Hospital for souls

      Он медленно идёт вверх по пологому склону, поросшему низкой травой и кучерявым кустарником. Впереди – сплошная стена леса, начинающаяся резко, без какого-либо перехода: сразу от ползучих кустов к огромным исполинам-деревьям. Ветер клонит тяжёлые ветви, силясь переломить мощные стволы, вырвать корни, вцепившиеся в почву с таким остервенелым отчаянием, стереть с лица Земли эту, словно живую, махину. Почти не прекращающиеся порывы промозглого воздуха теряются в кронах, заставляя деревья жалобно скрипеть, молить о пощаде и хотя бы секундном покое, но всё тщетно. Ветер глух к мольбам.       Мужчина крепко сжимает в руке нож. Остро заточенное лезвие отливает холодным металлическим блеском в необычно ярком лунном свете. От ладони по всей руке распространяется извращённое чувство удовольствия из-за ощущения приятной тяжести оружия, лежащего в ладони. Пальцы сомкнуты на чёрной рукоятке так, что кожа на костяшках натянута до предела, а на запястье отчётливо проступают вены, по которым с бешеной скоростью несётся кровь, разливая по жилам вместе с адреналином жуткое чувство предвкушения чего-то нового.       Новая жертва.       Нет, не жертва. Не так. Очередной одержимый Сущностью человек. И он должен умереть, как умирали уже многие до него. Одержимым не место в этом мире, они должны быть истреблены, чтобы эта зараза не охватила весь земной шар. Они бездушны, в их чёрных глазах нет ничего человечного, лишь звериная ярость, рождающая в тлеющих душах только два желания: убить или подчинить.       Сколько уже обычных, ни в чём не повинных людей стало их жертвами? Сколько он видел трупов, на которых так отчётливо были видны следы насилия и безотчётной жесткости?       Сотни, если не тысячи.       И он научился. Научился бороться с ними их же способами. Отвечать действием на действие. Калечить. Пытать. Подчинять. Убивать. Да, именно так. В этих тварях нет осознания того, что они делают, они повинуются какому-то коллективному разуму, который безмолвно отдаёт приказы. Их даже не назвать зомби. Нет, те хотя бы действуют по собственному наитию, а не по велению неведомого существа. Это куклы. Марионетки в руках чужой озлобленной воли, которая давит в них любое проявление чувств, кроме агрессии и желания губить всё, что движется.       Мужчина медленно приближается к первому ряду деревьев и замирает, вскидывая голову вверх. Ветер зло треплет длинные пряди волос, спадающие на лицо, но он едва ли замечает эти прикосновения. Тогда ветер затевает новую игру: толкает в спину, словно подгоняя.       Не останавливайся. Иди. Ты не можешь стоять здесь вечно. Они...ждут...       Последнее слово эхом отдаётся в ушах, словно кто-то из леса выкрикнул его жутким голосом, даже не похожим на человеческий: бешеный звериный рык. И Флоран знает, кому он принадлежит.       Пять деревьев на расстоянии двух метров друг от друга. К каждому привязан человек: верёвка обвивается вокруг тела так, что пленники напоминают больших куколок.       Они были бы прекрасными бабочками...       Мужчина трясёт головой, отгоняя такую глупую сейчас мысль, возникшую из ниоткуда. Губы изгибаются в издевательской усмешке, а пальцы плотнее стискивают рукоять ножа, лезвие которого теперь блестит тускло, словно в предвкушении новой крови, которая раскрасит его отблеск алым цветом.       Он подходит к первому пленнику и сдёргивает с его головы холщовый мешок, тут же вглядываясь в пока закрытые глаза.       Хлёсткая пощёчина и мужчина с тихим стоном разлепляет отяжелевшие веки и недоумённо смотрит на стоящего перед ним человека. Весь он затянут в чёрное: пиджак мрачно ловит на свои лацканы едва пробивающийся сквозь ветки деревьев холодный лунный свет, из-за чего они матово переливаются, водолазка, брюки... Если бы не кисти, виднеющиеся из широких рукавов и судорожно сжатых в кулаки, и не лицо, отливающее мертвецкой бледностью, можно было бы справедливо полагать, что всё это – игра отяжелевшего после удара по затылку сознания. Но нет. Ветер насмешливо скидывает на белое пятно лица несколько чёрных прядей. Пленник затуманенным взглядом скользит по чертам, отмечая, что вместо глаз – пустые провалы. И лишь алчный предвкушающий блеск, вспыхивающий на мгновение, когда веки неуловимо смыкаются и тут же размыкаются, свидетельствует о том, что глаза всё-таки есть. Только матовые. Безжизненные. Чёрные. И абсолютно пустые.       Пленённый мужчина с тихим стоном ведёт плечами, понимая, что в обнажённую кожу неприятно впивается нарочито тонкая и жёсткая верёвка, а на спине отчётливо виден узор коры дерева, к которому он привязан. Тело содрогается от мощных порывов уже ледяного ветра, который, кажется, способен содрать с костей и кожу, и мышцы: так больно ощущать на себе его прикосновения.       – Кто... – голос, осипший и неожиданно низкий, срывается от долгого молчания и сухости во рту, и конец фразы уносит неугомонный ветер.       – Кто я? – Флоран делает полшага вперёд, наблюдая за жалкими попытками пленника откашляться и сплюнуть кровь, текущую из разодранной глотки.       Он хрипло дышит, по губе к подбородку тянутся несколько струек почти прозрачной крови, смешанной со слюной и желчью, поднимающейся из пустого желудка. Пленённый кивает, не в силах отвести взгляда от того места на лице мужчины, где должны быть глаза, но мелькают лишь секундные искры.       – Я тот, кто убьёт тебя, - пафосно, но так обыденно, что волна мурашек отнюдь не от ветра гарцует по затёкшей спине и теряется в волосах на затылке, отчего те ощутимо встают дыбом.       – За что? – голос всё ещё сипит, но эту простую фразу Лоран выдавить из себя может. – Фло, о чём ты? Я же твой друг...       – Друг? – шипит, приближаясь вплотную и заглядывая в тёмно-карие испуганные глаза, расширившийся зрачок в которых грозит заполнить собой всё пространство вокруг радужки. – Ты даже не человек, Моран.       – Ты совсем двинулся на своей книге, Мот? – раздражённо выплёвывает пленник, косясь на опасно блеснувший клинок в руке писателя. – Что за детский сад? Сходи уже к психиатру, придурок!       Флоран дёргается, как от пощёчины.       – Ты одержим.       – А ты – придурок, - рыкает Лоран и сильно подаётся вперёд в надежде разорвать тонкие путы. Тщетно. – Отпусти меня! Я лично тебе карету с врачами вызову, а они тебе рубашку подарят. По последней моде. Как ты любишь.       Короткий свист и холодная сталь, обойдя верёвку, впивается в оголённое бедро. Мужчина кричит не своим голосом, с мученическим стоном вжимаясь в дерево, силясь отодвинуться от инородного предмета в теле. Флоран хватает его свободной рукой за едва тронутые сединой волосы на затылке и делает резкий рывок на себя, заставляя распахнуть глаза, из которых предательски скатываются первые слёзы. Мужчина зло скалится и медленно проворачивает рукоятку так, что острое лезвие, разводя края ровной раны, прокручивается в мышце, заставляя кровь пропитывать белую верёвку и медленно капать на влажную траву. Лоран орёт так, что у самого закладывает уши, а звонкое эхо с присущим ему безразличием разносит этот вопль далеко по лесу.       