На темной стороне трава зеленее

− Идиотка. Чокнутая. Совсем мозгов нет… Люди, о люди! Школьницы придурочные… Я уже никак не реагировала. Ведь это я слушала уже второй час, шагая по лесу. Прервать бессвязный словесный поток, как-то объяснить свой внезапный порыв не получалось, и вскоре я сдалась, решив выждать, пока этот ночной выговорится и успокоится. Но его заело, точно сломанный граммофон. Удивительно было то, что при этом он довольно уверенно продвигался вперед, и, продолжая отпускать отрывочные комментарии по поводу моего умственного и психического состояния, постоянно сверялся с картой, доставая ее из поясной сумки и убирая обратно, регулярно делал остановки, вытягивал руку вперед, будто щупая воздух, бормотал что-то непонятное, очевидно, заклинания. Словом, был вполне уверен в том, что делает. Но при этом не забывал проклинать школьниц, у которых «совсем мозги отсохли». Почему я шла за ним? А разве были другие варианты? Несколько медяков в кармане и бутыль с остатками кофе в руке составляли всё мое имущество. Не самый лучший набор для выживания в глухом лесу, куда мы с моим новым знакомым свалились. Поэтому я решила действовать по обстоятельствам, и ночной шел впереди, а я тащилась сзади, слушая все нелестные эпитеты в свой адрес. Обидно мне не было. Нисколько! Ведь ещё никто и никогда не называл милую девочку Тикки такими словами. Это был новый полезный жизненный опыт. К тому же как ещё реагировать адепту зла, когда разные школьницы увязываются за ними без спроса? Если судить по рассказам, за такое он должен был испепелить меня на месте или наброситься и высосать кровь. Интересно, правда ли ночные − отчасти вурдалаки? Нужна ли им в самом деле человеческая кровь? − Послушай, − я уже безо всякой надежды вновь обратилась к спине служителя тьмы. − Я не хочу доставлять проблем. Мне бы просто попасть в какой-нибудь город. Уже спасибо, что вытащил меня из нашей глуши и… − ВЫТАЩИЛ? Я вытащил тебя?! Ой-ой. У него снова вспышка ярости. − Хорошо, это я сама себя вытащила, признаю. Ты имеешь полное право злиться. − Признает она! Школьница признает! Я вздохнула, примиряюще развела руками. − Слушай, я понимаю, не устраивает тебя моя компания. Ничего. Я же не набиваюсь. Могу прямо сейчас уйти. Просто скажи, в какой стороне тут ближайший населенный пункт? И сколько до него идти? Зелёные глаза мигнули, и неожиданно ночной уже без всякой злости сообщил: − Туда. Четыре. Я обрадовалась. − Четыре километра? Школьница, то есть я, дойдет! Спасибо! − Дня. Брошенное мне вслед слово убило всю надежду. Я ведь уже мысленно добиралась до этого неизвестного мне города или деревни, находила там работу, а потом отправлялась дальше, становилась известной путешественницей или писательницей. Удивительно, сколько всего можно представить за пару секунд. И что все эти мечты можно уничтожить еще за меньшее время. Я изобразила на своем лице огорчение, но не очень явное. Так, чтобы это выглядело как «ах, какая досада», а вовсе не «кошмар, я умру в этом лесу, спаси меня, о рожденный во тьме!». Теоретически, если в этом лесу не водятся кабаны или волки, если тут растет черника или дикая малина и если я не собьюсь с направления, то дойду. Свихнусь, вероятно, со страху, когда стемнеет, сотру ноги в кровь, буду похожа на помятую блудницу, но дойду. Ну а если вдруг мой новый знакомый всё же не бросит меня в столь нелёгкой ситуации, то будет совсем чудесно, но это уже совсем наивные надежды пропитавшейся насквозь романтизацией зла дурёхи. Поэтому я решила держаться независимо, и это было правильно, потому что ночной не выражал никакого желания меня останавливать. И я сделала один шаг. Затем второй. Никакой реакции. Ну а чего, ты, Никаэнн, ожидала? И ещё шаг, и