На темной стороне трава зеленее

Все началось, как мне кажется, с того похода на кинокартину. С тех пор как движущиеся картинки добрались и до нашей глуши, все просто с ума посходили. А меня вот они нисколько не радовали − все было черно-белым, и приходилось напрягаться, чтобы прочесть монологи героев. Сюжеты походили один на другой и заканчивались всегда свадьбами и поцелуями, вернее, двумя глупыми лицами, тянущимися друг к другу. Затем их очень быстро заслоняло надписью «конец» или «спасибо за внимание», так как показывать большее считалось неприличным. Та картина, правда, обещала быть особенной. Скандальной, как писали в газетах. Дело в том, что один из главных персонажей был ночным. Нет, они и раньше присутствовали на экранах, но всегда в роли безликого зла, бессмысленного и беспощадного. Оно проносилось сквозь сюжет темной тенью, творило мелкие и крупные злодеяния, чтобы к концу эпопеи быть схваченным хорошими парнями и оказаться на костре. А тут вдруг главный герой − ночной. Наш всегда такой тихий городок загудел, как растревоженный улей. − Романтизация зла! − плевались ядом газеты и престарелые учительницы. Сейчас, правда, уже никого не отправляют на костры, даже ночных. Их теперь убивают за закрытыми воротами тюрьмы. Это потому, как нам говорят в гимназии, что у нас уважают права человека, и цивилизация шагнула далеко вперед. Пусть редко какой фильм обходится без крупных планов корчащегося в пламени тела, пусть ночные по-прежнему считаются абсолютным злом, на которое охотятся с вилами и факелами, наше общество могло собой гордиться. Я всего один раз видела ночного. Он был чуть старше меня и вовсе не походил на адепта зла. Полицаи вели его в суд, и я знала, что все закончится для него веревкой. Как для любого ночного, пойманного на территории людей. Я и до этого не испытывала никакого ужаса перед ночными, а теперь почувствовала лишь еще усилившееся отвращение к этому городу, да вообще ко всему нашему обществу. И с того случая, может, потому что лицо того парня прочно отпечаталось в моей памяти, я стала интересоваться «слугами тьмы». Нет, ну интересно же, откуда они взялись, почему люди их так ненавидят. Сильно ли они отличаются от нас? В школе и в храме нам вбивали одно: ночные зло, потому что они используют темную магию. Хотя наши жрецы тоже пользовались магией. Например, они создавали так называемые паутины − ловушки, реагирующие на темные силы. Паутина намертво опутывало тело, оставляя ожоги. Я это знала потому, что один раз их магия сработала неправильно, и в ловушку угодил ректор нашей гимназии. Единственный случай, когда в нашей дыре случилось хоть что-то интересное... Но вот в чем разница между магией светлой и темной, объясните мне? И, конечно же, я слышала множество россказней про злодеяния ночных. Воруют невинных детей, девушек, творят с ними ужасные вещи… Хотят уничтожить нашу Веру, чтобы лишить нас Силы, да-да, большие буквы в этих словах обязательны, иначе они лишатся своего искусственно раздутого значения. Но слышать – это вовсе не то, что видеть своими глазами. По-моему, краски вокруг ночных сгущают специально, чтобы нас пугать, чтобы послушно ходили в храм, чтобы по вечерам сидели дома и молча впитывали все, что нам скажут. В общем, так мы и жили, а тут вдруг вышла эта картина. Были даже митинги, "мол, не допустим, чтобы наши дети глядели на романтизацию зла". Почему-то все упорно использовали это словосочетание, будто никаких других не имелось. Мне оно изрядно набило оскомину. Пройдешь по улице, а там, в толпе, слышится: «шу-шу-шу, романтизация зла». Придешь в гимназию, а отовсюду слышится: «ой, там такая романтизация зла!». Вернешься после учебного дня в квартиру, начнешь, как обычно, помогать хозяевам с ужином, так нет, режет мисси Хьюнссон картошку, и у нее тоже имеется собственное