В карих глазах плещется мольба, которая перекрывает даже ненависть и отвращение к писателю. Тот лишь насмешливо фыркает и отстраняется, отпуская волосы и убирая нож из развороченной в ошмётки мышцы. Кровь не останавливается, вырывается наружу быстрыми толчками.       – Кажется, я зацепил тебе бедренную артерию... – с притворным сожалением говорит Мот и кончиками пальцев дотрагивается до рваного края. – Как нехорошо, верно?       Моран не успевает сориентироваться, как длинные пальцы резко врезаются в разодранное мясо и мучительно медленно раздвигают его сильнее, из-за чего пленник снова начинает кричать, не пытаясь даже скрыть крупных слёз, текущих по небритым щекам. В глазах мелькает мрачная тень принятия. Пальцы исчезают, а нога немеет. Теперь она похожа лишь на ненужную конечность, сосредотачивающую в себе острую боль, пульсирующими волнами разливающуюся по всему телу.       – Ты совершенно спятил... – голос сливается с шумом ветра, который резко усилился, стоило Флорану отступить на шаг от своей жертвы.       – Ты... – ноздри раздуваются, когда мучитель подносит окровавленные пальцы к носу и втягивает терпкий запах, оседающий металлическим привкусом на корне языка. – Ты даже не человек. Ты чудовище, которое подчиняется только ему...       Писатель безэмоционально наблюдает, как мужчина перед ним обмякает в своих путах и дышит всё слабее. Он подходит снова и запрокидывает Лорану голову, заставляя вновь смотреть себе в лицо. Вкрадчивый голос едва ли долетает до гулко пульсирующего сознания, но Моран слышит:       – Вы твари. В вас нет ничего человечного. И я убью каждого, кто угрожает мирному существованию остальных на этой чёртовой планете.       – Единственный... – в горле противно першит, но Лоран должен сказать. – Единственный, кто угрожает остальным, – ты, Флоран Мот. Гори в аду.       Писатель заходится жутким смехом и быстрым движением фиксирует болтающуюся голову мужчины свободным концом верёвки так, что Моран вынужден смотреть на пленника, привязанного к соседнему дереву.       – Что ты говорил о психиатрах? – Мот скалится и скрипит зубами, ежесекундно оборачиваясь на истекающего кровью мужчину.       Тот не в силах ответить, он едва держит глаза открытыми, хотя уплывающее сознание едва слышно просит, нет, приказывает не смотреть. Но Моран не в силах. Увиденная картина отпечатывается даже на внутренней стороне век: темноволосый мужчина, также связанный, также без сознания. Мот с силой бьёт его по щеке и спустя несколько мгновений пленник приходит в себя, непонимающе оглядывая стоящего перед ним Флорана.       – Смотри, Лоран, - писатель поворачивается и ловит шальной взгляд умирающего, – он пытался мне помочь. Но в итоге – он такой же, как ты.       Микеланджело вскидывает голову и поворачивает её вправо, впрочем... Лоран Моран, издав последний хриплый вдох, замирает и больше не подаёт признаков жизни.       – Жаль, - презрительно фыркает Мот и возвращается взглядом к ошарашенному Микеле. – Со следующим я так опрометчиво не поступлю...       Реальность внезапно начинает плыть перед глазами, и он пошатывается, закрывая их, чтобы избавиться от ряби, но она не проходит. Ветер усиливается, шум потревоженного леса нарастает, складываясь в навязчивый гул, который разрезает настойчивый голос, зовущий почти ласково:       – Фло!       Он затыкает уши – нож давно выпал из ослабевших пальцев – и отчаянно трясёт головой, стараясь избавиться от звуков, громким роем бьющихся в ушах, но от этого только хуже. Голос нарастает, добавляется какой-то настойчивый методичный стук, повторяющийся через равные промежутки времени, и голос, голос, голос...       Он обволакивает, затягивает в себя, забивается в уши и мягко расползается в голове, забирая сознание в свой плен. Флоран бессильно рычит, пытаясь изгнать такого навязчивого гостя из своей головы, мечется между деревьями и падает на колени, склоняясь к земле и касаясь её лбом. Трава оставляет влажные капли росы на разгорячённом лбу, но даже эта влага не способна унять мягкие переливы голоса, зовущего его.       Мот отнимает руки от головы и опирается ладонями о землю, тяжело дыша. Пот градом катится по вискам. Пальцы правой руки нащупывают в траве что-то холодное и гладкое.       Нож!       Мужчина с безумным смешком хватается за рукоять и резким движением вскакивает на ноги, но... Видит только его глаза. Они заполняют всё пространство: тёмно-карие с озорными золотыми прожилками, по которым мягким теплом струится солнце, и чёрным зрачком, в котором отражается Флоран. Писатель на секунду тушуется, испугавшись того, что видит, словно в зеркале, но голос снова прокрадывается в подкорку, и Мот с обезумевшим видом кидается вперёд, вскидывая руку с зажатым в ней ножом, и...       ...падает с мягкой софы на жесткий пол, больно ударяясь при этом локтём и бедром.       ЧТО?!       Сознание орало не своим голосом о том, что это очередная галлюцинация, но Флоран ему не поверил, поэтому, щурясь на свет, больно ударивший по глазам, и шипя от неприятной боли в ушибленных конечностях, попытался сесть, но тёплая ладонь, крепко сжавшая его плечо, не дала ему этого сделать. Мот испуганно шарахнулся в сторону, но голос... Этот голос мягко приказал:       – Лежи, чтобы не стало ещё хуже.       Писатель нашёл в себе силы собрать расплывающийся перед глазами образ в более менее статичную картинку: Микеле.       Психиатр улыбался, но напряжённая линия губ, изогнутых едва ли не в гримасе, настороженный взгляд тёмных глаз выдавали его беспокойство и даже...страх?.. Флоран закусил ребро ладони, чтобы не взвыть в голос и не начать сыпать вопросами. Нужно отдышаться.       Итальянец мягко провёл по его лбу и откинул налипшую чёлку. Мот дёрнулся и вновь взглянул в глаза. Те самые: ...тёмно-карие с озорными золотыми прожилками, по которым мягким теплом струится солнце, и чёрным зрачком, в котором отражается Флоран. И это отражение напугано. Напугано так, что вокруг губ кожа бела как мел, а по виску стекает капля пота.       – Воды? – учтиво предложил Микеле и поднялся с пола, направляясь к невысокому столику в углу кабинета.       Флоран, до этого сосредоточенный на ловле уплывающей реальности, непонимающе посмотрел на врача и, увидев, как тот наливает в высокий стакан воду, явственно ощутил, что в горле разгорается пустынная сухость. Голос не слушался, а язык разбух так, что говорить что-то внятно и вслух не получилось бы даже при самых сильных попытках.       – Держи.       Микеланджело протянул ему стакан и аккуратно присел на корточки, чуть склоняя голову к плечу и щуря глаза, внимательно изучая состояние своего пациента.       Флоран в несколько жадных глотков осушил стакан и благодарно кивнул, предпринимая ещё одну попытку подняться с жёсткого пола. Микеле подтянул его за руку и помог опуститься на софу, не сводя с лица напряжённого взгляда.       – Что это было? – голос прозвучал надломлено, но вполне разборчиво.       – Гипноз, - коротко ответил Локонте и, забрав из сведённых судорогой пальцев стакан, вновь наполнил его водой из графина. – Переносишь ты его...не очень хорошо.       