ещё, я старалась двигаться решительно, пока не исчезну из поля видимости ночного, но была не уверена, где именно оно кончается, поэтому решительно шла где-то с полчаса, и от этой самой решительности уже успела стереть ноги. Я разулась, но ноги сразу намокли, замёрзли и наткнулись на колючую шишку. Решив покончить с решительностью, я опустила голову и медленно побрела дальше, печально глядя на свои израненные стопы. Далеко я не продвинулась, так как наткнулась на преграду, которая при ближайшем рассмотрении оказалась знакомым мне ночным, что вдруг бесшумно вырос на моём пути. Я тут же вздернула подбородок и принялась натягивать на себя решительность. − Ты… совсем? − воскликнул он, разведя руками. − Чего? − решительность не налезала, прямо как неродная. − Совсем того! − Чего того? − его манера речи была заразительна. Он закатил глаза и медленно втянул в себя воздух. А потом вдруг впервые выдал вполне нормальное предложение: − Ты пойдешь со мной, как ещё, по-твоему, я докажу, что не похитил школьницу, что не утащил ее силой, не убил, не сожрал и не закопал остатки в лесу? − Хорошо, − поспешно кивнула я, абсолютно сраженная этой тирадой. − Хорошо! − ночной снова развел руками. − Хорошо ей! Еще и бежать от ответственности вздумала! Очень хорошо, просто восторг и счастье, я бы сказал! − Я не бежала, я решительно уходила! И то потому, что ты меня не остановил. Почему вообще ты выскочил только сейчас? Праведный гнев в его кошачьих глазах сменился отражением напряженной работы мысли. Он пожал плечами. − Зол был. Прямо таки очень. Пошли. Чокнутая. − Зачем ты мне вообще сказал, куда идти? И о четырёх днях пути… − в моем голосе уже слышались нотки отчаяния. − Ты спросила. Я ответил. Я почувствовала, что сейчас заплачу от бессилия. И ещё полчаса мы шли назад. Пешком. Мне очень хотелось спросить, почему же он не переместит нас, куда нужно, при помощи своей магии, или чем там они пользуются, но решила смолчать. Нет, я совсем не боялась этого нервного создания, все страшные сказки про ночных словно прошли мимо меня. Слышала их великое множество, но отчего-то совершенно не прониклась. Может быть, я не так уж дорожила своей довольно-таки унылой жизнью? Может быть, не очень-то верила в людские россказни? А может, не видела ничего ужасного в том, если кто-то вдруг захочет окутать мою душу тьмой. На самом деле, было бы очень даже интересно посмотреть на такое. На окутывание чьей-то души, зрелище должно быть впечатляющее! Опасалась я скорее за нервы своего нового знакомого, а также за свое душевное равновесие, которое бы не выдержало очередной оды окончательно потерявшей страх школьницы. Поэтому я молчала. Молчал и он. Когда мы вернулись на ту опушку, где недавно расстались, я заметила там некоторые нововведения. Откуда-то взялся небольшой, совсем крошечный домишко. Он походил на сарайчик, в котором Хьюносоны хранили дрова, но я впечатлилась. Магия. Не было домика, и вот он появился. И в окошке так заманчиво поблескивает огонь, а я так устала и так замерзла! Интересно, по какому принципу ночной создавал это жилище? Появилось ли оно просто так, из воздуха, или он своими темными силами ускорился и за полчаса соорудил этот сруб? Представив ночного, с невероятной скоростью таскающего бревна и орудующего топором, я не удержалась и хихикнула. Мой спутник наградил меня очередным недовольным взглядом, окончательно уверился в том, что я − конченная личность, прошел к своему творению, открыл дверь и исчез за ней, забыв пригласить внутрь даму, то есть меня. Дама покрутилась немного вокруг, да и пригласила себя сама. *** Удивительно, но мы в итоге нашли общий язык. Всего через какой-то час. Вначале я просто молча грелась у огня, а он деловито расставлял