ценное мнение по поводу романтизации зла. На месте создателей я бы изменила название фильма на «Романтизация зла», чтобы уж точно всех добить. Идти в кино я все же не собиралась, да и к тому же была уверена, что показ запретят. Но тут случилось две неожиданности. Неожиданность номер раз: картину все-таки допустили к показу. И не только в столице, даже в нашей глуши. Очевидно, слишком уж уныла была наша жизнь. Ежедневное обсуждение творящегося «безобразия» добавляло в нее хоть какие-то краски. Неожиданностью номер два была мисси Тенссон, которая влетела в класс и объявила, что весь наш предвыпускной класс идет на просмотр в обязательном порядке. Мисси Тенссон, оказывается, сказала на собрании, что девочки и так непременно пойдут на фильм, даже если им запретить. И предложила: не лучше ли будет, если мы сходим все вместе, под ее надзором, а после устроим обсуждения, и уж она-то позаботится, чтобы юные умы все правильно поняли. Меня уже давно напрягала Тенссон с ее нездоровым энтузиазмом касательно юных умов, то есть нас. − Разрешите мне остаться дома, − попросила я. − Почему, Тикки? − огромные глаза учительницы, еще больше увеличенные очками, уставились на меня. Как всегда, я еле сдержалась, чтобы не поправить ее. Это бесполезно. На самом деле, меня зовут Никаэнн, и, проклятье, я понятия не имела, как из этого получилась Тикки, почему это кретинское имя прилипло ко мне, и почему не только девчонки, почему даже учительницы, даже семейство Хьюносонов, у которых я снимала комнату, начали называть меня только так, и никак иначе. − Я не хочу, чтобы у меня сложилось излишне романтизированное представление о зле, − ответила я. Класс захихикал, вернее, сначала засмеялись наиболее отесанные девицы, которые были в курсе, что такое сарказм, а за ними уже и остальное стадо прыснуло. До доброй части народу так и не дошло, над чем смеялись. Как и до учительницы. − О, Тикки! Я не думаю, вы же такая благоразумная девушка… Нет, Тикки, вам следует пойти вместе с вашими подругами, мы все должны научиться отличать хорошее от дурного! И пошла, и пошла. Тьфу. «Благоразумная девушка». Знала бы она, что на самом деле творится у меня в голове. На самом деле, я не слишком-то осторожничаю, часто говорю, о чем думаю. Не скрываю того, что не в восторге от школы, от всей нашей жизни, от людей, в конце концов. Даже как-то ляпнула что-то в защиту ночных прямо на общешкольном собрании. И любой другой идиотке бы досталось на орехи. А вот мне можно было даже нарядиться в черный балахон и начать распевать заклинания, никто бы даже не почесался. Можно озвучивать какие угодно мысли, самые преступные, запретные… Нет, у меня не было родни в мэрии или даже среди начальства гимназии. Все дело в моей дурацкой физиономии. Уж настолько она слащаво-приторная, с этими румяными щеками и светлыми кудряшками, что из образа девочки-ромашки не выйти, хоть начни ругаться как сапожник. Удобно? А я это ненавидела. Лучше бы мне длинный нос с горбинкой да мрачный тяжелый взгляд, вот как у Бетты. Или родиться бы этакой бледной аристократичной немочью с резко очерченными скулами. Но нет, жизнерадостная недалекая пастушка смотрела на меня из зеркала. Такой полагалось лучезарно улыбаться, вплетать в волосы незабудки, лопать сладости, иметь сто подружек, с которыми она будет звонко хохотать, поглядывая на какого-нибудь крестьянского паренька. Проклятая приторная внешность страшно портила мне жизнь. Стоило мне сказать, например, кому-то из девчонок «отстань», как она слышала: «конечно же, я с огромным удовольствием выслушаю твою ужасно увлекательную историю о покупке новых туфель». Я не утрировала, все действительно было так. Я могла говорить что угодно. Люди пребывали в кристальной уверенности, что с такой мордашкой как у меня можно лишь сыпать милыми глупостями