Мот сделал большой глоток и устало откинулся на спинку, глядя на психиатра из-под полуопущенных ресниц. В голове неприятно гудело, а все конечности словно налились свинцом. В груди гулко билось всё ещё испуганное сердце.       – Что пошло не так? – Флоран сел ровно и пристально взглянул на Микеланджело.       Тот поджал губы и, подставив ближе стул, забрал с него блокнот и сел ровно напротив Мота. Писатель мельком отметил, что исписанных страниц в книжице слишком много. А ведь до его прихода она была абсолютно чистой. Флоран невольно вздрогнул, но паниковать не стал. В конце концов, он ведь и пришёл за помощью...       – Если вкратце, - Микеле мельком посмотрел на пациента, уверяясь в его адекватности, – то всё пошло не так. Я даже не уверен, что ты был под гипнозом, а не провалился в свою реальность.       – Я не понимаю, - тут же отозвался Мот, чувствуя, как ледяная волна страха пробегает по всей спине.       – Видишь ли... – психиатр подался вперёд и опёрся локтями на разведённые колени. – Когда человека вводят в состояние гипноза, его реально оттуда вытащить. В твоём случае, - Микеле поджал губы, – ты вышел из него сам.       Флоран поперхнулся и непонимающе уставился на Микеле. Впрочем, тот слишком долго работает в этой отрасли, чтобы научиться отвечать на вопросы до того, как их озвучат вслух.       – Я не вытягивал тебя из этого состояния, - Локонте ещё немного подался в сторону Мота, из-за чего рукава лёгкой кофты чуть приподнялись, обнажая замотанные в тёмные платки запястья. – Ты...в буквальном смысле выпал из него. Пусть и на пол, но всё-таки...       Повисла тишина. Микеле пристально вглядывался в отрешённое лицо напротив и терпеливо ждал, полагаясь на многолетний опыт и внутреннее чутьё. Флоран заговорит сам, он был уверен в этом. Нужно только время на осмысление.       – Я помню твой голос... – надломлено произнёс Мот, старательно избегая встречаться глазами с испытующим взглядом карих глаз. – Ты звал меня. Ты же...       – Был в твоём видении, - тут же кивнул Микеланджело и сделал короткую пометку в блокноте. – Что я говорил?       – Ничего... – писатель поморщился. – То есть... Может, и говорил что-то связное, но я запомнил только своё имя. Как будто ты пытался разбудить меня, а я не мог очнуться, хотя слышал тебя так отчётливо и громко...       Голос забирался в уши, вязким туманом окутывал сознание, отражался от стенок черепа, умножался созданным эхом и звучал всё зловещее и мрачнее.       Флоран дёрнулся и посмотрел в окно, за которым вовсю валил снег. Да уж, Рождество в этом году явно удастся.       – Я, правда, звал тебя, - кивнул Микеланджело, чувствуя нарастающее напряжение. – Но я не выводил тебя из гипноза. Если честно... Я вообще не уверен, что ты в него вводился.       – Хорошо, допустим, - взмахнул рукой Фло и открыто взглянул на задумчивое лицо психиатра. – Что это тогда было? Обычно... Обычно я «выпадаю» и вижу, что калечил себя.       Если не кого-то другого.       Микеле задумчиво пожевал губами, отстранённо пялясь на абстрактную точку стены за спиной Флорана. Он сталкивался с таким впервые, поэтому и сам отчаянно хотел разобраться в том, что только что наблюдал. Состояние его пациента в момент процедуры было типичным для гипноза. Он говорил о себе, рассказывал о лесе, о ветре, больно впивающемся в кожу, о голосе, который снова приказывал убивать. Убийство, описанное крайне подробно и с садистской улыбкой на губах, и последующую сцену Микеланджело гнал из своей памяти так сильно, как только мог, но навязчивая ситуация была единственной зацепкой, без которой бы он и не понял вовсе, что Флоран не под гипнозом, а всего лишь погружён в собственную реальность. Об этой детали он и решил поведать писателю:       – Ты же помнишь, как...в своём видении... – Микеле глубоко вдохнул, – ты подошёл ко мне с...       – Намерением убить, - глухо отозвался Мот и прикрыл глаза, в которых до сих пор прыгали белые и чёрные точки. – Да. И что это значит?       – В этот момент ты перестал говорить со мной, - психиатр с особой интонацией выделил последние два слова, поэтому французу просто не удалось их проигнорировать: он удивлённо вскинул брови и посмотрел в обманчиво-спокойные глаза напротив. – Под гипнозом, Флоран, люди говорят и описывают всё, что видят вокруг. Они на периферии сознания слышат задаваемые им вопросы и отвечают. А ты... Как будто отключился. Я не задавал вопросов, пока ты в своём...видении не подошёл ко мне, потому что ты послушно описывал мне всё до мельчайших подробностей, - Локонте передёрнул плечами, частым морганием силясь убрать прилипчивые яркие образы, вспыхивающие перед глазами. – Стоило тебе подойти ко мне, как ты замолчал. Как будто заснул. Поначалу я даже не понял, что не так, но когда ты начал бессвязно бормотать что-то про одержимых...       – Я не помню! – отчаянно воскликнул Флоран.       – Что последнее ты помнишь? – терпеливо спросил Микеланджело.       – Твой голос и... – Мот вновь отвернулся к окну, – твои глаза.       Микеле едва успел сдержать удивлённый возглас.       – Прости, но...       – Да, твои глаза, - раздражённо повторил писатель, не отрывая взгляда от крупных пушистых хлопьев снега, медленно оседающих на широком внешнем подоконнике квартиры психиатра. – Просто в масштабе. Увеличенном.       – Хорошо... – Микеле тряхнул головой и судорожно выдохнул.       Профессионал в нём явно был заведён в тупик. Поставленный диагноз рушился на глазах, а всплывающие подробности картине радужности не добавляли.       Диссоциативное расстройство идентичности – крайне редкий диагноз в мире психиатрии. И самый неоднозначный. И, к сожалению, именно его проявление в личности так привлекает псевдоврачей, которые стремятся лишь изучить, препарировать, узнать больше уникальных подробностей, которые прославят их в мире психиатрии и...удовлетворят собственного внутреннего извращённого садиста, упивающегося криками и реакцией пациента на...эксперименты.       – Скажи мне, Фло... – Локонте выдохнул, собираясь с мыслями. – У тебя были в детстве какие-то...очень эмоциональные моменты?       Мот недоумённо приподнял брови и тут же нахмурился, вспоминая.       – Возможно, что-то такое, что до сих пор не отпускает тебя в плане эмоциональном, заставляет возвращаться к тому моменту и переживать всё, как в первый раз? – Микеланджело напряжённо всмотрелся в лицо напротив.       В голову всё лезли мысли о том, что за всю его долгую практику такой серьёзный пациента у него впервые. Микеле было одновременно и страшно, и интересно. Страшно, потому что он попросту боялся не справиться. Напрашивался не очень изученный диагноз, лечить который крайне проблематично, особенно, когда одна личность ведёт себя настолько агрессивно, а вторая столь пуглива.       – Нет, не помню, - покачал головой писатель, отстранённо наблюдая за психиатром. – Ничего такого, что я переживал бы особенно сильно.       – Родители?.. – Микеле сделал короткую пометку в блокноте.       – Образцовая семья, живы, здоровы, обитают в моём родном городе, - пожал плечами Мот. – Я никогда не слышал от них чего-то сверх меры грубого или осудительного, они всегда поддерживали меня в моих начинаниях.       – Ты часто с ними видишься?       – Не особо. У меня нет времени выбираться в Аржантёй, а родителям не нравится постоянная суета Парижа. А это имеет какое-то значение в моём...состоянии?       – Мне нужно знать, - коротко бросил Микеле и нахмурился. – Травмы, насилие, тяжёлый стресс? Было что-то подобное за всю твою жизнь?       – Более размеренную жизнь, чем у меня, тяжело представить вовсе, - хмыкнул Флоран, улыбаясь уголками губ. – Мой единственный стресс – работа.       – Что ты хочешь этим сказать? – Локонте увлечённо записывал, плавно подбираясь к середине блокнота.       – Ну... Вычленить из головы одну идею, развить её, обрисовать персонажей, ситуации, время... К тому же ты знаешь специфику моих книг, поэтому... – Фло неопределённо повёл рукой в воздухе, обозначая масштабы работы. – Всё это отнимает много сил. А потом выпуск книги, пресс-конференции, интервью, встречи с читателями...       – Бессонница? Тревожные сны?       – Без этого никуда, - просто пожал плечами писатель, подаваясь вперёд и пытаясь прочесть, что же такое, не отрываясь, пишет Микеле. – Но это состояние для меня давно привычно, поэтому... Я не придаю таким моментам повышенной активности особого значения.       – Что было, пока ты писал свою последнюю книгу? Опиши твоё состояние, мысли... И момент, когда ты начал замечать за собой действительно что-то странное, - Микеланджело поднял взгляд от записей и столкнулся им с заинтересованными карими глазами. – Подглядывать нехорошо. В детстве не учили?       – Ты же пишешь обо мне, - отмахнулся Мот. – Мало ли, может, ты меня там оскорбляешь.       Микеле закатил глаза и протянул раскрытый блокнот писателю. Тот изумлённо потупил взгляд, но книжицу принял, вглядываясь в написанное.       – Многое понял? – в лукавых глазах Локонте на секунду вспыхивает не прозвучавший вслух смех. – Это стенография.       – Я знаю, но... – Флоран протянул тетрадь обратно. – Как ты потом это понимаешь? Где вообще научился?       – Как-нибудь расскажу, - коротко хмыкнул Микеланджело. – Сейчас речь не обо мне. Я жду твоего рассказа.       Флоран вздрогнул. Вспомнить, как всё началось...       Он сидит перед ноутбуком. Глаза режет от слишком яркого отсвета экрана, они неумолимо зудят и слезятся, но Флоран упорно не желает прерывать работу над новой книгой. И дело даже не в том, что сроки поджимают, а его агент и редактор оборвали ему все существующие средства связи с постоянным напоминанием о времени. Нет. Дело в том, что вдохновение приходит к мсье Моту лишь тогда, когда само этого хочет. Случается это в последнее время довольно редко, но это состояние беспечной окрылённости и лёгкости мысли не отпускает потом долго. Поэтому, пока пишется, нужно писать, а не расточительно выключать ноутбук с сомнительно надеждой, что завтра муза будет столь же благодушна к измученному писателю.       Последняя книга – шедевр даже по мнению Мота. Насколько он критично относится к собственным творениям, но здесь – отдельная история. Сюжет для неё вынашивался почти десять лет, Флоран даже несколько раз садился за работу, но тщетно: выкристаллизовать всё так, чтобы не было путаницы в мыслях, не получалось, появлялись новые подробности, мелкие детали, которые переворачивали всю линию повествования в совершенно другую сторону, а капризная муза подкидывала сюжеты для других историй, развить которые получалось в разы легче и понятнее. Поэтому, до того как Флоран взялся за «Глубины подсознания», он выпустил ещё порядка одиннадцати книг. Только после этого вдохновение умерило свой пыл и разрешило Моту сосредоточиться на том сюжете, который грыз подсознание уже довольно давно.       Работа шла тяжело, но, главное, что она в принципе шла, потому что предыдущие попытки заканчивались полным фиаско и стопкой потрёпанных черновиков, перечёркнутых на несколько раз или исписанных вдоль и поперёк так, что разобрать написанное было невозможно. Флоран работал буквально на износ: вечный недосып в моменты, когда муза не позволяла отойти от ноутбука, бессчётное количество чашек с остатками кофе на дне, в произвольном порядке расставленных на столе, поверх них – исписанные черновики с пометками, которые могли пригодиться в дальнейшей отшлифовке сюжета... Жизнь писателя в такие моменты превращалась в самый настоящий раздрай: порядок был только в мыслях, да и то не всегда, потому что основная сюжетная линия разбивалась на несколько побочных, тесно переплетающихся между собой и постоянно сталкивающихся, из-за чего Флоран во всей красе познал когнитивный диссонанс.       Флоран физически ощущал, что он непреднамеренно стал главным героем своей книги. Хотя писатель честно пытался извернуть внешность в противоположную сторону, но характер... Мот привык писать так, как подсказывает какое-то шестое чувство, поэтому крайне редко переписывал своих персонажей, но здесь... От своего сходства с главным героем своей книги он явственно ощущал панический страх, накатывающий в моменты, когда с героем этим происходило что-то страшное. Словно... Словно где-то в параллельной вселенной случается всё то, что Флоран так старательно выводит своей рукой на чистых белых листах, но происходит это не с Ивэном, – книжным персонажем, рождённым фантазией мсье Мота – а с самим писателем.       Ему начинают сниться кошмары. И поначалу он отмахивается от собственного отражения в зеркале, в котором отчётливо видит своё осунувшееся лицо с глубокими тенями, залёгшими под карими глазами. Видит, но не придаёт должного значения, ведь в работе в режиме «deadline» есть свои неоспоримые прелести вроде постоянного недосыпа, слипающихся глаз и настойчиво трезвонящих агента и редактора, подгоняющих со сдачей книги. Флоран хмурится, отвечая на звонки, но не взять трубку на очередной – не позволяет совесть.       И Мот работает, забивая на кошмары и прерывающийся сон, после которого одежду на мужчине можно смело выжимать. Он работает, стараясь успеть к назначенной дате: сдать рукопись в редакцию нужно до февраля, а выход самой книги приурочен к его дню рождения в середине мая. А до этого – толпы журналистов и нетерпеливых фанатов, сжимающих в руках потрёпанные книги с его произведениями.       Мот забивает, но с каждым днём становится всё хуже. Голос, который начинает преследовать его во снах, теперь звучит в его голове постоянно. Сначала это похоже лишь на невнятное бормотание, напоминающее разговор из динамиков плохо настроенного радио, но чем дальше Флоран углубляется в реальности собственной книги, которых создал целых три, тем громче он слышит этот голос. Сначала это что-то ненавязчивое, вроде советов оставить работу и выспаться, как следует. Но Мот не может оставить, ведь он знает, насколько капризна его муза, поэтому снова отмахивается от назойливого гула и продолжает писать.       Но чем больше Флоран пытается игнорировать гулкие переливы рычащего голоса в своей голове, тем настойчивее он пробивается на периферию сознания, заставляя порой вздрагивать от того, как громко он начинает звучать.       