Hospital for souls

Автор предупреждает: его самого колотит от написанного, потому что в жизни бы он не стал совершать такого. Более того, автор даже мыслей таких за собой не замечает (редко, может быть, но не настолько жестокие). Автор пишет работу в моменты, когда действительно сильно ненавидит себя. Здесь вообще слишком много автора. А ещё в жанры добавилась «Мистика». Как-то без неё уже никак, слишком реальный, с точки зрения психиатрии, образ получается. Большая часть главы написана в больнице. Обстановка располагает. Даже не знаю, стоит ли извиняться за это. P.S. Писать в планшетике неудобно, прошу прощения за возможные ляпы и отпечатки. При вычитке могла не всё заметить.

      Дом. Кухня, привычная деревянная столешница, по другую сторону которой сидит его давняя знакомая, девушка с чудным голосом и бурной фантазией, – Маэва Мелин. Она что-то рассказывает о своём очередном путешествии в страны далёкой Азии, о божествах, о людях, которые так не похожи на европейцев. Эва усердно жестикулирует и улыбается, когда Флоран, готовящий чай, вставляет забавные замечания и переспрашивает, якобы не услышав, чтобы специально позлить эмоциональную подругу.       – Фло, а как дела с твоей книгой? – интересуется она, когда в её руки попадает чашка с горячим напитком. – Когда планируешь напугать парижан очередным мрачным сюжетом?       Мужчина хмыкает, присаживаясь сбоку от Маэвы, и обхватывает ладонями свою кружку. Несколько секунд он обдумывает, что сказать, после чего произносит:       – Сейчас...работа идёт туго. Ты же знаешь, что я пишу тогда, когда моя левая пятка того захочет, а сейчас она требует лени. Считай, что у меня творческий кризис.       – В жизни не поверю, - фыркает Эва, делая глоток и пристально глядя на отрешённое выражение лица писателя. – С каких это пор у тебя разногласия с фантазией?       «С фантазией всё настолько хорошо, что она со мной разговаривать начала», – мрачно думает Мот, но вслух он этого не произносит. Маэва – девушка хоть и волевая, но на подобные признания вряд ли сможет реагировать адекватно.       – Фантазия цветёт и пахнет. Но сорняк-лень решил немного её...усмирить, - улыбается Флоран.       – Ты себя хорошо чувствуешь? – девушка чуть наклоняется и прикасается пальцами ко лбу Мота. – Вид у тебя какой-то...как будто завтра на эшафот поведут.       – По-моему, в работе я всегда так выгляжу, - устало улыбаясь, выдыхает мужчина. – Знаешь же, что сутками могу не отрываться от терзания ноутбука и собственной головы.       – А как же творческий кризис? – ехидничает Мелин, делая ещё один глоток чая. – Или ты разрываешься между многотонной ленью и желанием свернуть горы?       – Что-то вроде того, - кивает Флоран. – Ну, а у тебя что нового, помимо твоего очередного путешествия в Азию?       Отвлечь девушку от неприятной темы слишком легко: она сразу же начинает говорить о своей жизни, о предстоящей работе со студией звукозаписи, о новых стихах, которые она уже несколько дней вынашивает в голове, но, когда вспоминает о том, что их нужно записать, рядом не оказывается ни бумаги, ни ручки.       Флоран внимательно слушает, задаёт много вопросов, но постепенно начинает ощущать, что мир перед глазами искажается, меняется в своих образах и становится похожим на расплывчатые контуры причудливых картин Дали. Мужчина гонит от себя эти образы, цепляясь краем сознания за мысль о том, что неплохо было бы приготовить хоть какое-то подобие еды, ибо организм уже устал питаться кофе и чаем, изредка – фруктами или печеньем.       – Помочь? – участливо интересуется Маэва, наблюдая, как Флоран залезает в холодильник чуть ли не полностью, выуживая из него ингредиенты для рагу.       – Чувствую себя сыном при заботливой мамочке, - фыркает Мот, ощущая, что потерянность и отрешённость отступают, а сознание выкристаллизовывается.       – Думаю, мадам Мот не будет против, если кто-то не даст тебе умереть с голода, пока ты весь в работе, - шутливо парирует Эва и забирает из рук Флорана пакеты с овощами. – Вообще, честно говоря, удивлена, что в твоём холодильнике что-то есть, и это что-то – свежее, а не покрывшееся слоем доисторической плесени.       – Исключительно в честь твоего визита сделал уборку, провёл ревизию в холодильнике, вынес мусор и закупился продуктами, - хмыкает писатель, доставая с подложки кусок мяса.       – Может, стоит наведываться к тебе чаще? – девушка отходит к раковине, чтобы помыть овощи. – Тогда и чисто у тебя будет, и есть начнёшь нормально, а не в критический момент прилипания живота к позвоночнику.       Флоран тихо смеётся и вытягивает из подставки нож для разделки мяса. Мелин встаёт напротив него и достаёт другой, принимаясь за нарезку овощей. Они говорят обо всё и ни о чём: Маэва рассказывает об очередном быстро закончившемся романе, Флоран вставляет язвительные комментарии, касающиеся поступков и слов её несостоявшегося парня, за что получает несколькими кубиками кабачка прямо в лоб. Мужчина вслух справедливо рассудил, что кидаться продуктами, в особенности мясом, - истинное расточительство, и с чопорным видом принялся за дальнейшую разделку куска. Девушка смешливо фыркнула и потребовала аналогичного отчёта от писателя. Тот притворно повздыхал, а потом выдал:       – Маэва, какая к чертям собачьим, девушка? О чём ты? С моим-то графиком работы... Мне либо нужна та, у которой терпения, как воды могло бы уместиться в Большом Каньоне, либо такую же фанатку своего дела со схожим режимом активизации деятельности. В ином случае бедная мадмуазель или психанёт, встречая только игнорирование и совершенно несовместимый с жизнью распорядок дня, или попробует меня похоронить, справедливо рассудив, что, если я не реагирую на её присутствие, я умер, а пальцы набирают текст по инерции.       – Всегда знала, что с фантазией у тебя всё в порядке, - смеётся Эва.       Флоран пожимает плечами и откладывает нож, чтобы вымыть руки и достать кастрюлю. Он продолжает улыбаться, когда девушка тихо мурлычет себе под нос очередной придуманный, скорее всего, только что мотив, включает плиту и ставит на неё посудину.       – Скажи честно, - раздаётся за его спиной. – Когда ты последний раз ел что-то существеннее чая?       – Вчера я съел яблоко, - цокнув, отвечает Мот, забирая со стола доску с нарезанными кусочками мяса и скидывая их в кастрюльку.       – О, потрясающая диета, - притворно-строго произносит Маэва. – Возьму на заметку, глядишь, скину пару лишних кило.       – Куда тебе? – Флоран оборачивается и оценивающим взглядом смотрит на смутившуюся девушку. – Я бы тебя наоборот откармливал. Не понимаю, о чём твои мужчины думают.       – Ну, это у тебя я вызываю желание только накормить меня, - тихо бурчит Эва, не обращая внимания на очевидно коварную ухмылку Флорана. – Не все, знаешь ли, головой до конца мыслят.       – Лучше бы кормили, - закатывает глаза писатель и, убавив мощность плиты, возвращается к столу.       Он перегибается через него, чтобы подтянуть к себе помидоры, которые Маэва не успела порезать. Слышит, как девушка вновь начинает ему рассказывать о чём-то: слышит, слова доходят до мозга, но он не может их анализировать. Как будто какая-то невидимая стена отгораживает ту часть разума, что отвечает за принятие и переработку полученной информации. Флоран чисто автоматически подтягивает к себе овощи и цепляется взглядом за лежащий перед ним нож. На лезвии – красноватые разводы, оставшиеся после разделки мяса. Они подсохли, кажется, даже въелись в сталь, из-за чего нож отливает едва заметным красным светом.       Перед глазами у Мота – дымка. Он снова чувствует, что сознание уплывает, его заволакивает густым туманом, в котором тяжело сориентироваться: он поглощает все предметы вокруг мужчины, тянется щупальцами к нему, окутывает, почти обнимает. Писатель ощущает холодные щупальца на своём горле; из-за их прикосновений дыхание сбивается, а в горле ощутимо давит, заставляя постоянно сглатывать.       Туман не трогает только клинок. Наоборот, в этом причудливом колыхании он выделяется особенно сильно, словно, кроме этого предмета, очертаниями, формой и весом не обладает ни один другой. Мужчина медленно тянется к ножу и прикасается к рукоятке кончиками пальцев. От этого по нервам бежит мелкая дрожь, которая искрами проносится по всему телу и оседает в голове, рождая там чувство непонятного предвкушения и удовлетворения. Но это пугает: писатель продолжает водить пальцами по ножу, касаясь острия лезвия и возвращаясь к прочной рукояти, на задворках сознания что-то не своим голосом начинает орать о том, что всё это – ненормально. Флоран совсем немного начинает понимать, что он не должен...не должен предвкушать, ведь он – не убийца, не садист, не...       