Неразлучники

      Юнги курит нереально много, дышит никотином, пропитав им не только стены и пальцы — собственную жизнь. Ночь субботы как клеймо, один день, чтобы решить ребус сложнее самых сложных математических задач. Просто жизнь, в которой жестокость смешивается ядерным коктейлем с жалостью к самому себе. Сочувствие уже не работает. Альфа закрывает лицо руками, удачно отводя сигарету от волос, вслушиваясь в тишину ночи. В три часа ночи еще совершенно тихо. Юнги чаще всего просыпается именно в это время, доживая с трудом до рассвета. Изредка наблюдает за вернувшимся омегой, тихим мертвецом, практически не издававшим звука шагов. — Иди спать. Надоел тут стоять. Юнги вздрагивает, оборачиваясь и смотря за сонным Тэхеном, вышедшим на балкон в легкой футболке. Начало осени, пронзительный ветер по ночам, Юнги цыкает, надевает на худые плечи собственную кофту. Соскальзывает на деревянный пол под флегматичный взгляд омеги. — И не стоило. — Тэхен тянется за сигаретой, по пути передумывает и касается своих губ, все в ранках. Потрескались и покрылись неприятной корочкой. — Попробовать стоило. — Юнги сразу же тушит сигарету, безжалостно и откровенно, только чтобы не пачкала белоснежного омегу. Тэхен следит за каждым движением, склоняет голову набок. — Неделя заканчивается завтра. Как и твое правило. Юнги хочет сказать многое, выкричать боль и отчаянье, вытрясти с омеги спесь и глупость, резануться об чужие иголки так, чтобы врачи не откачали. Или сейчас же перевеситься с балкона чуть больше, чем следует. Нежелание жить. Боязнь признавать, что он не смог, и то, что внутри Тэхена живет до понедельника. — Ты собрал вещи. — Не вижу смысла оставаться. У нас вряд ли что-то получится после. Проще больше не видеться. — Тэхен становится босыми ногами на кофту, Юнги и не против. Кто-то еще способен чувствовать холод. Альфа не чувствует больше ничего, даже движение легких совершенно незаметно. Словно и не дышит. — Есть еще завтра, — напоминать бессмысленно, Тэхен улыбается мягко, видит в альфе тяжелобольного, помешанного, с которым нужно нежно. — Это тоже не изменит. Прими как факт, что я не передумаю. У всего этого не стало будущего с того момента, как ты начал влюбляться. Как начал думать, что я могу собой заменить твоего омегу. Все было хорошо до того как. — До того как, — Юнги повторяет последние слова, смеется беззвучно, хватаясь пальцами за перила, ерошит каштановые пряди, пропахшие никотином. — Ты глупый, Ким Тэхен, не видящий, что я уже давно отпустил. Еще в тот чертов день на кладбище. Еще раньше, когда смог жить с тобой, спасать тебя от солнца. С того дня, как впустил тебя в свою жизнь, как проводил по тени, закрывая тебе глаза, уберегая от солнца. — Альфа поворачивает голову, на уставшем лице синяки выделяются особенно. — В понедельник ты повторишь свою жалкую историю, озарив своей и невинной кровью стол хирурга. Гранат, который так ненавидишь, теперь будет на твоих руках. Будет стекать по этим самым пальцам. — Юнги хватает Тэхена за пальцы, сжимая до боли, смотря в испуганные глаза. Омега сжимается, замирая, и слушает собственное сердце, внимающее горьким словам с запахом никотина. — Ты никогда не сможешь нормально спать. А по воскресеньям будешь идти к своему альфе на могилу… - Юнги останавливается, усмехается понимающе, пугая Тэхена еще сильнее, пытающегося вырвать пальцы. — Это жертва во имя твоей любви к мертвецу? Бесполезной и холодной, как земля возле их тел? Ты думаешь, что он оценит? — Отпусти, — Омега шипит, впиваясь ногтями в руки Юнги, сдерживая слезы и внутреннюю боль. Построенная плотина рухнуть не должна точно. Тэхен