Совсем жутко становится после того, как Маттье – его агент – в очередной раз решил позвонить и поинтересоваться, на какой стадии находится работа. Флоран привычно открестился тем, что он в бурном творческом процессе, пишет последние главы, и приставучий агент успокоился, пожелав удачи и высказав своё пожелание поскорее ознакомиться с «очередным гениальным текстом великого мсье Мота». Сам мсье на это заявление лишь хмыкнул и сбросил вызов.       А почему тебе просто его не убить?       Флоран почувствовал себя так, словно на него вылили ведро ледяной воды. От затылка к кончикам пальцев на ногах пробегает снедающая волна страха, заставляющая оглядеться по сторонам, дабы убедиться в том, что Мот в квартире всё-таки один. И он видит и слышит, что он действительно один. Часы, висящие на стене, мерно тикают, приближая свои стрелки к шести часам вечера, а в приоткрытое окно залетают звуки оживлённой улицы и тихие разговоры снующих мимо окон писателя случайных прохожих. Флоран уже всерьёз решает, что это кто-то на улице крикнул так, что прозвучало очень отчётливо и, не искажаясь эхом и посторонними шумами, долетело до его слуха, но...       В самом деле, почему нет?       Мот едва сдержал крик. Он, конечно, описывает подобное в собственной книге, но в реальности с таким никогда не встречался, поэтому все психиатрические подоплёки своей работы он писал исключительно с помощью профессиональных врачей. Голоса в голове? Это уже совсем бред и клиника в край уставшего человека.       Ты только представь: нож входит в его беззащитное горло, из которого вырывается крик, тут же становящийся предсмертным хрипом, а твои руки окрашиваются в ярко-красный. И кровь везде. Кровь на его вечно чистой кипенно-белой рубашке, пара капель уже скатилась на пол, и... КРОВЬ НА ТВОИХ РУКАХ.       Флоран дёргается, как от удара и резко вскакивает на ноги, из-за чего стул откатывается от стола и тормозит только тогда, когда врезается в спинку дивана. Тело неконтролируемо трясёт, а в ушах стоит такой звон, словно в его квартире обосновалась персональная христианская церковь, зазывающая прихожан на службу перезвоном колоколов.       Мот ещё раз оглядывается по сторонам, но он один. Отголоски злого рыка всё ещё перекатываются по сознанию, дыхание сбилось окончательно, а сердцебиение зашкаливает. Перед глазами – мигающий курсор, обрывающий незаконченную мысль на середине слова.       …le san|*       Писатель вздрагивает и резким движением закрывает ноутбук, краем сознания уповая на автосохранение, выставленное на каждую минуту. В голове неприятным треском оседает звук захлопнувшейся крышки. Флоран отходит к окну и нервным жестом вытягивает из помятой пачки сигарету, дергано прикуривая. На январский Париж уже давно опустилась пелена тёмного вечера, но этот город редко когда замолкает совсем, поэтому мужчина, делая короткие затяжки, смотрит вниз, на улицу, по которой снуют прохожие. Он пытается отвлечься, наблюдая, как молодой парень, перекинув хрупкую девушку через своё плечо, катится по ледяной дорожке вперёд с громким смехом. Флоран силится улыбнуться, когда парочка приземляется в ещё не убранный сугроб, но мышцы лица свело неприятной судорогой, из-за чего даже незаметная улыбка становится похожа на гримасу.       В голове поразительно тихо и пусто. Даже муза, спугнутая жутким голосом, терпеливо ждёт, пока Мот сядет обратно за ноутбук, чтобы начать нашёптывать ему на ухо продолжение его триллера.       Но Флоран не сядет.       Докурив, он отойдёт от окна и упадёт на диван, отдаваясь в объятия глубокому сну, который с радостью примет нового обитателя царства Морфея.       После того случая Мот больше не слышал даже тихого шёпота. Первичный страх схлынул, принося уверенность в том, что нужно было просто хорошенько выспаться. Кошмары перестали мучить его рассудок, а работа пошла легче, поэтому к положенному сроку Флоран всё-таки сдал книгу в издательство.       Планы об отдыхе как всегда пришлось отложить, потому что Маттье в присущей ему оживлённой манере уже организовал для писателя бесчисленное количество встреч и интервью. Мот, скрипя зубами, выпросил хотя бы три дня передышки, чтобы привести мысли в относительный порядок. Обычно этого времени мужчине хватало, чтобы выкинуть из головы осадок, оставшийся по завершению работы, вынырнуть из очередной созданной им реальности и вернуться к нормальному существованию с регулярным сном и устоявшимся режимом приёма пищи, которая начинала состоять из чего-то более существенного, нежели кофе. После такого короткого периода ничегонеделания Флоран снова становился собой, а не выглядел ожившим мертвецом, которого из могилы заставила подняться одна лишь сумасшедшая идея, назойливо зудящая в умершем мозгу и требующая своего немедленного воплощения. Мот подравнивал свою бородку, которой за период написания книги мог вообще не заниматься, немного возвращал свой привычный вес, чтобы не выглядеть совсем уж скелетом, и просто высыпался. Он мог спать и целые сутки, если до этого муза мучила его несколько дней кряду, не давая сомкнуть глаз дольше, чем на часовой полубред, который сном или хотя бы дремотой назвать можно было с натяжкой.       Но в этот раз всё идёт против обычного плана. Начинается всё с того, что вполне сонный мужчина укладывается в кровать и, проворочавшись в ней около полутора часов, еле засыпает, проваливаясь в поверхностную дрёму, наполненную яркими всполохами разрозненных сновидений. Просыпаясь буквально через три часа от резкого звука, Мот поначалу даже не может понять, что его вырвало из подобия сна, но выцепленный взглядом валяющийся на полу телефон быстро объясняет природу неприятного стука. Кажется, мечась во сне, Флоран столкнул мобильник на пол.       Мужчина шумно выдыхает и тянется за стаканом воды, предусмотрительно оставленном на тумбочке, и большими глотками опустошает его. Мот пытается вспомнить, что ему снилось, но яркие вспышки лишь дразнят сознание, цепляя его за самый краешек, и стоит Флорану потянуться к ним, как они с ехидным смешком отстраняются ещё дальше, оставляя в мыслях лишь разрозненные образы, не связанные общей идеей.       Мот, матерясь сквозь болезненно стиснутые зубы, поднимается с постели и неровной походкой идёт на кухню, где в угловом шкафчике можно найти баночку с таблетками снотворного. Мера, конечно, крайняя, но он понимает, что нужно выспаться, и если сон не желает принимать его добровольно, придётся заставить себя уснуть. Пара белых таблеток запита очередным стаканом воды, и мужчина, тяжело ступая, возвращается в спальню, падая прямо на смятую простыню, и, наконец, засыпает.       Стоило Флорану смириться с тем, что засыпать он будет исключительно после приёма таблеток, а просыпаться – с тяжёлой затуманенной головой, как он понимает, что не хочет есть. Совсем. Казалось бы, организм, измождённый вынужденным голоданием и литрами кофе, который служил едва ли не единственной существенной пищей все эти дни, должен требовать своё, но нет. Мсье Мот насилу съедает пару ложек салата, да и тот не остаётся в организме надолго: стоит мужчине подняться из-за стола, как в желудке сворачивается тугой комок, стремительно поднимающийся к горлу. До ванной писатель добежал за пару секунд. Даже когда желудок опустел, его рвёт желчью и воздухом: организм отчаянно пытается очистить себя от чего-то, но у Флорана просто нет сил, чтобы разбираться в причинах своего состояния, он лишь хочет, чтобы это закончилось.       