Мысль теряется, когда пальцы уверенно обхватывают нож, а от ладони по руке скользит немыслимое острое возбуждение, словно холодная сталь – единственное, что может принести ему счастье. Как будто оружие способно разом решить все проблемы: и избавить от надоедающего редактора, и заставить замолчать собственного назойливого агента, и даже, наверное, заставить капризную музу работать, в прямом смысле найдя идеи для воплощения их в книжной реальности.       Крупицами сознания Флоран боится, но это теряет смысл, когда он поднимает голову и видит Маэву: девушка что-то щебечет, не обращая на него должного внимания, машет руками, усиленно жестикулируя. Мужчина мрачно и тяжело улыбается: она прекрасна в этом красном отсвете, который начинает ломаться и расползаться более тёмными пятнами. Они, «попадая» на Мелин, скатываются по шее, стекают со лба на виски и щёки: девушка словно покрыта густой тёмной кровью. Взгляд писателя чернеет и стекленеет, он вновь смотрит на доску перед собой и берёт во вторую руку помидор. Тонкая кожица едва ощутимо натягивается под давлением острого лезвия, поддаётся напору и лопается, выпуская наружу мякоть и сок. Флоран сдавливает овощ в руке, буквально выжимая из него внутренности, с нездоровым удовлетворением наблюдая, как они растекаются по его пальцам и с тихими шлепками падают на разделочную доску.       – Фло? – осторожно зовёт Маэва, обрываясь на полуслове, когда видит, что друг на неё не реагирует от слова совсем и делает что-то немного странное. – Чем тебе не угодил этот томат?       Мужчина поднимает голову, и Мелин едва сдерживает вскрик: на лице, что она знала до мельчайшей морщинки и в самых его различных эмоциональных состояниях, нет ничего знакомого. Она видит того же человека, но это не он. Девушка поражённо моргает, отмечая глубокие, почти чёрные, тени вокруг глаз, и сами глаза – пустые, безжизненные, похожие на два чёрных бездонных колодца, в которых не таится ничего хорошего. Маэва тонет в этом взгляде, не в силах прервать эту пытку. Её начинает ощутимо трясти, когда Флоран внезапно улыбается, но улыбка эта – искусственная настолько, насколько вообще возможно: это даже сложно назвать оскалом, потому что губы, обнажившие плотно сомкнутые зубы, не двигаются, замерев в одном положении. А всё лицо являет собой застывшую маску с пустыми провалами глаз, в которых вспыхивает чистое безумие.*       Флоран буквально кожей чувствует исходящий от Маэвы страх, и он упивается этим чувством, как обычный человек упивается отдыхом после тяжёлого рабочего дня: это своеобразное облегчение, источник новой энергии – он толкает дальше, заставляя действовать решительнее. Мужчина медленно начинает огибать столешницу, подходя ближе к девушке: воздух вокруг неё едва заметно рябит, искажает картинку, но Флоран видит, как меняется её выражение лица с поражённо-испуганного на паническое: в глазах читаются мысли о бегстве, спасении и...какая-то мимолётная – о помощи самому Моту.       Тонкий нож, которым Маэва орудовала всё это время, выпадает из дрожащих пальцев и с лёгким звоном падает на пол. Девушка отступает медленно, пытается достучаться до внезапно переменившегося друга, но тщетно: безумная гримаса не сходит с его лица, а пальцы правой руки до судороги сжимают остро заточенный нож. Девушка понимает, что не сможет уйти, когда упирается спиной в стену, а мрачная тень с неживыми глазами нависает над ней, не издавая ни звука.       – Бери.       Маэва дёргается, чувствуя, как между рёбер ей упирается тонкий кончик ножа, и опускает взгляд. Лезвие отливает красными разводами, которые искажают её собственное отражение.       – Бери, - властно. Давление усиливается.       – Фло... – девушка вскрикивает, когда лезвие прорывает ткань кофты и царапает кожу. – Не надо.       – Я сказал, - прямо перед глазами опускается лицо, покрытое чёрной тенью, – возьми нож!       Мелин всхлипывает и дрожащей рукой забирает клинок. В голове болезненно пульсирует мысль о том, что нужно обороняться и бежать, куда глаза глядят, пока ещё есть возможность, пока её...пока Флоран так опрометчиво даёт ей в руки то, чем она в состоянии защититься. Но девушка понимает, что не сможет поднять руку на друга. Даже ранить... Пусть сейчас он и не похож на себя вовсе, но она не в силах так поступить с этим человеком.       Мужчина резко хватает её за другое запястье, рывком задирает рукав, обнажая запястье с едва заметным рисунком вен, и почти ласково проводит кончиками пальцев по тонкой коже. Он ощущает дрожь, которая прошибает девушку от его прикосновений, видит, как её тёмные глаза наполняются слезами, – и он счастлив. Ему нравится это подчинение, эта власть над человеком, загнанным в угол и делающим свои последние глотки кислорода.       Второй рукой он крепко перехватывает ту, в которой Маэва держит нож, и, управляя девушкой, как марионеткой, подносит лезвие к обнажённому запястью. Мелин испуганно отшатывается, больно ударяясь затылком об стену, и вскидывает умоляющий взгляд на безумное лицо Флорана.       – Нет, Фло...       Мот низко смеётся, почти рыча и срываясь на хрипы.       – Ты не должна жить. Ты такая же, как они.       – Кто? – девушка дёргает руками в попытке освободиться, но тщетно: хватка стальная.       – Он говорит, что все вы – убийцы. Вас поглотила Тьма, вы никогда не станете прежними.       Флоран видит перед собой не свою подругу, а чудовище, которое в любой момент может броситься и разодрать в клочья. Чёрные глаза выдают их с головой. И это – одно из них.       – Фло, да мы с тобой с пелёнок друзья, о чём ты? – Маэва сипит от переизбытка эмоций и едва ли не оседает на пол, крепко зажмуривая глаза, лишь бы не смотреть вновь на застывшую маску перед собой. – Мы же с тобой всегда вместе, даже ветрянкой болели хором.       – Режь.       Запястья вспыхивают болью от пальцев, сомкнувшихся на них, словно наручники: Маэва дёргается, пытается оттолкнуть от себя лишившегося разума мужчину, но не может, она слишком слаба, чтобы скинуть с себя эти руки и убежать.       Нож летит на пол, едва не задевая стопу Маэвы. Ослабевшие пальцы заметно дрожат и немного немеют. Мот отпускает одно запястье, молниеносным движением опускается, чтобы поднять клинок, и вновь вкладывает его в ладонь всхлипывающей девушке.       – Ты сделаешь это сама. Режь.       Мелин даже с трудом различает привычные нотки и интонации голоса: перед ней какая-то озлобленная и совершенно чокнутая копия её давнего друга. Девушка не может, не хочет, не должна верить!       – Режь! – голос переходит в низкое угрожающее рычание, от которого волна липкого страха разливается от затылка ниже по спине.       Маэва дрожит, слёзы бесполезным потоком льются из глаз, а одно запястье, зажатое в стальной хватке, начинает болезненно пульсировать.       – Отпусти меня, Фло, я никому не...       – РЕЖЬ!       Девушка дёргается, как от удара, и крепко зажмуривается, мечтая лишь об одном: чтобы сознание покинуло её, а очнулась бы она дома на своей кровати, а не на кухне этого человека.       По руке скользит новая боль: разрывающая изнутри, вспарывающая сосуды и выпускающая из них кровь. Маэва кричит не своим голосом и в безотчётной панике бьётся в руках Флорана, всеми силами отталкивая его от себя, но в результате лишь оказывается прижата к стене грузным телом, и очередная полоса боли разрывает сознание. Мелин понимает, что нож всё ещё зажат именно в её ладони, но режет её Флоран, стиснувший свой кулак поверх её онемевших пальцев.       – Флоран, отпусти!       Снова мечется, не замечая, как на её одежде, на рубашке Фло, на полу расцветают алые капли крови, быстро текущей из разорванных вен. По предплечью разливается густая боль, от которой девушка кричит и дёргается, словно бабочка, запутавшаяся в хитросплетении тонкой паутины.       – Никто, - полоса.       – Из вас, - ещё одна.       – Не должен, - широкий разрез пересекает четыре других.       – ЖИТЬ! – лезвие впивается глубоко в плоть, добирается до кости с глухим стуком и немного отклоняется, усиливая течение крови по руке.       Флоран испытывает истинное наслаждение, наблюдая, как тонкое тело в его руках бьётся всё слабее в попытке уцепиться за крохи угасающей жизни; его завораживает вид алой крови, которая раскрашивает всё вокруг, стекает на пол тонкими струйками, оседает на стене, на одежде, на коже, лице... Мот отбрасывает нож в сторону и отпускает Маэву, которая обессилено обмякает на полу, прижимая изувеченную руку к груди. В опустевших глазах мелькает укор, но и он гаснет, когда грудь девушки в последний раз содрогается и больше не поднимается.       Флоран заходится жутким смехом, видя, как лужа крови, постепенно растекаясь по полу, достигает его ног. Он чувствует пока истинное тепло от неё: она ещё не успела остыть, хранит в себе крупицы жизни, которая так быстро покинула тело Маэвы. Мужчина садится на корточки, опускает кончики пальцев в мягкую жидкость и поднимается, заворожено глядя, как она причудливо переливается, охваченная дымкой. Он отходит к столу и опускается на стул, в полном отрешении проводят испачканными пальцами по собственному лбу.       