Hospital for souls

      Микеле дёргается в своих путах, силясь освободиться, но тщетно. Тонкая, словно для причинения большей боли, верёвка надёжно обвивает всё тело, сковывая любое движение и сильно впиваясь в обнажённую кожу. Руки, заведённые за спину, давно затекли, а неестественно вывернутые суставы ни на минуту не дают забыть о тупой боли, разливающейся от плеч вниз по позвоночнику.       Кричать бесполезно. Не столько из-за кляпа во рту, сколько из-за звукоизоляции на стенах: никто не услышит, кроме него. А ему только и подавай крики: хищная улыбка очерчивает пухлые губы, а тёмные глаза загораются адским пламенем.       Поэтому Микеле молчит и старается как можно меньше шевелиться, чтобы не тревожить ещё не успевшие зажить раны, заботливо прикрытые лоскутами бинта.       Какая ирония: его же мучитель заботится о нём, когда свет берёт верх. Ненадолго, но достаточно для того, чтобы не оставить итальянца истекать кровью до последнего вдоха. Тогда он с застывшим ужасом в глазах освобождает пленника и аккуратно обрабатывает дело своих же рук перекисью, бережно прикладывая к зияющим рваным ранам куски бинта. Но это ненадолго. Из-за кричащей боли во всём теле и затёкших конечностях Локонте не успевает даже сделать шаг в сторону двери. Тьма вновь берёт власть над измождённым телом, заставляя его с яростным рыком впечатывать обессиленного узника в жёсткую постель, а потом...       Потом кошмар повторяется. Он снова раскрывает свежие раны, едва подёрнувшиеся сукровицей, вырывая из больного горла лишь едва слышный хрип, наслаждаясь метаниями тела под собой. Он снова будет кусать так, чтобы Микеле дёргался от нестерпимой боли и начинал вырываться, но он сильнее. И снова тонкая бечёвка на изрезанных ею же запястьях перекинулась через прутья изголовья кровати, фиксируя едва ли не вывернутые из суставов руки над головой итальянца. В такие момент тот забывал о своём собственном «Я». Ему казалось, что не его пациент сейчас в своей личной параллельной реальности, а он сам попал в какую-то извращённую фантазию сумасшедшего автора. Ему казалось, что он вообще не из этого мира. И честно. Он хотел умереть.       Умереть, лишь бы не видеть этих безумных глаз, взгляд которых, поддаваясь тьме, отдавал чистейшим безумием с примесью нечеловеческого желания и похоти.       Умереть, лишь бы не чувствовать этих рук, обманчиво нежных, но причиняющих столько боли. Рук, которые снова берутся за зазубренный нож и вырисовывают на свободном от порезов участке груди очередной замысловатый узор. Звезда? Пентаграмма? Разницы нет. Лишь боль, густым сгустком скапливающаяся на свежей ране имеет сейчас значение.       Умереть, лишь бы не чувствовать, как горячая плоть проникает внутрь, кромсая и заставляя вырываться сильнее, за что обязательно последует тяжёлая пощёчина, болью отзовущаяся в шейных позвонках: слишком часто такое происходит, чтобы связки оставались равнодушными.       Умереть, лишь бы не слышать собственных хриплых стонов в ответ на каждую жёсткую фрикцию. В висках гулко стучит густая кровь, напоминая, что она ещё есть в организме, что она пока держит в нём жизнь.       Но лучше умереть.       Микеле тысячу раз проклял тот миг, когда сам для себя решил помочь этому одержимому собой же писателю. Человеку, который создал собственную Вселенную, затянувшую каким-то непостижимым образом его в свои сети и не отпускающую ни на минуту. Он ослаб. Настолько ослаб, что в сознательном состоянии только и может, что с ужасом смотреть на жуткие раны, покрывающие тело Мике. Настолько ослаб, что уже даже не хочет сопротивляться, позволяя тьме брать над собой верх всё чаще и чаще.       