на подоконнике и на полу винные бутылки. Доставал он их из своей поясной сумки, и будь это обычная сума, туда бы не влезла ни одна, чего там говорить о целой батарее. Темнело. Ночной был собран и серьезен. Каждую бутылку он подносил к окну, рассматривал на тускнеющем свету, ногтем стучал по горлышку. «Алкаш эстетствующий», − так бы охарактеризовал его мой дядя. Так он называл тот подвид пьянчуг, которым обязательно нужно знать, в каком году и где было изготовлено то, чем они накачиваются. Выбрав из всего ассортимента пару бутылок, ночной разместил их на небольшом столе из необработанного дерева. Остальные − и куда только девалось его бережное обхождение сумасшедшего коллекционера, что сортирует свою драгоценную коллекцию! − он сгреб в охапку и уронил на раскрытую суму. Я даже вздрогнула, приготовившись услышать звон стекла и увидеть разливающуюся по полу кроваво-красную лужу, но нет, всё собрание вин благополучно растворилось в этом мешочке из кожи. − Э, школьница… − спустя пару минут услышала я. − Будешь? Он сидел на краю стола и уже успел открыть одну из бутылок и наполнить два стакана. Стаканы были грубые, гранёные, точь-в-точь такие, какие у нас были в ходу в школьной столовой, и это снова извергло из меня смешок. Ночной вполне приветливо кивнул на другой край стола − стульев в домике не было, была только гигантских размеров кушетка, резко контрастирующая своей помпезностью с остальным, более чем простецким, убранством, был этот стол и небольшой пенек у очага, где до этого сидела я. Интересно получается: сначала он негодовал и злился, а теперь собирается меня споить. Из алкоголя я пробовала лишь слабенький сидр, который полагалось пить на день Урожая, и то совсем чуть-чуть. Неприлично же. И мне никогда не нравились пьяные люди. Их веселье или словоохотливость казались неестественными и отвратительными. Но тут же я вспомнила громкий скандал в гимназии, когда обнаружилось, что трое девиц из параллельного класса угостились игристым в честь одного из зимних торжеств. Я помню миниатюрную бутылку на три дицилитра в руках ректора, он тряс ей, тряс, повторяя: «вопиющее безобразие». Учительницы, точно женский церковный хор, вторили ему с яростным энтузиазмом, а мы, ученицы, виновные и невиновные, еще добрых сорок минут стояли, вытянувшись в струнку, и выслушивали всю эту канитель. Я не сильно разбиралась в алкоголе и его дозировках, но даже мне было ясно, что этой крошечной бутылочки мало для того, чтобы три шестнадцатилетние девицы потеряли рассудок и натворили каких-то дел. Они только раскраснелись, и то больше от волнения. Ну, может, смеялись бы чуть громче, чем обычно, если бы их не поймали. И раз проблемы нет, следовало ли устраивать эту свистопляску? Увидев перед собой учительниц, затянутых в корсеты, с блузами, застегнутыми до подбородка, тянущих «вопиющее безобразие», я не успела опомниться, как очутилась на этом неровном столе. Мгновенно занозила ладонь, но тут же, отмахнувшись, протянула ее за стаканом. Ночной удивленно моргнул. Сам же предлагал, а теперь удивляется. А что мне терять, я уже сбежала с адептом зла, что мне какое-то вино? Если пропадать, то уж целиком. Не люблю я полутона. К тому же каждое действие, которое претило законам общества, в котором я росла и воспитывалась, почему-то наполняло меня неким искрящимся и светящимся чувством. Я точно становилась лёгкой, невесомой, и такой свободной-свободной. Иногда это чувство было неуловимым и кратковременным, но сейчас, с того часа, как я сделала от ворот к ночному, оно то и дело возвращалось и было таким ярким, таким сочным, оно пьянило куда сильнее вина. До этого я испытывала похожее лишь однажды, когда купила себе толстую тетрадь, и, пользуясь очередным