В этот момент лишь животное удовлетворение владеет его разумом. Он не чувствует того груза проблем, что каждый раз заставляли его уходить в себя в поисках нужного ответа. На душе – легко и свободно. Писатель прикрывает глаза, прислушиваясь к пустоте и тишине в собственных мыслях. Да, он абсолютно счастлив.       Разум начинает работать медленно. Голос, орущий о его неадекватности, выходит на первый план, а зарождающаяся паника охватывает всё больше. Флоран трясёт головой, силясь отогнать болезненно пульсирующие в голове мысли, открывает глаза, отмечая, что всё вокруг своих обычных цветов, дымки нет, и...он не помнит, как оказался на стуле, ведь он стоял напротив Маэвы.       – Эва? – голос надломленный и резкий, словно он не говорил несколько часов. Мелькает мысль о жажде, но Моту не до того. – Эва, ты где?       Флоран шарит взглядом по абсолютно пустой кухне, улавливает прогорклый запах и резко вскакивает, чтобы выключить подгорающее в кастрюле мясо. Руки трясутся. Он видит аккуратно порезанные подругой овощи, но самой девушки нигде нет. Писатель медленно огибает столешницу и не сдерживает полубезумного крика, хватаясь за стол, чтобы не свалиться на пол рядом с окровавленной Мелин.       – Нет, нет, нет, - он бормочет, сам не осознавая того, закусывает ребро ладони, силясь сдержать новый крик.       На глаза наворачиваются непрошенные слёзы, колени трясутся, и мужчина всё-таки падает на пол возле головы девушки. Она смотрит на него пустыми глазами. Флоран скользит взглядом по телу, замечает буквально разодранную руку и лужу крови, уже немного подсохшую.       «Я ничего не помню, Господи! Неужели она?.. Нет, бред, она бы никогда так не поступила, я бы её остановил в любом случае! Нет, нет, нет! ЧЁРТ ВОЗЬМИ, НЕТ! Пусть мне это снится, пусть это очередной кошмар, я согласен на всё, лишь бы это не было реальным! Нет, Маэва, нет...»       Мысли испуганными пичугами разбиваются о стенки черепа, не в силах сложиться во что-то разумное и связное. Флоран на коленях подползает к бездыханной девушке и как будто бы на автомате проверяет пульс на шее, словно цепляясь за последнюю бессмысленную надежду.       «Что произошло?! Какого дьявола здесь произошло, и почему я ничего не помню?!» – мужчина вцепляется пальцами в волосы и со злостью тянет за них, словно так можно избавиться от скребущихся слов внутри головы.       Краем сознания улавливает, что его руки...в крови. Писатель медленно опускает ладони перед собой, не в силах поверить тому, что видит: его кожа покрыта засохшей кровью, кажется, она въелась внутрь намертво, так, что теперь не отмыть. Да и отмоешь разве, когда...       «Я не мог этого сделать, нет, - поднимается и на негнущихся ногах возвращается на стул, стараясь не смотреть на мёртвую Маэву. – Это не я! Я не мог! НЕТ! Я НЕ СУМАСШЕДШИЙ! ЭТО НЕ Я!»       Флоран напуган настолько, что не успевает анализировать собственные мысли, сопоставлять факты и приходить хоть к каким-то логическим выводам. Он сидит, закрыв ладонями глаза, и вздрагивает, ощущая холодные капли, стекающие по щекам. Мужчина пытается вспомнить, выловить хоть крупицу чего-то, что даст подсказку, поможет найти ответ и объяснение тому, что он видит, но в голове, кроме боли и почти истерики, нет ничего вразумительного.       – Это не я, нет. Я не мог, только не её, нет... Пожалуйста, пусть это сон, я хочу проснуться, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста... – голос дрожит и срывается на хриплый шёпот, который гаснет под новым приступом истеричных рыданий, что вырываются наружу вместе с неровным дыханием. – Это же не я, дайте мне проснуться, не я, не я, нет-нет-нет, прошу, Господи, я не мог её убить...       – Очень сомневаюсь.       Голос. Густой, тёмный, опасный. Флоран резко затыкает ладонями уши и трясёт головой, словно так можно не слышать проникающий в каждую клеточку вкрадчивый хищный тембр, источник которого мужчине неведом. Он слышал его раньше, но не так чётко. Писатель помнит, как списал это на слуховые галлюцинации на почве собственной усталости и масштабного недосыпа. Флоран помнит, как голос говорил с ним: поначалу невнятно и глухо, что не выцепить отдельных слов, а после... Мужчина жмурится, отгоняя воспоминание о жутком рыке, который заполнил собой всё пространство вокруг него после звонка Маттье, который говорил об убийстве и...крови на его руках.       Он не верит, не может поверить, что голос – его часть. Слишком реально звучит, слишком...осознанно. Так некстати приходит мысль о тульпе, но мужчина не может поверить, что его сознание вообще способно сотворить такое. Увлечённость процессом – не есть настолько сильная концентрация для того, чтобы один из персонажей книги вычленился в реальность и обрёл голос.       «Нет-нет-нет, невозможно!» – тело пробирает мелкая дрожь.       Перед закрытыми глазами мелькает тень, и Мот невольно дёргается, хватая ртом ледяной, почти застывший, воздух. Глаза поражённо распахиваются, и...ничего. Мужчина как будто ослеп, потому что всё, что он видит, – тьма. Плотная, непроглядная, заполняющая собой всё пространство вокруг и укутывающая в тугой холодный кокон, дышать в котором совершенно невозможно. Мужчина не видит ни окружающих предметов, ни собственного тела, хотя ощущает свои руки, застывшие напротив лица, ощущает мурашки, покрывающие его спину, но... Он слеп. Писатель тут же прикладывает пальцы к векам и сильно трёт их, словно так можно вернуть зрение. Он не хочет верить, что это происходит в реальности, ЭТО НЕ МОЖЕТ ПРОИСХОДИТЬ В РЕАЛЬНОСТИ!       Флоран судорожно хватает ртом воздух, понимая, что задыхается, что дышать приходится едва ли не жидким азотом, который сковывает лёгкие, делая из них ледяную скульптуру без права на жизнь и движение. Ему плохо, он вертит головой, надеясь разглядеть за этой тьмой хоть что-то, он боится, что кто-то может напасть и убить, воспользовавшись его слепотой. Он слышит что-то, но из-за внезапно плотного вакуума вокруг себя не может разобрать отдельных слов. Интонация голоса нарастает, он становится гулким, и Мот отчётливо слышит заупокойную мессу самому себе.       «Нет, нет, НЕТ!»       Флоран закрывает лицо ладонями и сжимается под натиском тьмы вокруг. Писатель чувствует, что он слаб, не может противиться, его не подводит только осязание, которое упорно твердит о том, что скоро он замёрзнет намертво. Мот крупно дрожит, не в силах укрыться от этого вездесущего холода. Перед глазами так некстати встаёт лицо мёртвой Маэвы, и мужчина, не сдерживаясь, кричит в голос. Кричит долго, протяжно, выпуская из грудной клетки всю ту боль, что поселилась там, стоило растерянному взгляду Флорана натолкнуться на безвольное обескровленное тело.       Мужчина срывает голос и замолкает, прижимая ладони плотно к лицу так, что перед глазами плывут радужные разводы. Он уже не может разобрать, слышит он что-то или вокруг него давящая тишина, которой так много, что она начинает пульсировать, издавая низкий гулкий шум.       Флоран боится.       – ...а потом мы хотели пойти в зоопарк, но Маркус сказал, что ещё один такой длительный забег он не выдержит, поэтому предложил зайти перекусить, а просмотр зверей отложить на следующие выходные, - голос прерывается. – Флоран, что ты делаешь?..       Мот каменеет, явственно ощущая резь в горле и тягучую боль в ушах, которые не способны воспринимать звонкий голос после давящей гулкой тишины. Он медленно отнимает руки от лица, глядя расширившимися глазами прямо перед собой: он видит, и видит собственную кухню, которая не искажена красноватой дымкой. Мужчина медленно поднимает взгляд, молясь лишь о том, чтобы фраза, которую он услышал несколько секунд назад, не оказалась очередным бредом его обезумевшего сознания. Перед ним, скрестив руки на груди и состроив недовольное лицо, стоит Маэва, явно озадаченная и возмущённая игнорированием со стороны друга. Флоран задыхается собственным криком и тяжело опирается руками на столешницу, вдыхая воздух через рот и забывая его выдыхать. Он слышит, как девушка что-то вскрикивает про мясо и бежит к плите. Щёлкает ручка конфорки.       Флоран вцепляется пальцами в край столешницы и крепко стискивает зубы, чтобы рвущийся наружу нервный хохот не прозвучал. Он находит в себе силы почти не дрогнувшим голосом произнести:       – Эва?..       – Зачем ты помидор по себе размазал? Это что, новомодная маска для лица, о которой ты каким-то образом узнал раньше любой девушки? – Мелин пытается шутить, возвращаясь на своё место, но писатель всё равно слышит, что её голос звучит чуть выше обычного от напряжения и тревоги.       – Твою мать, - невольно вырывается у мужчины, но он тут же замолкает, глядя в расширившиеся глаза Маэвы. Живой. Настоящей.       