да рецептами пирогов, что на самом деле не слышали моих слов. Почти все, за редким исключением. Вот Бетта, о которой я уже упоминала в связи с горбатостью ее носа и тяжестью взгляда, вот она вроде как слышала меня. И иногда усмехалась некоторым моим шуткам, не заметным и не понятным остальному классу. Она вообще-то выглядела умной, и я все хотела поближе с ней познакомиться, но уж больно независимо та держалась. На фильм, как я говорила, пришлось пойти. Он удивил меня. Нет, ничего интересного в главном герое не было: обычный картонный злодей, классика жанра. Я даже подремала, пока остальные возбужденно перешептывались. Но затем появилась спутница и напарница этого ночного. Вот она-то как раз была великолепна! Именно она играла решающую роль во многих моментах. Без нее этого ночного уже схватили бы сто раз. И даже потом, когда его все-таки убили, она принялась мстить людям, и мстить довольно умело… Про ее роль не было сказано ни слова в анонсах. Более того, я была уверена, что создатели фильма даже не собирались делать ее ключевой фигурой. Иногда персонаж становится сильнее своего автора и выходит из под контроля. Я не раз замечала такое в книгах. Я сидела в своем кресле, точно на иголках. «Вот оно!» − думала я. −«Вот какой бы мне хотелось стать». Нет, конечно, резко захотеть стать изощренной убийцей и темной колдуньей по совместительству − это слишком круто даже для меня. Мне просто захотелось стать такой же уверенной, сильной, и, на самом деле, немного тьмы тоже не помешает, ведь это же невозможно − постоянно расхаживать этаким одуванчиком. На следующий день мисси собрала нас, чтобы обсудить просмотренную картину. И я честно рассказала о своих впечатлениях. Рассказала и замолкла. А ну как в этот раз… Но нет, никто не обратил никакого внимания на мои слова. После полуминутной тишины, за время которой все присутствующие твердо уверовали в то, что эти слова не могла произнести милая Тикки, Тикки, такая хорошая и добрая девочка, мисси затянула долгую лекцию о том, что несмотря на то, что в этом кино зло было представлено в столь привлекательном ключе, мы не должны воспринимать его как истину. Короче, повторяла то, о чем давно уже писали газеты и судачили бабки. Внимание уделялось лишь мужскому персонажу. В чем, интересно, они все видели эту самую нарочито усиленную привлекательность зла? В блондинистых кудрях этого тощего актера? Домой я заявилась злая, как черт. К счастью, все семейство (мать, отец, три малолетних дочери) отправилось на выходные в столицу. Холодильный шкаф украшал внушительный список того, что мне запрещалось делать в их отсутствие, увенчанный булавкой. Писали они его исключительно для проформы, ведь так полагалось. Они, как и все остальные, не могли даже представить себе, что Тикки может выкинуть что-то неподобающее. Под «чем-то неподобающим» понималось приглашение в гости одноклассниц из гимназии, злоупотребление сладостями и хождение в неглаженном переднике. Моя хост-семья уезжала в столицу примерно раз в месяц. И это были немногие дни, когда я могла быть предоставлена сама себе. И тогда я делала себе кофе покрепче (это звучит смешно, но даже крепкий кофе в нашем захолустье считался неподобающим напитком для юной девицы), наливала его в большую бутылку из-под молока и затем долго гуляла вдоль изгороди. Поместье у Хьюнссонов было громадное. Но я знала одно местечко у западных ворот. Оттуда не привозили лес или продукты для имения. Оттуда вообще ничего не привозили. На западе, пусть и далеко отсюда, жили ночные. И западные ворота в наш век существовали лишь потому, что любому уважающему себя имению надлежало иметь четыре въезда. Кофе остывал, пока я успевала дойти до этих заброшенных ворот. Но мне даже нравился его вкус в холодном виде, он казался еще более бодрящим и освежающим. Ворота