Локонте честно пытался разобраться в том, что творится в голове этого человека. Все его фантазии, жуткие страхи и невысказанные желания слились в один большой тугой комок, распутать который без помощи его обладателя не представлялось возможным. Ни один, даже самый опытный, психиатр не смог бы сказать, что у этого человека вообще была предрасположенность к столь сильному психическому расстройству. Ни один знакомый этого человека не сказал бы, что он давал повод думать о нём, как о психопате с аморальными антисоциальными наклонностями. Да, писатель со своим хаосом в голове, но явно без маниакального желания истязать тех, кто ему дорог. И ладно бы истязать чисто психологически, отгораживаясь ото всех. Нет. Истязать физически. Получать удовольствие от вида струек крови, сочащейся из очередной раны на стройном теле. Биться в экстазе, когда это самое тело вздрагивает под тобой от неминуемой боли и просит, чтобы ты прекратил. Почти садистское удовольствие. Власть. Обладание.       Микеланджело честно старается привести его в чувство. Вызвать в нём хоть на час его светлую сторону, того запуганного собственными мыслями и провалами в памяти писателя, чтобы закрепить его в теле. Чтобы прекратить эти мучения.       Мужчина с тёмными глазами кончает, глухо рыча и вгрызаясь зубами в шею итальянца, оставляя очередную кровоточащую метку. Локонте вздрагивает, когда изрезанной кожи касается сквозняк: выветривает запах пота и крови, от концентрации которого воздух можно трогать руками. Курит.       – Флоран, - едва срывается с пересохших потрескавшихся губ. Очередная попытка. – Отпусти меня.       Молчит и выдыхает через нос сизый дым, который тонкой струйкой вытягивается на улицу через приоткрытую форточку.       – Отпусти, - сипло и неуверенно. – Я помогу тебе, только отпусти.       – Основание, - резко разворачивается, впиваясь взглядом в истерзанное тело. – Хоть одно основание, которому я должен поверить.       Микеле на несколько секунд теряется, разглядывая лицо своего мучителя. Глубокие тёмные тени залегли под глазами, делая человека похожим больше на монстра, нежели на скромного писателя в жанре «триллер». Глаза лихорадочно блестят в полутьме: зрачки расширены настолько, что невольное сравнение с чёрной пропастью не кажется таким уж печатным шаблоном. Они пусты и глухи к мольбам. И они смотрят в самую душу, заставляя выворачиваться наизнанку, вытаскивать на поверхность сознания все страхи и ночные кошмары. А ещё. Эти глаза мертвы в плане человечности. Это глаза вечно голодного зверя, который, едва отдышавшись, вновь кидается на свою игрушку. Ему нравится. Нравится эта игра.       – Я обещал помочь, помнишь? – Локонте упорно продолжает взывать к отголоскам разума писателя.       – Откуда мне знать, что ты не побежишь в ближайший полицейский участок? – презрительно выплюнул Мот, туша окурок в переполненной пепельнице. Сколько они уже здесь?.. Кажется, вечность.       – К чему мне это? – дёргается Микеле, настраиваясь на спокойный разговор. Должно получиться. Нужно отвлечь этого зверя, возможно, он выпустит того, другого, сидящего глубоко в подсознании и не желающего бороться.       – Я убил троих людей, - голос становится похож на низкое кошачье рычание.       – Нет, - тут же вырывается у Локонте, и он резко закусывает губу. Зря.       – Что? – Флоран на секунду растерялся. На секунду в глазах мелькнуло понимание. Но лишь на секунду.       – Ты никого не убивал, - Микеле понимает, что нашёл правильный путь в глубины подсознания и намеренно медленно проговаривает эту фразу, пристально глядя в агатовые глаза приближающегося человека. – Все живы. И я буду жив, если ты отпустишь меня и позволишь помочь.       – Ты лжёшь! – хлёсткая пощёчина обжигает щёку неприятным чувством, словно по исполосованной порезами и царапинами коже провели наждаком.       – Зачем мне лгать тебе? – итальянец сплюнул вязкую кровь и вновь поднял глаза на мрачное лицо насильника. – Они все живы.       Флоран растерялся. Всего мгновение. Лицо расслабилось, руки обессилено повисли плетьми вдоль обнажённого тела. Писатель осел на краешек кровати и зарылся пальцами в отросшие тёмные пряди, сдавливая так, словно хотел заживо снять с себя скальп.       – Фло?.. – осторожно позвал Микеланджело, приподнимая голову. Затёкшие мышцы шеи отозвались яростным протестом, скручиваясь в очередном болезненном спазме, но мужчина стоически проигнорировал это чувство.       