеялся. Но не ждал, чего мне ждать?! Кто я для тебя? Один из бесталанных мальчиков на побегушках, чудом выбившийся в преподаватели? Один из тех, кто принимает и выдает миссии?.. — Ирука качает головой. — Я же вижу, как ты относишься к тем, кто ниже тебя по званию. — Почему ты мне все это говоришь? — перебивает Копирующий. — Я не стану тебе врать, — Ирука хмурится. — Даже если... — Даже если что?.. — переспрашивает Какаши. — Даже если мне это будет стоить тебя, — тихо произносит Умино. — Я люблю тебя. Я хочу жить с тобой. Ждать тебя с миссий... Но я никогда не стану тебя обманывать. Я такой, какой есть. Если мои мысли и мои поступки тебя недостойны, тебе лучше не заблуждаться на мой счет. Хатаке молчит, не зная, что сказать. Коротко, неуверенно рассмеявшись, он ложится, закидывает руки за голову, поправляет лангету, впившуюся в ухо. Ирука продолжает сидеть, упрямо глядя на свои колени. И все-таки, именно он сдается первым. — Ты не прогонишь меня? — спрашивает он тихо. — Я могу остаться? Хотя бы до утра? Страшно, говорит Райдо. Не время для одиночества, говорит он. Какаши думает, что думает, но ловит вдруг себя на том, что мысленно считает до ста и обратно. Голова пуста, как выдолбленная тыква. — Нет, — он закрывает глаза. — Не прогоню. Через пять минут он уже спит, и ему снится листок бумаги под магнитом на холодильнике. "Я люблю тебя", написано на листке. И еще — "С возвращением".