никогда не были заперты, потому что с запада могли прийти лишь те, кому замки не были помехой. И для защиты от них применялись совершенно иные меры. А для меня это было всего лишь тихое спокойное местечко, куда никто точно не сунется и не будет надоедать своими разговорами. Место, где можно спокойно попить кофе и подумать. Так я и сделала в этот раз. Сидела на изгороди, слушала, как мелодично скрипят ворота на ветру. В очередной раз мысленно возмущалась тому, что меня не слышат. А с другой стороны, ну вот услышат, хорошо, что я всех презираю, что ничего не имею против ночных, и что дальше? Буду ли я рада, когда от меня сначала отвернутся все, от моего класса до семьи, а затем, если я буду настойчива, то меня схватят, и будут судить? «Как ни странно, но да», − думалось мне. − «По крайней мере, я хотя бы буду знать, что меня услышали». Идиотские мысли, конечно. Ну да, посадят в тюрьму, объявят еретичкой и, может быть, даже повесят, но зато все поймут, что именно я хотела сказать. «Нельзя требовать большого ума от семнадцатилетнего подростка, это всего лишь юношеский максимализм», − уговаривала я себя. − «Годам к тридцати он пройдет». Тут я позволила себе замечтаться. К тридцати я сильно изменюсь, и уже не буду похожа на веселую пастушку с фарфорового сервиза. Моя внешность обретет загадочность, я понятия не имела, какую и откуда, но это не было важно. Я буду такой же умной, прекрасной и опасной, как та женщина на экране… Мои наивные размышления прервала вспышка света. Настолько мимолетная, что я даже не успела запомнить, какого цвета она была. Но она была к западу от ворот, а значит… Для защиты от ночных у нас были расставлены ловушки. Не только у нас, по всему городу, в каждом себя уважающем и не очень поместье. Хотя я не припомню случая нападения ночных, помню лишь того схваченного паренька пару лет назад. И как назло, сейчас я снова увидела перед собой его лицо. Он глубоко втягивал в себя воздух, очевидно, чтобы казаться спокойным и не выказывать страха. Или потому, что жить и дышать воздухом ему оставалось крайне недолго, и он это знал. Иногда мне казалось, что это я какое-то зло, вроде тех же ночных. Я не умела сочувствовать, меня не трогали ничьи слезы или проблемы. И вообще, люди не очень-то волновали. Бывало, что меня тянуло к кому-то умному, вроде той же Бетту, но на этом все. А вот лицо того ночного я запомнила навсегда. Мне снилось много раз, как его пытают, а потом волочат к висельнице. Хотя я видела только то, как его провели сквозь город. И я поняла, что скоро сработает паутина. Их всегда расставляли с западной стороны. И что скоро в моих кошмарах объявится второй герой, я буду видеть его лицо, до мельчайших подробностей. − Стой! Не двигайся! − крикнула я и соскочила с изгороди. Подумала пару секунд и двинулась на запад, туда, где видела вспышку. Может, это был настоящий злодей, герой страшных сказок, что дети шепотом пересказывают друг другу? Может быть, он охотился на невинных девушек, чтобы принести их в жертву своим темным богам? Я ведь ничего не знала о них, этих адептах зла, как их у нас называли. Но почему-то бросилась вперед, особо не задумываясь. − Стой… − я резко затормозила у портала. Кажется, так называется сгусток света, из которого выходят ночные? Проклятье. Он был даже моложе того… И совсем не опасный на вид. Это, конечно, очень глупо – полагаться на внешний вид, вспомнить только эту блаженную пастушку, что я вижу каждый день в зеркале, но, с другой стороны, я сама ведь «зло» пока только в мыслях… А пока меня очередной раз ударяло в экзистенциальные размышления, сгусток света замерцал, и, наконец, погас. Ночный послушно стоял, не двигаясь, с любопытством разглядывая меня. Ему было на вид максимум девятнадцать, он был чем-то похож на девушку, хотя открытые руки, пусть тоже тонкие