Брюнета трясло. Крупная дрожь охватила сильное тело. Локонте не на шутку испугался, услышав тонкий всхлип. Истерика здесь была вообще ни к чему. Он хотел вытянуть сущность Флорана на поверхность, а не доводить и без того измученного писателя до состояния, когда ему понадобится смирительная рубашка и изоляционный блок для буйных в психиатрической лечебнице.       Взгляд тёмных глаз просветлел, зрачки резко сузились, и привычный ужас осознания мелькнул в их глубине. Рваными движениями Мот стянул верёвки с тела доктора и потянулся к бинтам на тумбочке, но дрожащая рука, перехватившая его запястья, не дала прикоснуться к медикаментам. Флоран недоумённо поднял взгляд на ослабшего Локонте и тряхнул головой, показывая, что не понимает.       – Фло, ты должен сконцентрироваться, - терпеливо пояснил психолог. – Вспомни, как я учил тебя цепляться за точку сознания, пожалуйста, Фло. Иначе ты опять исчезнешь.       Сиплый голос долетал до воспалённого сознания, как через слой ваты. Мот силился осознать сказанное, найти константу, но злой хохот, буквально раздирающий подкорку на куски, не давал такой возможности.       – Слушай! – Микеле, видя, что Флоран вот-вот потеряется в лабиринте самого себя, схватил того за плечи и резко встряхнул, заставляя смотреть на себя. Порывистое движение отозвалось вспышками боли во всём теле, но Локонте проигнорировал это: если писатель не придёт в себя сейчас, будет во много раз хуже. – Слушай меня, Мот, чёрт тебя дери! Сконцентрируйся на моём голосе! Флоран!       Брюнет тяжело дышал и с трудом понимал всё происходящее. Громкий визгливый смех в голове внезапно захлебнулся, замолкнув на мгновение, и Мот услышал. Карие глаза широко распахнулись и зацепились за бледное пятно напротив. Оно медленно приобретало очертания, меняясь, становясь белым, как мел и испуганным до мелко дрожащего подбородка лицом Микеле Локонте. Флоран неуловимым движением сгрёб громко вскрикнувшего итальянца в охапку, прижимая к груди, и вдохнул запах тёмных волос. За сильным – пота, крови и налипшей грязи – слышался едва уловимый запах самого психиатра – тонкий, похожий на густой травный в погожий день за городом.       Француз глубоко дышал, не обращая внимания на поползновения тела в своих руках. Локонте было неудобно и больно, он пытался прижаться так, чтобы кровоточащие раны не слишком сильно саднило, но не пытался вырваться, ведь писателю это нужно.       – Всё хорошо... – через какое-то время выдохнул Мот и разжал руки. Мике бессильно опустился на кровать и прикрыл глаза. Дыхание итальянца было рваным, некоторые порезы на теле и не думали переставать кровоточить. Фло не на шутку испугался. – Господи, неужели это всё я?..       Мужчина быстро схватил с тумбочки вату и перекись, смачивая второй первую и склоняясь над мелко дрожащим Микеланджело. Тот не нашёл сил даже, чтобы поморщиться от покалывающего ощущения на теле. Лишь слабо мотнул головой в ответ на аккуратные действия Флорана и приоткрыл глаза, наблюдая за испуганным лицом француза.       – По-хорошему, - пробормотал он, сдерживая шипение, когда вата прошлась по глубокому порезу на животе, – я должен сдать тебя со всеми потрохами в лечебницу.       – Но?.. – Флоран не осмеливался смотреть в тёплые глаза. Боялся увидеть там ответ, который не готов был услышать.       – Но я никогда не отступаю от того, что поклялся закончить, - решительно проговорил итальянец, приподнимаясь на локтях. Суставы отозвались тупым ноющим чувством. – И я заставлю тебя выбраться из этого ада.       – А если я убью тебя до того, как ты вытащишь меня оттуда? – Мот дёрнулся от загробной интонации собственной фразы.       – Тогда ты напишешь ещё одну потрясающую книгу.       – И о чём она будет? – француз горько усмехнулся, наконец-то, встречаясь глазами с психиатром. В светло-карих глазах плескалась усталость и обречённость.       – О том, как ты убил любовь всей своей жизни, - без запинки ответил Микеле. В глазах мелькнуло веселье. – А потом можешь отправляться за мной. Если это единственный способ спасти тебя, я согласен умереть.       Короткий поцелуй в губы не дал права не согласиться.