Тело пробивает крупная дрожь. Флорану хочется свалиться на пол и заорать: он уже не понимает, какого чёрта происходит, где реальность и почему он из неё выпадает, возвращаясь с головной болью, остаточным чувством звериного удовлетворения и дикой паникой, которая мечется по всему телу, ища выхода.       Писатель резко поднимается со своего места, огибает столешницу и стискивает не успевшую возмутиться подругу в буквально стальных объятиях. Та на несколько секунд теряется, но потом мягко гладит ладонями Флорана по напряжённой спине и тихо спрашивает:       – Ну, и что за приступ внезапной нежности? Давно ни с кем не обнимался?       – Эва, уходи, - не обращая внимания на её реплику, надрывно шепчет Флоран. – Иди домой, прошу тебя. Я позвоню тебе, как только... – запинается. – Позвоню, только уходи сейчас, пожалуйста.       – Фло, ты хорошо себя чувствуешь? – Мелин толкает его в грудь и заглядывает в побелевшее лицо, которое кое-где запачкано томатным соком. – Может, врача вызвать?       – Нет, не надо, Эва, просто уходи. Ты можешь меня послушать сейчас? – писатель из последних сил сдерживает подкатывающую к горлу истерику. Он должен сделать так, чтобы девушка ушла немедленно. До тех пор, пока он будет уверен, что окружающий его мир хотя бы реален.       – Хорошо... – Маэва смотрит удивлённо, но, судя по всему, решила, что Флорану по какой-то причине необходимо остаться в одиночестве. – Только обещай, что позвонишь! Я же волнуюсь.       – Конечно, - короткий поцелуй в висок.       Как только дверь за ней захлопнулась, Флоран, закусив костяшки на кулаке, осел на пол и крепко зажмурился, отматывая события на максимально возможный срок. Он помнит, что взял нож в руки, чтобы порезать помидоры. Мужчина совершенно уверен, потому что краем глаза увидел лежащий на столе возле его разделочной доски металлический предмет, когда пытался объяснить Маэве, что ей нужно идти.       Флоран резко опускает оба кулака на пол, едва ли реагируя на тупую вспышку боли, осевшую в районе локтей, словно кто-то ударил точно по нервам, заставляя болезненные иглы впиваться в предплечья. Чёрт, он помнит! Помнит, что хотел всего лишь помочь с овощами, но откуда тогда эти картинки в его голове?..       У Флорана перед глазами, словно наяву, появляется мёртвая окровавленная Мелин с развороченной рукой, которая прижата к груди. Он жмурится сильнее, лишь бы жуткий образ ушёл, испарился, но видит лишь больше деталей: отброшенный нож, перепачканный в крови, слипшиеся пряди каштановых волос, буквально вымытых в той же крови, пропитанная кровью кофта и...собственные руки.       «Кровь, кровь, кровь!»       Слишком много её в этом кошмаре.       В висках болезненно пульсирует, а перед глазами скачут мелкие точки, которые дают хотя бы мизерную надежду на то, что окружающий мир – осязаемый, а не призрачно-туманный, в котором происходит чёрт пойми что. В котором Мот – убийца... Он трясёт головой, отгоняя мрачную мысль и перескакивая на следующий отрывок таких до жути реалистичных воспоминаний.       Флоран помнит тьму вокруг себя, пробирающий до костей холод и тягучий голос, который что-то говорил, но вычленить слова из мерного потока было фактически нереально. Он помнит, как в панике тёр глаза в надежде вернуть себе зрение, помнит ту беспомощность, которая окутывала его словно простынёй, заставляя испуганно виться на одном месте в ожидании нападения с любой стороны. Мот понимал, что он беззащитен в своей слепоте и невозможности сориентироваться в пространстве. Писатель знал, что он – лёгкая добыча.       Мужчина помнит, что было до. Помнит, что было после. Но сознание услужливо рисует пустоту между решением порезать помидоры и видением мёртвой девушки. Как будто взяли корректор для ручки и просто закрасили ненужное, оставляя лишь белые разводы, резкий запах и желание докопаться до истины, скрытую за пока ещё сырой жидкостью. Флоран почти вгрызается в собственные воспоминания, но лишь сильнее размазывает липкую массу, которая залепляет мысли, чувства, ощущения – все, кроме тех, что он испытал, увидев подругу в луже крови и оказавшись в абсолютной темноте.       Но больше всего его пугает момент возвращения в реальность с мёртвой Маэвой. Мужчина упорно отгоняет эту мысль, но она выходит едва ли не на первый план в своей формулировке: он испытывал ни с чем несравнимое наслаждение, причины которого всё также таились за пустым белым пятном в его собственном подсознании. Флорану страшно от мысли, что в тот момент случилось что-то такое, от чего по телу приятными импульсами разливалось тепло и эфемерное счастье, столь неуместное для той картины, что предстала перед его глазами чуть позже. Писатель сопротивляется этому чувству, но оно короткими всполохами напоминает о себе, заставляя чувствовать себя последним ублюдком на этой планете. Он почти ненавидит себя за это.       Мот всхлипывает. Он не может поверить, что заблудился в собственной голове. Флоран отказывается верить, что это вообще происходило, хочет списать это на усталость, нервозность, мгновенный сон, но, чёрт, только не верить, не ощущать, что всё это происходило с ним в действительности. Пусть это будут игры подсознания, которое слишком далеко проникло в ту книгу и пока не желает покидать её, пусть так! Но лишь бы не видеть убийств близких ему людей.       Он хочет и одновременно не хочет знать, что произошло в тот промежуток времени, который услужливо скрывается в памяти, не желая обличать преступника. Противоречия настолько сильные, что, кажется, вот-вот раздерут голову на части, избавляя как и от возможности думать, так и от возможности вообще существовать.       – Руки в крови...       Мужчина почти истерично подскакивает на ноги и взглядом выцепляет собственные ладони. Чистые. Ни засохших корок крови, ни каких-либо других следов, которые бы помогли разобраться в том, кто он, где он, и что он сделал. С собой, с ней... С реальностью, чёрт возьми!       Голову ведёт по спирали, Флоран едва ли может думать о произошедшем, но мыслей больше нет. Он борется, пытается отталкивать навязчивые ощущения действительности произошедшего, но всё равно понимает, что холод, слепота, вакуум вокруг...даже саднящее после крика горло – он слишком хорошо чувствовал это, чтобы теперь отрицать. Он отчётливо понимает, что вынырнул из какого-то другого мира, потому что... Там Маэва мертва, там он был слеп и замерзал, а здесь девушка – живая и здоровая, хотя и очень обеспокоенная, едет сейчас домой, а он прекрасно видит всё до мельчащих деталей, и даже мелкая рябь, периодически проскальзывающая перед глазами, не мешает разглядывать собственную квартиру, отмечая, что абсолютно ничего не изменилось.       Становится тяжело дышать, и мужчина осознаёт, что хочет пить. Он бредёт по коридору в сторону кухни, то и дело хватаясь за стены, когда перед глазами немного плывёт, но Флоран крепко цепляется за трезвое сознание, чтобы не оказаться вновь в той тьме, что сдавливала со всех сторон. Он вспоминает о том, что рагу так и не приготовлено, мясо едва не пригорело в кастрюльке, а овощи, нарезанные и аккуратно разложенные на столешнице, остались нетронутыми, но мысль эта проносится мимо него, оседая лишь лёгкой досадой: снова придётся питаться кофе, потому что сил готовить у него нет.       Писатель берёт первый попавшийся стакан и идёт с ним к холодильнику, из которого выуживает бутылку холодной минералки. Он пьёт жадно, большими глотками, и когда дерущее горло чувство отступает, Флоран блаженно прикрывает глаза, тяжело опираясь свободной рукой на мерно гудящий холодильник. В голове гудит примерно также.       Мужчина терпеливо ждёт, пока бешеное сердцебиение хоть немного успокоится, а стягивающий грудь обруч ослабнет, давая воздуху свободно проникать в лёгкие, а не неравными толчками, едва-едва доставляя необходимую для всего организма дозу кислорода. В голове – неприятная вязкая каша из спутавшихся мыслей, которые извиваются скользкими змеями, ловко выворачиваясь и злобно шипя, если Флоран пытается схватить хотя бы одну и вытянуть из этого ядовитого клубка. Мот открывает глаза, перед которыми несколько секунду болезненно прыгают мелкие разноцветные точки и линии. Взгляд фокусируется на чём-то тёмном, находящемся на полу. Страшная догадка прошивает мужчину насквозь, словно зарядом электричества, пропущенным ровно через нервы: на лбу выступает неприятная липкая испарина, по вискам бегут капельки пота. Флоран, не глядя, тянется дрожащей рукой к выключателю подсветки и щёлкает им, тут же выпуская из второй руки стакан, который с громким треском разбивается на осколки, разлетающиеся возле ног подобием прозрачного горного хрусталя.       Громкий, наполненный ужасом крик раздаётся в квартире, когда до сознания мужчины доходит, что на полу – огромное пятно застывшей крови.