и не особо накачанные, выдавали в нем мужчину. Зеленые глаза в пол-лица, как у кота, черные вьющиеся волосы. Если бы я была одной из тех ночных, что решали, кого отправлять в разведку на вражеские территории, то я бы выбрала кого-нибудь не столь запоминающегося. И кого-нибудь поотесанее, что ли. Уж больно у этого был пришибленный вид. − Сделаешь еще шаг, и можешь угодить в ловушку, − сказала я. Парень продолжал пристально разглядывать меня. Наконец, лицо его осветила широкая, понимающая улыбка. Слишком крупные зубы, один клык слишком выступал вперед, точно у вурдалака, но его это не сильно портило. А вот в целом его поведение смущало. − Школьница, − радостно произнес он, разглядывая мой форменный жакет со значком нашей гимназии на нем. Ну да, не переоделась, прямо в школьной форме отправилась гулять, подумаешь… − Да неужели? − в тон ему ответила я. − Тут ловушка, буквально в шаге от тебя. Он выбросил руку вперед, движение было резким и внезапным. Я на всякий случай шарахнулась в сторону и укрылась за ближайшим деревцем. Но магический пасс был адресован не мне, в шаге от ночного действительно засветилась паутина. Она была не видима глазу до сего момента, но я знала, что она там есть, охранная чара, лично установленная верховным жрецом в паре метров от каждых западных ворот. Теперь я увидела, что это паутина отвратительного грязно-малинового цвета. − Ого. Паутина. Опасность, − резюмировал ночной, обращаясь, по ходу, сам к себе. У меня на секунду мелькнула мысль о том, что он возможно, умственно неполноценный, но тут он внезапно очутился у меня за спиной. Вот так, запросто переместился в пространстве. Я впервые наблюдала темную магию в действии. Вернее, не наблюдала, ведь он только что был там, а теперь тут, глаза не успели ничего отследить. − Кричать… Не надо, школьница, − прошептал он мне в ухо. − Вообще-то я тебе только что жизнь спасла, предупредив о ловушке, что мне теперь кричать? − уныло ответила я. Как-то вдруг взгрустнулось мне. В моем захолустье почти все идиоты. Вот, является, наконец, ночной, с другого конца континента, и тоже какой-то на голову ушибленный. Если идиоты и там, и тут, значит, идиоты повсюду. А раз так, есть ли вообще какой-то смысл в этой жизни? − Да, − подумав, признал он. − Школьница меня предупредила. А зачем? Я пожала плечами. − Лучше пойду отсюда. Лавиния говорит, если зашвырнуло не туда, сразу возвращайся… − Слушай Лавинию, − кивнула я со всей уверенностью. − Гы, школьница! − он наклонился совсем близко, и до меня, наконец, дошло, что он просто пьян. Мне знаком был этот кисловатый запах вина. Так несло от отца по тем праздникам, которые не предполагали посещение храма, но как-то умеренно, а от этого ночного пахло так, будто он не пил, а купался в этом самом вине и спал в бочке из-под него. − Она очень умная, эта школьница, верно? − Нет, − во мне почему-то взыграла самокритичность. − Я просто разговариваю спокойно и рассудительно, и от этого кажусь умнее. − Школьница не будет визжать? Я тут сейчас буду… Немножко уходить, − зеленые глазища почти умоляюще уставились на меня. − Да я тебя, между прочим, предупредила! Что мне теперь визжать? − ну что это такое, даже ночные, и те не слушают, что я говорю. «А вообще-то», − вдруг щелкнуло в моей голове, − «это же, наверное, единственный шанс выбраться отсюда». Куда именно выбраться, я даже не подумала. Мы же даже про соседние государства толком ничего не знали, чего уж там говорить о владениях ночных. Наш мир поделен на регионы, и нечего было даже мечтать о том, чтобы уехать дальше родной губернии. Особенно если тебе не повезло родиться женщиной. Самое большое путешествие в моей жизни состоялось тогда, когда я шесть лет назад приехала сюда, чтобы учиться в гимназии. Это путешествие повторялось два раза в год, летом и зимой, когда я