в это почему-то до конца верит. Юнги это читает по глазам, ставшим, как открытая книга, связанная переплетом боли и отчаянья. О, альфа знает, что это значит, умеет распутывать клубки, за неделю научился до совершенства. — Ты бы ему еще вывалил труп моего ребенка на могилу, Ким Тэхен. Как доказательство того, что ты трахался со мной сугубо ради этого. Ты тоже хочешь начать все заново. Хочешь ожить? Вижу, что хочешь. Отчаянно остаешься на балконе, дрожа, но позволяя лучам солнца себя касаться. Меня не обманешь, — Юнги усмехается, кривит рот в подобии, жестоком и бессердечном. Тэхен не выдерживает, вскрикивает, вырывая руку, бьет по солнечному сплетению в одном желании, которое Юнги тоже прекрасно знает. Уничтожить. Убить. Стереть до пепла, а после высыпать из балкона, чтобы даже ветер не собрал за несколько десятков лет. Альфа сгибается, стараясь дышать, ожидая следующего удара, которого нет. Поднимать голову тяжело, но Юнги справляется. Тэхен не ушел, смотрит пронзительно, одним взглядом расчленяет по конечностям, складывая в пакеты собственной ненависти. Черной и непроницаемой, выжигающей до яда, скопившегося во рту. — Тебе кажется, что ты все знаешь, Юнги. Кажется, что только тебя вытрясло и разъело внутри. Всепрощающий и всепонимающий, сам себе провозглашенный гений, — Тэхен выплевывает слова, словно мерзких пиявок, впивающихся в душу. Лучше бы бил, было бы легче. Юнги все еще старается дышать. — Думаешь, что я не понимаю или не вижу твою боль? Но не я ее решение. Я не панацея и не лекарство для начала новой жизни. То, что внутри меня ребенок — всего лишь случайность. Хах, Юнги, ты так отчаянно веришь в чудо, лишь бы не признавать тот факт, что наша с тобой жизнь давно не имеет смысла. Тупой рандом является сценаристом нашей жизни. А ты мне задвигаешь красивые речи. Про счастье воркуешь, словно я пятиклашка с первой течкой, — Тэхен фыркает, поднимает кофту, вытирая от собственных невидимых следов, набрасывает на плечи альфы, затягивая в комнату и закрывая балкон. — Ты убьешь его? — Юнги касается живота омеги подушечками пальцев, скользит под ткань, поглаживая и смотря в глаза. — Я убью его, — тихое, но твердое, обнимая и прижимаясь как можно ближе, словно это еще имеет смысл. — В понедельник я убью его, Юнги. Без вариантов. Тэхен не сопротивляется, когда его укладывают на кровать, заботливо накрывая теплым одеялом. Омега тянет на себя, заставляя лечь рядом, заползти поближе, отогреваясь чужой теплотой. В душе у альфы совсем не осталось живых клеток, только полузадушенная печаль. Наверное, он бы сейчас жалко рыдал в подушку, воя от боли, но почему-то кривит губы в ответ на искреннюю улыбку омеги. Дотягивается до выключателя, тушит свет не только в комнате. Гаснет внутри окончательно. До рассвета доживать не только не хочется. Юнги впервые понимает, почему Тэхен режет вены. В отличие от него, может закончить до конца.       Воскресенье похоже на непрекращающийся кошмар, состоящий из нескончаемых титров. Тэхен с утра готовит завтрак, по-домашнему одет в белоснежную длинную рубашку. Невинность и издевательство. Юнги практически видит разводы крови на пока еще плоском животе. Психика не выдерживает, рисуя кошмары в отражающих поверхностях, скользит по наклонной на полной скорости, врезается в улыбку на чужих губах. Юнги не встает, не убеждает, не говорит ни слова, изредка кивая на нескончаемый поток омеги, которому словно так легче. Альфа прячется среди складок, стараясь слиться, изрезаться ими в процессе, не дожить до завтра, не дать выжить Тэхену. Отчаянное желание сбежать или остаться, не давая шанса уйти омеге. Побыть