Зеркало насмешливо смотрит на него болезненным взглядом тёмных глаз, которые судорожно цепляются за черты осунувшегося лица. Круги под глазами никуда не делись, а стали только темнее, бледные из-за отхлынувшей крови губы едва заметно подрагивают, а тёмная щетина кажется неуместной на почти белом лице. Флоран быстро умывается и возвращается в постель с намерением выспаться.       Ему просто нужно отдохнуть, и всё придёт в норму...       Писатель внезапно замолчал, и Микеланджело, оторвавшись от собственных записей, вопросительно поднял взгляд. Мот застыл в одной позе, а взгляд растерянно гипнотизировал пространство за спиной психиатра.       – Флоран?       Тот вздрогнул и уже осмысленно посмотрел на своего собеседника.       – Да, прости, задумался.       – Что было потом? – осторожно задал вопрос Микеле, всерьёз опасаясь за состояние своего пациента.       – Я... – француз запрокинул голову и шумно выдохнул. – Если честно, я смутно помню, что потом происходило. Ощущение, что я с февраля по май провёл в какой-то лихорадке, температура от которой не отпускала меня ни не секунду. Как будто я сильно болел, но мне нужно было делать то, что обычно...       – Может, есть что-то конкретное? – уже настойчивее спросил психиатр, делая очередную пометку в своём блокноте.       – Я помню всё в общих чертах: читатели, интервью... Я как всегда улыбался и обещал, что новая книга произведёт фурор, а люди начнут бояться ходить в темноте. Я же пишу, что отогнать тех...одержимых, - Мот ощутимо передёрнулся, – можно лишь светом. Поэтому главный герой...       – ...носит с собой фонарик постоянно, я помню, - кивнул Локонте, усердно фиксируя полученную информацию. – Хорошо. Тебя начали мучить кошмары, однажды ты слышал голос, который принял за галлюцинацию, рождённую усталостью и недостатком сна, потом ухудшилось физическое состояние. Так?       – Д-да, - Флоран запнулся, вновь ощущая тот липкий страх, который окутал его, когда в голове так отчётливо прозвучала та мысль об убийстве.       – А твой агент – Маттье... – Локонте задумчиво пожевал губами, формулируя мысль. – Какие у вас взаимоотношения? Может, был какой-то конфликт?       – Нет, - пожал плечами писатель. – Маттье – профессионал своего дела, он никогда не лезет дальше, чем того требуют обстоятельства или я. Он может пробить дорогу везде, но он неконфликтный. Да, доставучий, особенно, когда начинает подгонять меня в процессе работы, но чтобы ругаться с ним... – Фло поморщился. – Нет, никогда. Толерантность из нас обоих прямо-таки плещет.       – Хорошо, - Микеле отстранённо кивнул.       – Может, поделишься соображениями? Это, знаешь ли, напрягает, когда ты исписал про меня почти целый блокнот, но ни слова не сказал мне. Может, я твой эксперимент, и ты выуживаешь информацию исключительно в корыстных целях? – Флоран скрестил руки на груди, ощущая растущее внутри беспокойство. Он ведь действительно за всё это время не услышал от психиатра и слова о предполагаемом...диагнозе.       – Поверь мне, будь ты мне интересен в корыстных целях, – давно бы лежал на операционном столе, а я бы заносил над твоей головой дрель или пилу, чтобы добраться до мозга и разворошить его на составляющие, - мрачно ухмыльнулся Микеланджело.       Мот потупился, но спорить не стал. Перспектива вырисовывалась отнюдь не радостная.       – Я не говорю лишь потому, что сам не могу понять природу твоего...поведения, - психиатр бросил короткий взгляд в окно и вновь перевёл его на сидящего перед ним мужчину. – Всё омрачается тем, что твои воспоминания расплывчаты, а это мешает мне собрать всё в единую картину. Голоса в голове, знаешь ли, многие психически-больные люди слышат.       – Это ты так намекаешь? – Флоран с едва заметным страхом в глазах посмотрел на безэмоциональное лицо врача.       – Ты же сам понимаешь, что то, что с тобой происходит, нельзя отнести к нормальному состоянию психики, - отрезал Микеланджело и чуть прищурился. – Иначе бы ты не пришёл ко мне за помощью.       – Я же хотел уйти.       – А я тебе не о возникшем логичном желании не открываться постороннему человеку. Я тебе об изначально продуманном и, самое главное, мотивированном поступке: ты переступил порог моего кабинета, а, значит, признаёшь, что тебе нужна профессиональная помощь, - психиатр коротко хмыкнул, заметив перемену в лице Мота.       – Я не буду это комментировать, - отмахнулся тот.       – Потому что знаешь, что я прав, но признаться в этом себе – проиграть в борьбе с собственной гордостью, - Микеле коротко улыбнулся. – Впрочем, сейчас речь не об этом. Твоё сегодняшнее...видение под гипнозом немного проясняет картину, и я, в принципе, готов тебе поставить диагноз. Боюсь только, что он тебя не обрадует.       – Мне кажется, любой диагноз, который человек слышит от психиатра, не может радовать, - съязвил писатель и поёрзал, разминая затёкшие от не сменяемой долгое время позы мышцы.       – Ну, почему же. Волшебное слово «ремиссия», и пациента только успеваешь ловить, чтобы на крыльях счастья он не улетел под облака, - в тон ему отозвался Локонте.       – Я хочу знать, - Флоран резко подался вперёд, пытливо вглядываясь в карие глаза итальянца. – Если это реально вылечить, то я должен. Ты же слышал, что я творю в сво...своей голове. Я боюсь, что... – мужчина шумно сглотнул, отгоняя навязчивый образ Лорана с разорванной раной на бедре, карие глаза которого подёрнуты мутной пеленой, а грудь перестала вздыматься от частых панических вздохов. – Боюсь, что когда-то мой персональный ад станет реальным, и я действительно начну убивать людей.       – Ты помнишь, как ты его убивал? – внезапно спросил Микеланджело, кажется, вообще не услышавший панического лепета пациента. – Ну же, соображай!       Мот опешил от такой смены темы, но требовательный взгляд доктора заставил всё-таки зарыться в сумбур собственной памяти. Спустя несколько долгих минут отчаянных поисков хоть чего-то, связанного с убийством Морана, писатель испуганно посмотрел на Локонте.       – Нет, - еле просипел мужчина. – Я помню только...результат.       – То есть... Свои действия ты описать не можешь, но их итог – да? – Микеле физически чувствовал, как извилины в голове завязываются в тугой узел, который распутывать придётся очень долго. Виски болезненно пульсировали, а дыхание стало чаще.       Невозможно.       Флоран кивнул, затравленно глядя на психиатра и смиренно ожидая своего приговора. В голове всё смешалось: ложные воспоминания, истинные воспоминания, обрывки полуночных кошмаров, не отпускающих его уже почти полгода, вид искорёженных тел и собственных рук в крови, а потом этих же рук, но расцарапанных и безостановочно кровоточащих, когда он просыпался с замершим на губах криком и кидался в ванную, сбрасывая с себя остатки липкого кошмара... Мужчина сдавил голову ладонями, чтобы унять нарастающий в ней гул: ощущения были ровно такие же, как бывают перед появлением того самого голоса, похожего на звериное рычание.       