Неразлучники

      Тэхен смотрит на проснувшееся солнце со злобой, отчужденностью, проклинает его глубоко внутри. Марает словами воздух, дымом и ядом выпуская в кислород собственную боль, и внутренне кричит. Бьется о грудную клетку, отдает по позвоночнику, и подгибаются ноги. Пальцы тянутся к сигаретам, привычно поджигая и наблюдая за тлеющим огоньком, не вдыхая, лишь сочувственно вздыхая. Тлеют на двоих, истерзанно, под холодным утренним ветром. Мятой не отдает, гранатом уже тоже. Тэхен запрокидывает голову, подставляя беззащитную шею, мол, режь без жалости, чтобы фонтаны крови, как когда-то давно. Омегу выгибает, ранит и терзает, режет перочинным ножом по ребрам, оставляя зазубрины памяти, отравляя внутренности белоснежными остатками. Сигарета выпадает из пальцев, ударяется об чужие перила, кричит красноватыми искрами, выпадая из этой реальности ударом об землю. Тэхен не останавливается, летит на полной скорости, вытаскивает следующую жертву, наплевав, что это Юнги. Выжигает каждую, отправляя в полет на половине, целенаправленно не до фильтра, где горьковатая, но освежающая капсулированная мята. Зубы сводит, пальцы не слушаются, но Тэхен ждет, поджимая пальцы на ногах в теплых полосатых носках. Совсем просто. Полосатые, словно мольба о светлых частях жизни. Бесконечно черное, омега делает шаг назад. Ветер по волосам, перебирая белоснежное, проверяя, не внесезонный ли снег. Теряется, кашляет дымом от последней сигареты, Тэхен тянет ее к губам. Водит фильтром, снова не дышит, издевается и пробует на язык. Отдает горечью и отравой, землетрясением по внутренностям и солнцем в глазах. Омега не успевает подготовиться морально, смотрит на далекое светило, закусывает губу от ненависти. Сигарета опаливает дерево, мучительно кашляет возле правой ноги, Тэхен облизывает губы, закрывает глаза и прижимает ладони к груди. Делает дверь и не спеша открывает, выливая на весь мир собственную грязь, усмехаясь издевательски. — Поставь мне метку, — Глухое, жаркое с холодом по шее, заставляющее резко открыть глаза. Юнги вздрагивает, смотря в глаза омеге, прижимающего инстинктивно, совершенно ледяного от утреннего холода. — Чтобы ты убил его под моим знаменем? Юнги смотрит прямо и уже не сонно, укрывая Тэхена по привычке, ерошит спутанные волосы. Омега его раздирает молчанием, качает головой и встает, цепляясь ногами за спутанное постельное. Альфа провожает взглядом, закрывая глаза всего на мгновение, проверяет время, что комком застревает в горле. Одеяло падает на пол, рычит под быстрыми шагами, наблюдает со стороны за Юнги, хватающего Тэхена за руку, прижимающего к стене. Пальцы скользят по талии, обжигая жаром и отдавая в подарок бешеный стук сердца. Юнги позволяет перевернуться, выгнуться, открывая почти незаметный уже след на шее. Тэхен покорно ждет, закрывая глаза от собственного ужаса. Не вскрикивает даже, когда чужие зубы царапают кожу, прокусывая сразу до крови, рвут ткани, обрывая все нити с прошлым, далеким, солнечным и мертвым. Тэхен царапает чужие руки, взрывает борозды на обоях, собирая их складками и ждет. Отсчитывает секунду и старается дышать, предавая себя ради чего-то безумного, стоящего за спиной, вытаскивающего зубы из прокушенной шеи. — Предательство, — Тэхен шепчет глухо, вздрагивая от легких поцелуев по испачканной коже, запрокидывая голову на плечо Юнги, обмякая в руках. Потому что хочется до безумия быть обласканным, практически как ушедшее тепло угасающего солнца, покрывающегося взрывами, пока никто не видит. Оно, оказывается, страдает не меньше людей. Оно, получается, болеет намного больше. Юнги несет его на кухню, усаживая на стол, и становится между ног, внимательным взглядом сканируя омегу. Никакого узора, кроме уже подсыхающих, робких капель крови и откровенного следа, наливающегося силой, впитывающего запах Юнги, выдавая за свой. — Время полпервого, — Альфа шепчет в висок, целует тут же, старается не испугать и тут же не отпустить. — Зачем ты говоришь мне это? — У тебя был прием на восемь утра. — Юнги гладит по плечу, согревая собой, и закрывает глаза. Тэхен в его руках дрожит легко, улыбается немного печально, но по-новому, белоснежные пряди переливаются в солнечном свете. Откровенно и открыто, новая невинность. — Мой вопрос все тот же. Без изменений, знаешь? Тэхен улыбается, позволяя себе наблюдать за стрелками часов, что идут вальяжно, не спеша, отсчитывая минуты после чего-то. — Знаю. Будет трудно, да? Тэхен смеется уже откровенно, соскальзывает с объятий, привычно включает чайник, поворачивается и склоняет голову. — Никогда не будет легко. Между нами. Возле нас. Никогда, Мин Юнги. — Встречая напротив такую же улыбку. С плеч ворохом сыпятся остатки панциря, что надеялись на восстановление, откровенно желающего задушить в быстрой боли на двоих. Угасающей сигаретой стелется у ног, впечатываясь в линолеум, покорно проникая в ворсинки и медленно умирая в жутком одиночестве под неумолимым светом далекого солнца.