эгоистом до конца, запереть в квартире, убрав колюще-режущее, все, способное на физический разрыв тканей. Заставить признать и тут же избить до смерти, взять всю вину на себя и с чистой совестью со всем покончить. Тэхен мрачные взгляды читает по-своему, включая фильм и укладывая голову на колени. — Тэг «семейное»? — Издеваешься? — У альфы больше нет сил, шепчет глухо и тихо, по привычке опуская пальцы в волосы, зарываясь поглубже, чудом не рвет, а нежно перебирает. — Почему ты так решил? — Мы пересмотрели все еще в прошлый раз, — Интонация остается ровной, Юнги усмехается грустно. Воспоминания раскадровками с острыми лезвиями. Они тоже способны убивать без остатка. — Тогда может быть детективы? — Тэхен листает ленту с интересом, замирая, когда пальцы скользят по талии. Злость вспышками, тоже помнит такой же вечер из сотни подобных, тот самый, затертый до дыр подсознанием из-за страха передумать. — В такой паре как наша — дети не вырастут счастливыми, — Юнги шепчет тихо, касается живота, ловко встает, садясь на бедра омеге, задирая рубашку, не жалея ткань. Касается губами живота, прижимаясь лбом, отчаянно до дрожащих пальцев. Тэхен приподнимается на локтях. — Не надо, Юнги. Умоляю. Альфа качает головой, поднимая взгляд, от него умереть хочется сразу. Омега не смеет дернуться, хотя влажное и горячее на животе, соленое от боли, смывающее берега. Тэхен чувствует чужую дрожь, холод уничтоженного тела, закусывает губу от вспышек картинок. Бархат родного голоса, нежные касания по плечам, кольцо на пальце, вспышки перед тем, как сесть в машину. Капли крови на капоте, стекающие на прожженный солнцем асфальт. Тэхен задыхается, но не может отвести взгляд, царапая ногтями противный паркет. На лице Его альфы сотни царапин и месиво на виске, выталкивающее из себя гранатовые реки. У омеги помутнение, он кричит, кажется, срывает голос, выгибается от дикой боли внутри, чувствуя, как рушится цепь, и пора захлебнуться кровью. Он должен умереть там же, где и альфа, чтобы быть единым и дальше, за порогом. Противные запахи врачей, шин и взбурлившей крови, Тэхен ползет на осколках, режет ладони, колени, собственную душу, пытается коснуться в последний раз. Альфа улыбается, не успев осознать даже, на красивых губах застывшее счастье, в остекленевших глазах — отражение Тэхена. — Больно. Закрой мне глаза. — Что? — Юнги не слышит шепот, не успевает читать по губам, пугается одичавшего взгляда омеги. — Закрой мне глаза. Сейчас же. Закрой. — Пальцы скользят по паркету, царапая все сильнее. Юнги не мешкает, стонет от впившихся ногтей в плечи, но прохладная ладонь ложится на лицо, закрывая от всего мира. Тэхен под ним дрожит, бьется в сухой истерике, нескончаемом припадке собственной жизни. Белое окрашивается пятнами от царапин и полумесяцев следов. Убирает ладонь спустя минуту, прижимаясь собственным лбом, закрывая ноутбук, спасая от света, давая больше общей темноты. Не говорит ни слова, поднимая Тэхена на руки, укладывая на кровать, на любимые изломы, послушно опускаясь рядом. Омега не отпускает, цепляясь за тепло и чужое сердцебиение, вслушиваясь и убеждаясь, что рядом с ним живых больше. Юнги зарывается носом в белоснежные волосы, пахнущие сейчас больше яблоком, чем гранатом, гладит по спине легкими касаниями. Гипнотизирует зигзагами и кругами на теле, не останавливаясь, даже когда пальцы онемели. Тэхен рядом с ним дышит спокойно, выключившись от нервного срыва, но вздрагивает, успокаиваясь от тихого шепота и поцелуя в щеку. Юнги засыпает под утро, надеясь, что рассвет больше никогда не осветит эту квартиру с собранными вещами и ноутбуком на полу.