Нет, нет, нет! Только не сейчас! Нет!       Кто-то ощутимо схватил его за плечи и мощно встряхнул. Флоран сжался, ожидая удара, но чувствовал только тёплое дыхание на своей макушке и сильные пальцы, сдавливающие кожу через ткань тонкой кофты.       – Прекрати кричать, немедленно, - неожиданно властный спокойный голос врезался в подсознание, отключая назойливый гул и даруя адекватное восприятие реальности. – Флоран Мот, ты меня слышишь?       Он кивнул, не открывая глаз.       – Хорошо, - ладони с плеч не исчезли, но хватка длинных пальцев немного ослабла. – Что произошло?       Мужчина коротко выдохнул. Ощущение горящих лёгких лишь подтвердило догадку о том, что Мот не дышал всё то время, что в голове у него гудел рой агрессивно настроенных пчёл.       – Это снова началось. Я не могу это контролировать, - сдавленно просипел он, медленно открывая глаза и видя перед собой мелкий вязаный узор водолазки Микеланджело, который по-прежнему стоял, чуть склонившись над ним и надёжно удерживая в своих руках. – В голове как будто внезапно появляется аэродром, а шумопоглощающая стена вокруг него не установлена. И всё это жутко гудит, нарастает... Обычно после этого я слышу его...       – Тот самый голос? – Микеле аккуратно отступил на шаг и, убрав руки с плеч пациента, сел на свой стул, вновь берясь за блокнот с записями.       – Да, - Мот не осмеливался встречаться с ним взглядом.       – Тебе что-то напоминает этот голос? Может, такой же был у кого-то из твоих знакомых? – Микеланджело терпеливо ждал, пока Флоран перебирал в голове тех людей, с которыми пересекался в своей жизни.       – Нет, - уверенно ответил он. – Но... Именно такой голос я представлял себе, когда описывал Сущность в своей книге.       «Его подсознание потрясающе работает: собрать столь точный образ из отголосков представления...» – Микеле спешно отогнал эту мысль, уж слишком...неправильный у неё был оттенок. Та самая корысть, которую он не должен был вообще допускать в общении с пациентами. Какими бы запущенными и редкими заболеваниями они ни обладали.       Несколько минут они сидели молча: Локонте продолжал делать пометки, иногда пролистывая несколько страниц назад и сосредоточенно хмурясь в попытках собрать симптомы и свои наблюдения в единую картину, а Флоран всеми силами избавлялся от остатков паники, по обыкновению накатывающей на него, когда голова начинала разрываться на части.       – Так ты...скажешь мне? – голос в висевшей тишине прозвучал неожиданно резко, из-за чего психиатр дёрнул рукой, сделав помарку в записях.       – Диссоциативное расстройство идентичности, - с присущей врачам сухой манерой разговора произнёс Локонте. – Но я не уверен на все сто, потому что... – он выдохнул, собираясь с мыслями. – Болезнь настолько редко встречается, что её существование упорно отрицается многими практикующими психиатрами, а многие и вовсе считают, что человек в данной ситуации врёт.       – А ты можешь нормально объяснить? – поморщился Флоран. Абсолютно пусто прозвучавшие медицинские термины не благоприятствовали нормальному восприятию дальнейших слов Микеле. – Я, конечно, с психиатрами из-за последнего триллера много общался, но ни один из них во мне не копался.       Микеланджело едва удержался от язвительного комментария из серии «а надо было», и принялся терпеливо объяснять:       – По-другому это называется расстройство множественной личности. Если не вдаваться в подробности, которые ты всё равно не поймёшь, а я, в силу своего отнюдь не литературного образования, подобрать синонимов на «человеческом» языке к ним не могу, то это значит, что сознанием одного человека владеет несколько абсолютно разных личностей.       – Так я шизофреник, что ли? – Флоран изогнул одну бровь.       – Твой потенциальный диагноз и шизофрения пересекаются с тем же успехом, что и параллельные прямые, - жёстко отрезал Локонте. – Шизофрения – это фактически распад мышления, эмоционального реагирования... Личность одна, а реакций и мыслей она выдаёт много.       Мот покачал головой, показывая, что не понимает.       – Ну, если на пальцах, - Микеле отложил блокнот за спину. – Заходим мы с тобой в палату, там лежит человек, который представляется тебе как...допустим, Бонапарт, грезящий всемирным господством и планирующий грандиозный захват Москвы. Если ты его спросишь о чём-то, касательно этой исторической эпохи или его мировоззрения, он с удовольствием тебе поведает всё, что творится к его больной голове. Ты улыбнёшься, и мы уйдём. Через какое-то время я позову тебя к нему снова, но это будет не Бонапарт, а Кутузов. И при этом он будет помнить, что когда-то он был Наполеоном и расскажет тебя потрясающую теорию переселения душ и то, как сильно он ненавидит французов.       – Великолепный пример, - фыркнул Флоран.       – Первое, что в голову пришло, - отмахнулся Локонте и продолжил: – А расстройство множественной личности – это вычленение из цельного сознания человека отдельных самостоятельных личностей, каждая из которых абсолютно уверена в том, что она владеет этим сознанием и, соответственно, телом целиком и полностью. Они не знают друг о друге, Флоран.       – Ты хочешь сказать... – мужчина медленно анализировал, и напрашивающиеся выводы ему были явно не по душе, – что в моей голове, помимо ненормального голоса, сидит ещё кто-то?       – Не знаю, - честно отозвался Микеланджело и устало откинулся на спинку стула. – Я пока не могу определить, впадаешь ли ты в состояние повышенной агрессии, причиной и катализатором которой становится этот самый голос в твоей голове, или же у тебя действительно раздвоение сознания.       – И к какому варианту ты склоняешься больше? – в голове снова загудело.       – Ко второму, - сдержанно отозвался Микеле. – Провалы в памяти – это нехорошо. Провалы в памяти – это основная причина полагать, что я прав в диагнозе.       – Тогда чего ты ждёшь? Есть лечение? Это опасно? – Мот резко подался вперёд, из-за чего перед глазами всё поплыло. – Чёрт...       – Успокойся, - резко приказал доктор. – Твоя паника только провоцирует организм на очередную вспышку.       Дождавшись короткого кивка, мужчина заговорил:       – Я должен убедиться, что провалы в памяти – окончательные. Бывает так, что паника и агрессия блокируют воспоминания, из-за чего у человека развивается кратковременная амнезия, но есть способы выудить необходимое наружу...       – Я не понимаю, - Мот окончательно запутался. – Зачем выуживать воспоминания, если под гипнозом я тебе всё рассказал, и ты в курсе того, что я делаю, когда слышу голос?       – Я знаю, ты – нет. Вот причина, - ровно проговорил Локонте. – Если ты сам не сможешь вспомнить, тогда... – он вздохнул, – придётся лечиться. И я не гарантирую тебе успех или то, что ты не окажешься в больнице, привязанный ремнями к койке. Это слишком неизученное заболевание, чтобы ты разгуливал по улицам города просто так, неся при этом в себе потенциальную угрозу для окружающих людей.       – Я не лягу! – отрезал Флоран, вскакивая на ноги и раздражённо глядя на психиатра сверху вниз. – Хоть препарируй меня в домашних условиях, но я не лягу в психушку! Я нормальный!       – С этим бы я поспорил, - хмыкнул Микеланджело, тоже поднимаясь со своего места. – А чёрный юмор – издержки профессии?       – Я серьёзно, - рыкнул писатель, по-прежнему нависая над итальянцем, благо, рост позволял. – Я не лягу к психам.       – Как знаешь, - легко согласился Микеле и пристально вгляделся в потемневшие глаза мужчины. – Но ты согласен на обследование и лечение?       – Проводить будешь ты, - почти приказным тоном заявил Мот. – И в строго конфиденциальном порядке. Я не хочу, чтобы завтра французская пресса взорвалась скандальными заголовками о том, что известный писатель Флоран Мот проходит терапию в психиатрической лечебнице.       – Допишу к твоему диагнозу звёздную болезнь, - закатил глаза Микеланджело и коротко улыбнулся. – Я тебе уже говорил, что отношения врача и пациента – конфиденциальный вопрос. Никто не узнает о том, что ты посещаешь мои сеансы и необходимые обследования.       – Что мне сейчас делать? И когда мы в следующий раз встретимся? – сейчас Флоран походил больше на испуганного ребёнка, нежели на пылающего гневом взрослого мужчину.       Микеле обошёл большой стол и открыл один из многочисленных шкафчиков, ютившихся за ним. Спустя полминуты его поиски увенчались успехом, и он протянул Моту баночку, заполненную таблетками.       – Это успокоительное, - проинформировал врач, отдавая лекарство. – Будешь принимать его всё то время, пока я обследую тебя и не назначаю какое-то определённое лечение. Оно относительно безопасное, не скажется на твоей работоспособности, но при повышенной мозговой активности может давать лёгкий усыпляющий эффект. Принимать по таблетке перед сном и по две, когда слышишь в голове гул. После этого лучше хотя бы полчаса полежать, работа твоя никуда не сбежит.       – Работа нет, а муза очень даже, - буркнул Флоран, убирая баночку в карман джинс.       – Мне бы сказать, что тебе вообще стоит отложить работу, но что-то подсказывает мне, что предложение будет отклонено ещё до того, как ты дослушаешь его до конца, - съехидничал Локонте, подходя к пациенту ближе.       – Правильно думаешь, - кивнул тот.       – Что касается встречи... – Микеле нахмурился и опёрся на стол, скрещивая руки на груди. – Завтра Сочельник, думаю, не самое лучшее время для встречи с мозгоправом...       – Самокритично, - хмыкнул Мот.       – Поэтому предлагаю встретиться после, скажем... Числа двадцать шестого, - Микеланджело полностью проигнорировал фразу писателя. – За это время я успею составить более полную картину и план нашей дальнейшей работы...       – А как же... Мои приступы?       – Постарайся в эти дни не перенапрягаться. Уезжай к родителям в Аржантёй, думаю, они будут тебе рады, учитывая, что не виделись вы давно. Тебе нужно отдохнуть и выспаться. Отключи телефон, забудь о существовании интернета – на два дня ты вне зоны доступа абсолютно для всех, - Микеле улыбнулся. У него самого на Рождество вырисовывалась гора работы. – Если случится что-то...странное, звони мне.       В ладонь Мота легла небольшая визитка с выведенным на ней именем и цифрами номера телефона. Флоран тупо уставился на аккуратный кусочек бумажки, переваривая услышанное.       – Ах да, чуть не забыл, - Микеланджело мельком взгляну в открытый блокнот. – То средство, что я тебе дал, не вздумай мешать с чем-то ещё. Рискуешь заработать отравление, в худшем случае... – он выразительно посмотрел на писателя, тот лишь понимающе кивнул. – Даже если болит голова – пьёшь две таблетки и ложишься спать. Никакого аспирина и прочих болеутоляющих.       – Во сколько мне приходить двадцать шестого?       – В это же время, - коротко ответил Микеле.       Флоран отстранённо кивнул и вышел в прихожую, где мягкий свет от настенных бра бросал причудливые тени на светлые стены. Он медленно обулся и повязал на шею шарф, когда на спину легла тёплая рука, заставившая дёрнуться.       – Не переживай так, - голос был мягким, и в нём отчётливо слышалось искреннее участие и поддержка. – Не ты один со своими демонами борешься.       – А ты встречал многих, чьи демоны были родом из книг? – едко хмыкнул писатель, замирая и не смея сбросить со своей лопатки ладонь Микеле.       – Я встречал тех, чьи демоны были реальными, - безразлично отозвался Локонте, отнимая ладонь от мягкой ткани кофты. – Впрочем, каждого демона можно изгнать.       – Экзорцизм? – Флоран развернулся, подхватив куртку с вешалки, и впервые за вечер искренне улыбнулся.       – Считай, что так.       Дверь за писателем с тихим щелчком закрылась, и Микеланджело, дав волю эмоциям и усталости, сполз по её поверхности на пол. Голова нещадно болела, а в глазах то и дело взрывались мелкие раздражающие искры, которые окружающую реальность превращали в смутное размытое нечто.       С одной стороны, Микеле был подавлен. Столкнуться с таким редким и неизученным заболеванием, реальность существования которого до сих пор некоторыми ставится под сомнение, – верх удачливости. Локонте до этого момента даже не задумывался о том, существует ли такой диагноз или нет. Да, человек может соврать о провалах в памяти и начать изображать какую-то абсолютно постороннюю личность, только бы его приняли за сумасшедшего. В принципе, сумасшедшим он является уже из-за того, что начал таковым притворяться. Но... Смог бы притворяющийся человек так...испугаться? Ведь именно звериным страхом наполнены карие глаза Флорана Мота. Он понимает, что с ним творится что-то до крайности ненормальное, но сил и смелости принять это у него попросту нет.       Микеланджело запустил пальцы в свои волосы и немного потянул их, словно так мог избавиться от блуждающих в голове мыслей. Он должен помочь этому человеку. Он же врач, он давал клятву, учился этому и посвятил почти всю свою жизнь. Должен помочь...       А вот с другой стороны, в душе Локонте царило какое-то необузданное чувство живого предвкушения, которое он старательно пытался задавить ещё в зачатке, но... Нет, он не хотел уподобляться тем «врачам», в приоритетах которых лишь звериная жажда экспериментов и препарирование пациентов до того момента, пока их измученное тело не станет живым (не всегда) подтверждением той или иной безумной теории.       Нет, предвкушение Микеле было несколько иным. Это, скорее, истинный интерес. Ведь, если быть честным с самим собой, шанс изучить что-то практически неизведанное выпадает крайне редко, так почему бы им не воспользоваться?..       Итальянец поднялся на ноги и вернулся в свой кабинет, тут же хватая блокнот с записями. Строчки и символы запрыгали у него перед глазами, и мужчина понял, что сегодня браться за что-то бесполезно. На затуманенную голову думается плохо, а для такого случая необходима предельная концентрация внимания на самых мелких деталях, которые являются важной частью общей картины.       Нужна концентрация.       Нужен трезвый рассудок.       Нужно просто отдохнуть. * Le sang (фр.) – Кровь.