ездила домой на каникулы. Дорога занимала сутки, и я с нетерпением ждала этого путешествия. Нет, вовсе не встречи с родным домом − жизнь там отличалась от жизни у Хьюносонов лишь мелкими деталями, например плотностью населения на квадратный метр жилища, и отличалась отнюдь не в пользу дома. Но ехать целый день в поезде, останавливаться на станциях, смотреть, как меняется пейзаж от севера к югу, вот это было удовольствием. Обычно в этом же вагоне ехало несколько девочек из школы, я выходила последней, так как жила дальше всех, и этот отрезок пути в пять с половиной часов был самым лучшим, без бестолковой болтовни одноклассниц. Через год мне предстояло вернуться в родные края окончательно, и, соответственно, проделать этот столь любимый мной маршрут в последний раз. Наша жизнь была настолько заранее прописана и распределена, что даже мечтать о чем-то большем не представлялось возможным. Так, иногда налетала непонятная тоска. Я знала, что окончу гимназию, меня вернут домой, и там лишь два пути: либо помогать на семейной мельнице, либо позволить выдать себя замуж, и неизвестно еще, что хуже. А тут − хмельной ночной в сумерках. От него, помимо алкогольного амбре, вдруг запахло возможностями. И я сказала, торжественно, как мне показалось: − А возьми меня с собой! Парень даже поперхнулся. Отшатнулся от меня, как от прокаженной. − Школьница. Совсем рехнулась… Тогда я поняла, что дело не в вине, не в каких-то отклонениях, это просто его особенность − говорить отдельными словами или короткими предложениями, часто резюмируя то, что и так ясно. − Ты же у меня в долгу, вообще-то, − робко напомнила я. Зеленые наивные глазища вдруг сверкнули злобой. Я даже слегка обмерла от такой резкой перемены. − Я! Ночной! − задыхаясь, проговорил он, приблизившись, обдавая меня винным дыханием. − Школьница. Думает. Что… Школьница. Думает… Мы… Подчиняемся… Вашим… Людским… Правилам?! Школьница думает… Что я… Теперь ее друг?! − Да не думает так школьница, успокойся! − я примиряюще развела руками и отступила на шаг. − Я тут просто посмотрела один фильм, и со мной случилась романтизация зла. Теперь смотрю на злобных ночных, а вижу благородных рыцарей… − Зря, − покачал головой ночной, вдруг резко затихнув. Вид у него был такой, словно ему хотелось поскорее лечь спать и забыть обо всем, и почему-то я даже не могла на него злиться. − Школьница стоит тихо? Я уходит? − Небо темнеет. Трава шелестит. Школьница стоит тихо-тихо, − пообщаешься с ним пару минут, и сам до конца жизни будешь так изъясняться… Что за странная манера речи? Интересно, все ночные такие? Но как бы там ни было, я не собиралась отступать от намеченного плана. Этот странный нелепый парень, от которого несло вином, был моим шансом. Единственным. Еще один год, еще пара путешествий, а затем все, пожизненное заключение в кругу многочисленной родни. Я даже увидела все это со стороны. «Тикки, вы такая славная девочка»… Ночной, явно позабыв обо мне, творил заклинание. Глаза его были закрыты, он что-то нашептывал, развернув ладони от себя. Я не знала, по какому принципу работала их магия. Я повторюсь, мы ведь практически ничего о них не знали. Более того, это сейчас мне казалось, что у меня был какой-то план, но на деле я просто шагнула вперед, когда вокруг этого парня образовалась светящаяся аура. И закрыла глаза. Не знаю уж, чего я боялась больше, того, что что-то произойдет, или того, что не произойдет ничего. Я не успела открыть глаза, когда почувствовала, что под ногами проваливается почва, и я куда-то падаю. Спустя еще секунду я приземлилась на незнакомую мне лесную опушку. Вернее, на нее приземлился мой новый знакомый, а я приземлилась на него. Я думала, что он опять рассвирепеет, но он был настолько в шоке, что смог сказать только… Да-да, именно! – Школьница… совсем рехнулась!