***

      Звонок в дверь отвлёк Микеланджело от записей, он, мельком взглянув на настенные часы, поднялся со своего места и быстрым шагом дошёл до входной двери.       – Привет, - Флоран шагнул в прихожую, погруженную в полумрак, и стряхнул с капюшона крупные хлопья налипшего снега. Парижское Рождество в этом году радовало снегом, количеством снеговиков и огромными пробками. – На улице завал, я едва проехал.       – Ничего страшного, я слышал сводку погоды, - Микеле закрыл дверь, провернув в замке ключ, и отошёл от пациента, тут же взглядом цепляясь за раскрасневшееся от колючего мороза лицо. – Кажется, ты поправился.       – От мамы невозможно уехать, не прихватив в довесок пару лишних килограмм, - Мот передёрнул плечами и несмело шагнул в сторону кабинета.       – Всё-таки уезжал к родителям? – Локонте приглашающе махнул в сторону открытой двери и зашёл следом. – Расскажешь?       – А у меня есть выбор? – Флоран хмыкнул и опустился на софу, внимательно наблюдая за перемещениями психиатра по кабинету.       – Я тебе уже говорил, что рассказывать о своих проблемах мне или умолчать о них – право пациента, - Микеланджело выдвинул стул и, как в прошлый раз, сел ровно напротив писателя.       – Но все рассказывают.       Микеле повёл плечами, показывая, что иначе и не выходит. Он с некоторым удовольствием отметил, что Флоран определённо выспался и отдохнул: лицо его перестало казаться пепельным, а в глазах появился живой огонёк, который пока перекрывал пробивающийся всё больше страх.       – Не бойся, - Локонте подался вперёд и ободряюще улыбнулся. – Расскажи мне о том, как ты провёл время у родителей. Приступы были?       – А я надеялся на искренний интерес, а не на врачебный, - фыркнул Мот, скрещивая руки на груди. В тёмных глазах – веселье.       – А разве врачебный интерес – не искренний? – Микеле улыбнулся уголками губ и резко поднялся, затыкая ручку за жёсткий край блокнота. – Пойдём, чаем тебя напою.       Флоран, если и удивился, то виду не подал, поднялся с софы и проследовал за психиатром на небольшую, но уютную кухню. Давящая атмосфера врачебного кабинета сразу улетучилась, и мужчина почувствовал, как навязчивое беспокойство, клубком свернувшееся где-то в груди ещё на подходе к дому Локонте, постепенно развеивается, дышать стало легче, а голова немного прояснилась, разгоняя толпящиеся и готовящиеся сорваться с языка мысли по всему сознанию. Нужно говорить по порядку.       – Ну так?.. – Микеланджело, поставив чайник на плиту, опёрся на высокую стойку позади себя и выжидательно взглянул на писателя. – Ты расскажешь?       – Фактически – нечего, - Мот пожал плечами, разглядывая непримечательный интерьер помещения. – Я принимал таблетки, которые ты мне дал, выспался... Мама была очень рада меня видеть, - по губам скользнула улыбка, а взгляд тёмных глаз на мгновение стал мечтательным.       Флоран действительно был рад повидаться с родителями. Конечно, оба сначала ворчали и отчитали блудного сына за то, что он променял родительский дом на свою работу, от которой даже отдохнуть толком не может. Мужчина много раз пытался объяснить им, что он отдыхает, но порой муза не отпускает ни на мгновение, поэтому речи о том, чтобы уезжать куда-то посреди творческого процесса, и быть не могло. Флоран просто не видел в этом смысла: приехать вроде бы в гости, но всё равно не отрываться от ноутбука и пугать родителей своим косплеем на зомби? Нет, писатель был не готов к тому, что его будут зазря отрывать от работы и постоянно интересоваться тем, насколько хорошо он себя чувствует. Как бы сильно он ни любил родителей, Мот-младший не хотел показывать им себя в работе. Больше беспокоясь за их психику, нежели за сохранность своей.       Дойдя до этой мысли, мужчина неопределённо хмыкнул и, поймав вопросительный взгляд психиатра, качнул головой, произнеся:       – Подумал о том, что не хочу травмировать психику родителей расстройством своей.       Микеле нахмурился, не до конца понимая, что именно подразумевают эти слова, поэтому решил всё-таки задать мгновенно появившийся в голове вопрос:       – Были приступы за то время, что ты провёл с ними?       – Нет... Вообще-то нет, - Флоран пожал плечами и благодарно кивнул, принимая чашку горячего чая. – Только раз вечером разболелась голова, но я... Выпил таблетки и, кажется, уснул...       – Кажется? – Микеланджело опустился напротив и явно насторожился, сверля глазами задумчивое лицо напротив.       – Нет, я точно уснул, - мужчина уверенно кивнул, вспоминая, что в ту ночь ему даже снилось что-то безобидное. Кажется, он ездил верхом на лошади. – Как ты относишься к Фрейду?       Локонте поперхнулся глотком чая и непонимающе уставился на француза.       – Что?       – Ну... – тот замялся, видимо, осознав неуместность вопроса. – К толкованию снов...       – Сны – переработанная в мозгу информация, поступившая в него в течение дня, - Микеле улыбнулся. – Не думаю, что нужно таким играм подсознания уделять столь пристальное внимание и пытаться толковать, связывая дырявый носок, привидевшийся во сне, с пролитым кофе с утра. Носок ты порвал ещё утром, зацепившись за острый край ножки стола, а кофе пролил от обычного недосыпа. Это система, которая не имеет систематизации. Парадокс, но всё-таки...       – Ладно, я понял, доктор, не нуди, - Флоран вскинул руки, показывая, что сдаётся. Он и вправду вспомнил, что в тот вечер по телевизору показывали фильм, где небольшой табун лошадей, повинуясь щупленькому мальчишке, брёл в сторону широкой поляны, на которой виднелся приличный стог сена.       – Снилось что-то странное? – почти безразлично обронил Микеле, выхватывая из вазочки небольшое печенье.       – Ты же сказал не придавать этому значения, - съехидничал Мот, поднося чашку к губам и делая глоток. – Противоречишь сам себе?       – В твоём случае я вообще ни в чём не уверен, - Микеланджело допил чай и раскрыл блокнот, стаскивая с его обложки ручку. – То есть ничего странного за собой ты не заметил за эти два дня?       – Нет, - Флоран уверенно качнул головой. – Впервые за последний год не чувствую себя слизнем, раскатанным по раскалённому асфальту.       – А голос?..       – Он действительно так важен?       – Понимаешь... – Микеле отложил ручку и скрестил пальцы рук. – За эти два дня у меня много чего в голове прояснилось, но я должен ещё многое понять и услышать от тебя, чтобы мои догадки оказались верны. Поэтому сегодня я буду вытягивать из тебя всё до мельчайших подробностей.       – А это не спровоцирует...ну... – мужчина замялся, рефлекторно нащупывая в переднем кармане джинсов баночку с лекарством.       – Ты правильно делаешь, что постоянно держишь их при себе, - от внимательного взгляда Локонте не укрылось это поползновение. – Нет, новый всплеск это не спровоцирует. Даже если и будут предпосылки... Ты же в руках профессионального психиатра!       – Угу, и сидим мы на кухне, где в метре от меня лежит нож.       Повисла напряжённая тишина. Микеланджело медленно перевёл взгляд на предмет, блеснувший сталью. Он забыл его убрать после того, как приготовил себе обед, и теперь засохшие овощные соки смотрелись на нём как давно застывшая кровь.       – Почему ты вообще обратил на него внимание? – Локонте снова взглянул на отрешённого Флорана.       Мот попытался ответить, но челюсти жутко свело, а перед глазами поплыл мутный туман. Дымка пульсировала, приобретая причудливые очертания, сквозь неё пробивались колючие вспышки непроглядно-чёрного цвета, которые расплывчато отпечатывались смоляными пятнами на радужке, мешая видеть правильную, неискажённую реальность.       – Флоран? – Микеле щёлкнул у него перед глазами пальцами.       Тот дёрнулся, зажмуриваясь на секунду, и перевёл прояснившийся взгляд на психиатра. Видение отступило столь же внезапно, как и появилось. В груди словно что-то оборвалось, давая возможность свободно дышать.       – Почему ты обратил внимание на нож? – повторил свой вопрос Микеланджело, осторожными движениями стягивая предмет со стола и относя его в раковину. – Какие-то видения были, кроме того, что ты рассказывал мне в момент гипноза?       – Да, - после нескольких мгновений раздумывания ответил Мот, сцепляя пальцы на руках в замок. – В большинстве видений, которые я могу хоть как-то вспомнить, присутствует нож.       – В качестве оружия? – решил уточнить итальянец, возвращаясь на своё место.       – Я не знаю, - опустил голову писатель. – Я вообще не в состоянии разобраться, откуда у меня в руке нож. Или он просто лежит рядом. По-моему, это вообще единственное, на чём я могу концентрироваться в такие моменты.       – То есть... – Микеле нахмурился, делая пометки в блокноте перед собой, – моменты твоей потерянной памяти начинаются видением ножа и заканчиваются этим же?       – Да, получается, что так.       – И что сейчас произошло, когда ты посмотрел на этот нож? – Локонте задавал вопросы, не отрываясь от постоянного черкания на листке бумаги.       – Я как будто... – Флоран судорожно пытался подобрать слова, которые бы хоть немного описали то, что начинает происходить с ним, стоит ему выловить глазами этот предмет кухонной утвари, – как будто весь мир туманится. Не могу...видеть предметы чёткими, они размываются до непонятных пятен, - мужчина сглотнул, поджимая губы. – И чувство такое...страшное, но одновременно оно...оно мне нравится. И одновременно я начинаю понимать, что это ненормально, да и вообще я никогда за собой наклонностей убийцы не замечал, но рука сама тянется...       – Стоп, - короткая фраза Микеле оборвала сбивчивый поток объяснений, отдельные слова которых сливались в единое целое, из-за чего Локонте их едва разделял. – Хорошо. Ты когда-нибудь калечил сам себя?       Флоран замер, затравленно глядя в карие глаза психиатра. Он не хотел говорить, что часто после ночных кошмаров обнаруживал царапины и мелкие порезы на разных частях тела. Не хотел говорить лишь потому, что не был уверен в том, что это совершал он, а не кто-то извне. Ведь мужчина так ни разу и не нашёл хоть в каком-то отдалении от себя предметов, способных наносить такие травмы, какие он находил на своём теле. Зеркала, стёкла, вазы, посуда – всё было целым после его кошмаров, а вилки и ножи лежали ровно на тех же местах, где он оставлял их с вечера.       – Значит, калечил... – подтвердил свою догадку Микеланджело. – Как часто и где?       Мот вздохнул. В конце концов, он пришёл избавиться от своей проблемы, поэтому нужно было максимально выложить всё, что с ним происходило на протяжении последнего года. Мужчина выпрямился на стуле и медленно подтянул оба рукава своей кофты к локтям, упираясь взглядом в столешницу в ожидании реакции.       Микеле выдохнул, разглядывая поджившие, но полученные явно совсем недавно царапины, кое-где переходившие в несерьёзные, но ощутимые порезы. Локонте протянул вперёд руку и перехватил пальцами запястье Флорана, поворачивая руку, чтобы увидеть внутреннюю сторону, где порезы проходили прямо по проступающим венам. Флоран вздрогнул, но взгляда не поднял, позволяя психиатру проделать ту же манипуляцию с его второй рукой.       – Как давно? – тихо спросил Микеланджело, ощутив, что в горле внезапно пересохло.       – В ночь после первого визита к тебе, - мужчина одёрнул рукава, хватая ладонями чашку с немного остывшим чаем. – Мне часто снятся кошмары после...       – ...сильных нервных потрясений, - кивнув, закончил за него итальянец. – Расскажешь?       – Не очень хочется, - поморщился Мот, вспоминая, что именно в том сне он убил этого человека. Человека, которого едва знал. – Но знаешь, - быстро проговорил, замечая, что Микеле хочет возразить, – есть кое-что, что меня действительно тревожит в этих снах.       – Помимо того, что сны ты помнишь во всех красках, а во время бодрствования твоя память тебя подводит? – спросил Локонте. – Судя по твоему лицу, ты даже над этим не задумывался.       – Нет, - поражённо выдохнул писатель. – Ты думаешь, что...       – Возможно, во сне твоя память восстанавливается, - предположил психиатр. – Но это «возможно», потому что ни ты, ни я не знаем наверняка, что ты делаешь, когда твоё сознание отключается вне состояния сна.       Флоран мог бы опровергнуть эту догадку всё тем же сном, ведь в психиатр сидит прямо перед ним без следов какого-либо насилия, но промолчал, потупив взгляд. Почему-то совершенно не хотелось говорить, что...       – Что ты хотел сказать? – Микеле оторвался от записей, встречая недоумённый взгляд Мота. – Когда я прервал тебя. Ты что-то хотел сказать про сон.       – О, - мужчина снова сник. – Я дважды просыпаюсь. Знаешь...как будто у моего сна – двойное дно.       – То есть ты просыпаешься во сне и потом...       – Ещё раз, но уже окончательно, - кивнул Мот. – Но самое жуткое то, что просыпаюсь я одинаково: что внутри сна, что в реальности. Пресловутое déjà vu: я два раза просматриваю одну и ту же ситуацию.       – Что заставляет тебя вынырнуть из сна окончательно? – Микеле явственно ощутил, что у него медленно начинает кипеть мозг от того лабиринта, который выстраивал перед ним Флоран.       – Боль. Собственная. Я...просыпаюсь и вижу на себе раны и кровь, сочащуюся из них.       – Но как получаешь эти травмы...?       – Я не могу сказать. Не могу вспомнить, - писатель вздохнул.       – Ты ведь что-то недоговариваешь, - Микеланджело прищурился, внимательно наблюдая за растерянным Фло. – Я пытаюсь сложить все кусочки в единую картину, но у меня не получается, потому что я вижу, что чего-то важного ты мне по какой-то причине не говоришь.       – Ты скажешь, что я сумасшедший, - глухо отозвался мужчина.       Локонте округлил глаза и только благодаря выверенной за многие годы этике поведения с пациентом сдержал нервный смех.       – Может, ты и забыл, но ты на приёме у психиатра, а не в гостях у друга, - спокойно проговорил итальянец. – И раз уж я тебя взялся лечить, я должен знать всё: твои видения, мысли, чувства, ощущения и страхи. Если ты что-то утаишь, я не смогу помочь или сделаю хуже. Я думал, ты настроен вылечиться, а не скрывать от меня что-то под предлогом того, что я назову тебя сумасшедшим. Ты уже сумасшедший, Флоран Мот, и об этом говорят твои же книги. Просто раньше ты мог держать это под контролем, а последняя книга каким-то образом послужила мощным катализатором твоего сумасшествия, оно вырвалось и стало очевидным, но ты по-прежнему пытаешься его отрицать, - Микеле выдохнул, отмечая, как сильно побледнел писатель. – Ты пришёл ко мне осознанно, ты хотел, чтобы тебе помогли. Даже если бы это был не я, а какой-то другой человек, но ты, Флоран, делал этот шаг обдуманно и с чётко поставленной целью. Сейчас ты должен отбросить все свои сомнения и открыться мне, иначе эта бесполезная и на корню провальная затея. Ты не вылечишься, а мне придётся упаковать тебя в смирительную рубашку до конца твоих дней, потому что и в больнице ты намеренно откажешься от помощи, веселя врачей своим «Вы скажете, что я сумасшедший». Ты – сумасшедший, причём давно, потому что нормальный человек не стал бы вообще писать такие вещи, что рождаются под твоей рукой, - Мот дёрнулся и скрестил руки на груди, словно этим жестом можно было отгородиться от той правды, которая резала не хуже ножа. Микеланджело же не планировал заканчивать, он должен был донести до писателя, что всё это необходимо, в первую очередь, ему самому, а не кому-то ещё. – Я не хочу сказать, что твои романы – бред и читать их не стоит, нет. Наоборот, они заслуживают внимания и восхищения твоей фантазией, но сам посуди: стал бы человек с абсолютно нормальной психикой вообще углубляться в дебри человеческого подсознания и особенностей поведения, вести беседы с известными врачами, чтобы придать своему творению достоверность? Знаешь, проще создать абсолютно новый мир с его такой же абсолютно новой логикой, которую не нужно аргументировать, а можно просто преподнести в готовом виде, как факт, чем пытаться объяснить события и явления нашей реалии, логика которых многим известна и понятна, из-за чего перевирать не хочется. Ты же, даже создавая новую реальность, внедряешь в неё именно общеизвестные факты. Ты пытаешься понять логику убийцы, хотя говоришь, что сам за собой подобного увлечения никогда не замечал...       – Но... – Флоран выпрямился. – Это правда.       – Я тебе об этом и толкую, - выдохнул итальянец. – Не замечать можно и то, что сидит глубоко в подсознании, потому что оно настолько мало и неразвито, но и отрицать существование этого тоже нельзя, каким бы размером оно ни обладало. И это не утверждение того факта, что завтра ты возьмёшь тот же нож и вырежешь половину Парижа, - Мот хмыкнул, тяжелым взглядом сверля абсолютно спокойное лицо Микеле. – Потенциальность какого-то действия заложена, просто она настолько неважна, что отходит почти на десятый план, забитая остальными мыслями и вопросами. О чём была твоя первая книга? Не та, которую первую издали, а та, которую ты написал первой, которая показалась тебе оформленным и законченным произведением.       Писатель задумался. Он столько лет вертится во всём этом водовороте событий, что уже и забыл, когда вообще начал писать серьёзно, основательно продумывая сюжет своего произведения, отходя от набросков к полноценным главам с общей идеей.       – Если я правильно помню, это был какой-то запутанный детектив. Мне приходилось перечитывать его несколько раз, прежде чем я сам смог добраться до нужной мысли, чтобы размотать тот клубок случайных совпадений, подставных фактов и лишних личностей, которые появлялись в сюжете, - Флоран едва заметно улыбнулся уголками губ. – Мама тогда сказала, что мне нужно идти в следователи, а не пылиться в собственной комнате за ноутбуком.       – А что ты писал до этого? – Микеланджело кивнул, словно подтверждая свои мысли.       – Ничего серьёзного, - пожал плечами Мот. – Всё это так и осталось незаконченными неоформленными набросками в несколько предложений или короткими рассказами, которые мне так и не хватило фантазии, чтобы развить до полноценной книги.       – Можешь вспомнить хоть один сюжет?       – Чёрт, ты просишь невозможного! – притворно-возмущённо воскликнул писатель. – Это было в тысяча девятьсот лохматом году, а ты хочешь, чтобы я вспоминал такие мелочи... – мужчина на мгновение задумался. – Наверное, что-то о любви. Я помню один рассказ, который посвятил своей неудавшейся девушке, но не помню, почему она таковой стала.       – Это ожидаемо, - кивнул Микеле. – У тебя мозг не на то запрограммирован. Из-за своей...природной мягкости и неконфликтности ты, конечно же, убийцей не стал, но вымещаешь и реализуешь свою программу в романах. Это сдерживает весь негатив, который ты по каким-то причинам копишь внутри себя постоянно.       – Сам же говоришь, что я от природы неконфликтный, - хмыкнул Мот.       – И это тоже, но основная причина может крыться в другом, - парировал Микеланджело, принимаясь вертеть в пальцах ручку. – Ведь ничто, по сути, не мешает тебе выпускать негатив порциями в какие-то относительно безобидные бытовые конфликты или в рабочие неувязки. Бывало же так, что кто-то на работе тебя доводил до точки, но ты сдерживался, верно?       Флоран коротко кивнул. Да, случалось, что собственный агент или редактор доставали своими напоминаниями о сроках так, что Мот готов был действительно взорваться, но продолжал сдерживать поток нелестной лексики и злость внутри, добавляя в собственный роман очередное жестокое убийство или жуткую сцену. Все целы, никто не оскорблён, а от произведения – восторг у читателей.       – Знаешь, иногда проще высказаться, чем копить, - выдохнул Локонте. – Я это всем говорю, но только мало кто слушает.       – И чем заканчивается? – глухо спросил писатель.       – Палатой в больнице, - Микеле устало потёр переносицу. – Вы вообще редко слушаете тех, кто пытается вам помочь. Сами себе на уме, а в итоге потом вытаскиваешь вас из лап не очень совестливых докторишек.       – Не пылаешь любовью к собственным коллегам? – фыркнул Мот, наблюдая, как на лице психиатра мгновенно меняется выражение: с холодно-спокойного на бессильно-яростное.       – В большинстве своём – да, - коротко отозвался Локонте, возвращая лицу прежнее выражение непоколебимости. – В любом случае, уже не в твоих интересах бояться, что кто-то назовёт тебя сумасшедшим. Это факт, а отрицать факты – ещё большее сумасшествие, которое, к тому же, заставляет усомниться в уровне твоего интеллекта.       – И что я должен сделать? – сдался Мот, медленно опуская ладони на столешницу.       – Пойдём в кабинет, - Микеле поднялся. – И ты расскажешь мне, что так тщательно пытаешься от меня скрыть.       Флоран встал со своего места и молча проследовал за психиатром в соседнее помещение, где оба заняли уже привычные места: писатель уселся на софу, пытаясь расслабить судорожно сведённые мышцы, а Микеланджело – напротив на стуле с блокнотом и ручкой в руках.       – Так... – Микеле выдохнул. – Расслабься, я же не собираюсь тебя препарировать. По крайней мере, не в физическом смысле.       – Звучит обнадёживающе, - хмыкнул Мот. – Хотя это же в отношении моей психики меня не особо радует.       – Но ты же понимаешь, что это для твоего же блага? – вопросительно вскинул брови Локонте.       – После твоей отповеди это поняли даже ложки на твоей кухне, - коротко улыбнулся Флоран.       – Тогда выкладывай мне ту часть паззла, которой не хватает для полноты картины.       Микеле приготовился писать, но следующий вопрос заставил его поражённо поперхнуться и уставиться на писателя не совсем приличным с точки зрения профессиональной этики взглядом:       – Тебе знакомо понятие тульпы?       – Кхм, - Локонте на мгновение смутился, но вспомнил, что это одна из основ оккультизма и псевдонаучного течения, делающего попытки объяснить некоторые явления в психиатрии. – Да, что-то такое слышал.       – Так вот, - писатель поёрзал, устраиваясь удобнее. – Часто мне кажется, что я столкнулся с чем-то подобным, но... Я всегда думал, что, даже если оно и существует, то для его воплощения нужна коллективная вера, а не та, которая есть у одного человека. Слишком мало ментальной энергии, чтобы сформировать что-то существенное, - Флоран наблюдал за тем, как Микеланджело делает пометки, не поднимая на него глаз. – Но потом... Я понял, что это и не имеет телесного выражения. Оно обладает голосом и выглядит...как сгусток тумана, только чёрного.       – Голосом? – вскинулся психиатр, всеми силами удерживая на лице непроницаемую маску, лишь бы не включать скептика прямо сейчас. – То есть... Ты хочешь сказать, что тот голос, о котором ты рассказал мне на прошлом сеансе, существует вне твоего сознания?       – Раньше, может, он и был только в голове, - смутился Мот. – Я ведь продумывал голос Сущности из книги, я представлял его, добавлял акценты, ноты, интонации, чтобы он устрашал... Но потом... В какой-то момент я понял, что слышу его не внутри себя, а извне. Как если бы я сейчас зашёл к тебе за спину и начал говорить – настолько реально он звучит.       – А кто-то кроме тебя его слышал? – на всякий случай уточнил итальянец, чуть нахмурившись.       – Понятия не имею, - качнул головой Мот. – Если вспоминать, то слышу я его тогда, когда один. А если рядом кто-то есть, то это больше походит на гул, который с трудом можно разобрать, но это неважно, потому что я описал его таким, что он может говорить с одним человеком, при этом другие его могут и не слышать.       – Хорошо, допустим, - Микеле сделал очередную пометку, по-прежнему хмурясь. – И как эта тульпа выглядит? Как в книге?       – Да, большой сгусток чёрного тумана, который просачивается абсолютно в любую щель, но боится света, - Флоран из-под полуопущенных ресниц взглянул на психиатра. – Знаю, звучит, как моя очередная выдумка, но я и не прошу верить, ведь вполне возможно, что это лишь галлюцинации моего больного мозга.       – Я бы поверил тебе, - мягко проговорил Локонте, – если бы это создание видел или слышал кто-то ещё, кроме тебя. А пока да, списываю это именно на галлюцинации.       – Ну, и смысл был тогда вообще выспрашивать об этом? – недовольно пробормотал Мот.       – Хотя бы в том, что я в любом случае должен знать, что именно ты видишь в периоды своего бреда, - веско ответил Микеланджело. – Проблематично лечить человека, когда не представляешь полной картины и всех тонкостей, которые требуют отдельного анализа.       – И каков ваш вердикт, доктор? – полунасмешливо спросил Флоран.       – Ты – загадка медицины, - пожал плечами Локонте. – Я бы с радостью поставил тебе диссоциативное расстройство и назначил терапию, что и сделаю пока, но окончательно я сейчас не могу ничего сказать. Мне нужны результаты анализов и тестов, по которым я смогу составить карту лечения. К тому же, хочу проверить, насколько глубоки провалы в твоей памяти: либо это намеренный блок сознания, и все те ужасы у себя в голове вытворяешь ты, либо у тебя действительно есть злобное альтер-эго, которое ненавидит всех, включая самого тебя. А уничтожить не может, потому что ты пока крепко держишься за реальность.       – Иногда не так крепко, как хотелось бы, - вздохнул Флоран. – Что дальше?       Микеле поднялся на ноги и прошёл за свой стол, быстрым жестом доставая из ящичка бумагу с печатью, где он выписывал рецепты.       – Я назначу тебе лекарство, - он принялся выводить название. – Сильный антидепрессант, который будет давить в тебе эти всплески. Ещё я тебе настоятельно рекомендую заменить все столовые приборы в доме на пластиковые. Пока ты не можешь контролировать своё состояние...       – А резать мне чем? – не удержался от ехидного вопроса Мот. – Пилой? Думаю, в таком случае я обзаведусь новым предметом, вгоняющем меня в беспамятство.       – Ты живёшь в двадцать первом веке, - закатил глаза Локонте. – Всё можно купить в нарезанном, измельчённом и перетёртом виде. Это твоя безопасность. Если уберёшь из дома все острые и хоть немного режущие предметы, перестанешь себя калечить.       – Хотелось бы верить, - вздохнул Флоран. – Что-то ещё?       – Поскольку обследование я не могу провести из-за новогоднего перерыва в работе служащих лаборатории...       – А разве в вашей клинике не остаются пациенты? – Флоран удивлённо посмотрел на мужчину.       – Очень мало, - отреагировал психиатр. – Состояние большинства позволяет отправиться на праздники к родным с условием соблюдения поддерживающей терапии. А у тех, кто такой роскоши не имеет, ведётся круглосуточное дежурство, но это не значит, что лаборатория работает, - мягко улыбнулся он. – У нас небольшая больница, персоналу тоже нужен отдых.       – Хм... Ладно. Так мне... Приходить сюда?       – Я же говорил, что должен проверить, насколько ты выпадаешь из реальности и поддаёшься ли гипнозу вообще, - Микеле поднялся и, обогнув стол, подошёл к сидящему на диване писателю, протягивая тому листочек. – Поэтому жду тебя завтра в это же время. За день попробуй избавиться от острых предметов в доме. И обязательно купи лекарство, начать приём нужно незамедлительно.       – Это избавит меня от кошмаров? – спросил француз, скользя взглядом по аккуратным разборчивым строчкам.       – Ты же не видел кошмары, как начал приём тех таблеток, что я тебе дал? – Микеланджело улыбнулся.       – Да.       – Здесь тот же эффект, только более мощный: будет давить твои приступы в течение времени бодрствования. Кстати, верни мне ту упаковку, - Локонте протянул раскрытую ладонь. – А то ещё перепутаешь, потом откачивай тебя в инфекционном.       – Всегда восторгался врачебным юмором, - буркнул Мот, но баночку из кармана извлёк, вкладывая её в подставленную ладонь. – Меня ещё можно спасти?       – На безысходные случаи всегда есть палата с мягкими стенами, - неопределённо проговорил психиатр. – Ты сейчас работаешь над чем-то новым?       – Я пытался, - честно отозвался писатель. – Но из-за происходящего не могу написать и строчки, хотя идеи в голове есть и не одна. Когда теряешься в самом себе, автоматически становится не до работы.       – Всё правильно, - кивнул Микеле. – Тебе сейчас нужны положительные эмоции, а не негатив, который прямо-таки сквозит в каждом твоём романе. Я бы на твоём месте взял долгосрочный отпуск. До тех пор, пока состояние нельзя будет назвать хотя бы относительно стабильным.       – Думаю, тогда мне можно будет смело от стадии лечения переходить на стадию «выносите труп». Вряд ли меня отпустят в долгосрочный отпуск, - горько усмехнулся француз.       – Могу выписать больничный, - без задней мысли предложил итальянец.       – Да. Больничный от психиатра. Просто потрясающая идея, - ядовито откликнулся Мот.       – Можно подумать, от тебя там такого не ожидают, - поджал губы Локонте. – На месте твоего редактора я бы после первой принесённой тобою книги ломанулся к психиатру с рукописью на предмет установки диагноза.       – И всё-таки... – Флоран пропустил обидный комментарий мимо ушей. – Как так происходит? Вроде бы я – это я, но в какой-то момент я...отключаюсь?       – Можно сказать и так, - Микеланджело присел на краешек стула. – Расстройство множественной личности подразумевает именно это. И твои провалы в памяти, и абсолютно разное поведение... У твоей второй личности, например, голос ниже твоего и хрипит, словно он беспросветный курильщик.       – Я курю, - кивнул Мот. – Но на голос никогда не жаловался. А... – запнулся, – что ещё? Чем мы...отличаемся?       – Если визуально, то лицом. В целом. Оно у него заостряется, а вокруг глаз появляется тень, как от постоянного недосыпа. Хотел бы я ему в глаза заглянуть, но в тот раз это делать крайне опасно было, - медленно произнёс психиатр. – Я не знал, под гипнозом ты вообще был или нет, поэтому тревожить тебя в таком состоянии было бы очень опрометчиво. Я, конечно, понимаю, что ты не убиваешь в реальности, - Мот вздрогнул, – но мне бы не хотелось стать первой жертвой.       – Д-да...       Руки саднят от химического средства, которое не щадит кожу и медленно разъедает её, оставляя покраснения и небольшие ранки. По кухне плывёт резкий удушающий запах, похожий на хлорку, и к нему примешивается совсем тонкий, едва уловимый, оседающий металлическими нотками на корне языка. Пятно на полу заметно бледнеет и уменьшается в размерах. Флоран трясётся всем телом, вновь боясь потеряться в собственном лабиринте мыслей, поэтому движения больше механические и подгоняются одной мыслью: нужно убрать, нельзя это оставлять так.       Ему страшно, телефон звонил несколько раз, но он даже не взглянул на дисплей, боясь и одновременно желая увидеть там имя подруги. Ведь... Если её кровь он сейчас оттирает от собственного пола, она не может ему звонить, ведь так? Значит, это кто-то другой, с кем он сейчас совершенно не настроен внятно беседовать, боясь сорваться в истерику и рассказать всё, как есть.       Он должен убрать.       Чтобы никто не видел.       Должен...       – Флоран? – Микеле, как и на кухне, щёлкнул перед его лицом пальцами. – О чём ты думаешь?       – Прости, ты что-то спрашивал? – мужчина поднял растерянный взгляд на психиатра, всеми силами пытаясь унять дрожь в руках.       – Нет, наблюдал, как ты постигаешь сущность дзена, - настороженность никуда не исчезла. – Так о чём ты думал?       – Вспоминал сцену из начатой книги, - как можно более уверенно ответил писатель. – Много жути в последнее время вокруг меня вертится, чтобы не задумать описать всё это в новом сюжете.       «Красиво врёшь».       – Хорошо, - Микеланджело поднялся на ноги. – Ты запомнил, что должен делать? – кивок. – Есть ещё вопросы?       – Сеансы должны быть такими короткими? – улыбнулся Флоран.       – Имей совесть, на носу праздники, а я работал весь год без отпуска. Могу я хотя бы сейчас немного отвлечься? К тому же, мы провели здесь полтора часа, – смешливо фыркнул Локонте.       – Ой, прости, - смутился писатель. – Со своими проблемами совсем уже забыл о том, что скоро Новый Год.       Мот встал со своего места, засовывая бумажку с рецептом в задний карман джинсов, и вышел в коридор, всё так же освещённый мягким светом настенных бра. Микеле в молчании наблюдал, как тот обувается, накидывает куртку и берёт сумку. Только взявшись за ручку, Флоран развернулся к Локонте.       – До завтра, - итальянец склонил голову и коротко улыбнулся. – Не забудь купить лекарство. Принимай строго по рецепту!       – Не забуду, - писатель закатил глаза. – До завтра.       Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Микеле устало провёл ладонями по лицу и вернулся в кабинет, чтобы разобраться с новой информацией, обрушившейся на его голову.       Его на данный момент волновали две вещи. Первая – тульпа, о которой так уверенно и испуганно говорит Флоран. Микеланджело, учившийся по строгим канонам классической психиатрии и немного знакомый с псевдонаукой, отказывался верить в существовании чего-то ирреального в этом мире. Уж слишком логичным ему казалось научное обоснование обычных явлений, с которыми каждый человек сталкивается в жизни, что начинать копаться в «тонких материях» было бессмысленно. Конечно, Микеле тут же списал всё на зрительную галлюцинацию, которая рождена измученным подсознанием, но никак уж не силой воли, которая сделала некую Сущность – реальной. А голос... Ну, тут уж злая шутка самого же Флорана: ведь он говорил, что до мельчайших деталей продумал его в своей голове.       Вторая вещь, которая не давала покоя, – ложь в ответ на последний вопрос Локонте. Микеле видел, что Флоран врёт, пытаясь скрыть что-то, чего сам, очевидно, стыдится. По-другому объяснить намеренное сокрытие своих мыслей от психиатра было нереально. Микеланджело не был до конца уверен, что сумел донести до Мота собственную идею о признании его сумасшедшим ещё с далёкого прошлого, поэтому сейчас серьёзно задумался над тем, почему же тот соврал. Есть ли что-то, что он скрывает, боясь осуждения или...       – Не нравишься ты мне, Флоран Мот, - вслух резюмировал Микеле. – Слишком много не договариваешь, но хочешь вылечиться.       Мужчина нахмурился, бросая короткий взгляд в окно, за которым по-прежнему сыпался мокрый снег. Вечер плавно перетекал в тёмную ночь, которая разбивалась только оранжевым светом уличных фонарей и редким отсветом фар проезжающих мимо машин. Микеле сел за стол, подтягивая к себе блокнот и папку, заведённую специально для нового пациента.       Флоран Мот.       29 лет.       Диссоциативное расстройство идентичности (?)       Симптомы: частичная амнезия, слуховые и зрительные галлюцинации, нервозность, фобии.       Микеле превратил финальную точку в запятую, размашисто приписав:       , склонность к одушевлению собственных видений.       Психиатр вздохнул и перевернул страницу, фиксируя то, что услышал сегодня, намереваясь хоть немного прояснить для себя ситуацию.