отъездом Хьюносонов, просидела целую ночь, заполняя ее своими мыслями об окружающем мире и людях. Сожгла несколько свечей, перепачкалась в чернилах по локти, мои мысли выложились в некий монолог с истеричными нотками «Мир населен сплошь неизменными кретинами, так считает Никаэнн». Текст был откровенно плох, даже для дневниковой записи, но его создание доставило мне такую радость, какую не доставляло ничего. Я прятала эту тетрадь у себя под матрасом, и иногда, когда удавалось, делала свежие записи, стараясь собрать из мыслей какой-никакой рассказ, но это, опять же, выражалось в бессвязную оду моему вечному раздражению. Наверное, моя жизнь была слишком скудна на впечатления для писательства, а может, банально не имелось таланта, − так я решила, и, хоть и продолжала тайные свидания с тетрадью. Правда последний год это уже не доставляло прежнего удовольствия. Было бы забавно, кстати, если сейчас мое творчество обнаружат. Зуб даю, что не поверят, что это я писала сама, решат, что какой-нибудь демон нашептал в уши. Или ночной. Вот хотя бы тот, что сидел сейчас со мной на столе. У нас, кстати, все почему-то были уверены, что ночные обитают в огромных страшных замках. Где тяжёлые своды упираются в небеса, и трёхметровые гомункулы служат привратниками… А у нас тут с адептом зла, считай, вполне крестьянско-аскетичная обстановка. Вот та кушетка − да, она как будто прибыла из замка с тяжёлыми сводами. Я, кажется, сказала, что мы договорились в итоге? На самом деле, поначалу мы просто молчали. Но молчание не было неуютным − я сидела, наслаждаясь новыми впечатлениями, ведь всё для меня было в новинку, всё было интересно: и этот домик, возникший из ниоткуда, и сидение на столе, и терпкий вкус вина. И, в конце концов, я сбежала, сбежала, даже не собравшись, ничего не продумав, вот так, повинуясь секундному порыву. И сейчас я даже не знала, что со мной будет дальше. Мы с этим ночным даже не обменялись именами, и я понятия не имела, вдруг совместное распитие вина является всего лишь прелюдией к, например, принесению меня в жертву какому-нибудь тёмному божеству, или, может, после алкоголя кровь моя будет вкуснее. Но сейчас мне было хорошо, как никогда в жизни, и это было единственным, что меня интересовало. − Ты ненормальная. Точно. Не думал, что среди людей такие есть… Вообще. Это была первая сказанная ночным фраза. Уже не раздражение, лишь последние его отголоски, повисшие в сонно-уютной тишине. − Я говорю… Это самое, вот выпьешь с кем-то, уже и не так бесит… − пробормотал он, вновь наполняя мой стакан. − С мэром, конечно, проблемы будут… Но это же ты сама… Увязалась со мной за каким-то… − зевок оборвал его фразу. Я смотрела на очаг через стакан, любовалась тем, как, оказывается, красиво вино, подсвеченное огнем. И, раз уж он замолчал, заговорила сама. И не заметила, как выложила ему всю свою историю. Хотя какую там историю, просто вывалила на несчастного то, что раньше вываливала на страницы тетради. И то, что люди − идиоты, и то, что видят все во мне лишь милую жизнерадостную дурочку, и про то, как это выматывает, когда случается такой контраст между личностью и внешностью. По полностью отрешенному лицу собеседника я не могла сказать, что ему безумно интересно меня слушать. Но он не уходил от разговора, не смеялся нервно: «Тикки, ты такая забавная», как делали все мои знакомые, стоило мне попытаться вытянуть их на нормальную беседу, не перебивал меня, начиная рассказывать свое. Словом, идеальный слушатель. А может, дело было в вине. Я слышала о том, что после алкоголя мир порой кажется куда добрее и удобнее, чем он есть. Мне было неважно. А когда, уже под конец моего монолога, ночной, посидев с минуту с остекленевшими глазами, выдал: «да-а, паршиво», я уже готова была броситься ему на шею. Это «да-а, паршиво» было первой более-менее адекватной реакцией на мои слова, и я настолько расклеилась, что даже стала думать, не испытываю ли к нему романтических чувств. По закону всех любовных романов, раз сбежала с мужчиной, значит, ты к нему неровно дышишь. Этот ночной был красив, несколько субтилен, но ведь девушкам моего возраста это должно нравиться. Так завещали все любовные романы. Что там ещё... должны подгибаться колени, кружиться голова и мелькать непристойные мысли о поцелуях… Голова у меня и правда кружилась, но от вина. Ноги − измотаны после хождений по лесу, и если и подгибаются, то только от усталости. Третье − я ещё раз взглянула на своего собеседника. Даже не заметила как, но мы успели перебраться со стола на ту самую расфуфыренную кушетку-из-замка-с-тяжёлыми-сводами. Внимательно разглядела его четко очерченные губы, тёмные кудри, зелёные глаза… Но самым привлекательным показалось плечо, так и тянуло улечься на него и спать. И так я и сделала. Наверное, проводить оценку своих чувств стоит, когда ты менее устал и более трезв. А значит, стоит подождать до завтра. − Да… Проблемы будут… − сокрушенно произнес он, борясь с зевотой… − Мэр кретин… Лавиния скоро будет… Взбесится, конечно… Да ладно, выкрутимся, чего… Я не очень понимала, что он имеет в виду. Сон наступал на веки, тяжелый и такой желанный, и я целиком поддалась ему. Уже засыпая, сложила пальцы в «воронку будущего» − это как кулак, только большой палец следует положить сверху на указательный и засунуть эту фигуру себе под щеку, когда спишь на новом месте. Так можно узнать, что ждет тебя в скором времени. Вот странное дело. Всегда скептически относишься к подобным суевериям. Хмыкаешь: «и удобно ли с спать с кулаком под щекой? А что, если во сне «воронка» разожмется?» Но стоит тебе оказаться в непривычной обстановке, как первое, что ты вспоминаешь − дурацкие приметы. И не только − сколько раз за день я вспоминала ту же гимназию? Можно сбежать, но так просто избавиться от общества в котором жила, и от его влияния, нельзя. Кошмар. С этой мыслью я заснула, и «воронка» под щекой не сильно мешала. Что удивительно, мне действительно приснилось ближайшее будущее. Я увидела распахнутую дверь домика и силуэт, подсвеченный луной. Из-под капюшона выбивались тёмные кудри. Вошедший был в ярости: свет от угасающего очага позволил мне увидеть сжатые в тонкую линию губы. А в следующую секунду я действительно проснулась от того, что кто-то хлопнул дверью. И да, на пороге выросла фигура с капюшоном. И не успела я протереть глаза и прийти в себя, не успела подивиться тому, как быстро сбываются сны, и тому, что воронка будущего действительно работает, как незнакомец на пороге сбросил с себя капюшон, и оказалось, что это женщина. От её вида у меня даже перехватило дыхание. Несмотря на то, что я, считайте, ещё спала, и не очень-то понимала, что происходит. Даже в столь плохом освещении я успела заметить, как она была красива. Не так, как обычно понимают женскую красоту. Она была тоже ночной, это было сразу видно. До этого я видела лишь двоих представителей данного вида − парня, схваченного на нашей территории, и того, на чьё плечо я сейчас так удобно завалилась. Теперь я впервые видела ночного женского пола. И не в кино, а в жизни. Почему-то именно у ночной гостьи я сразу заметила признаки, отличающие ночных от людей. Непривычно большие глаза, необычный их разрез, черты лица − удивительно четкие, будто обведенные контуром − губы, брови, скулы. Кожа отливала холодным, и вообще, ночные были несколько… монохромны, что ли − цвета в их внешности были словно слегка приглушены. Розовые щеки, темно-красные губы, глаза − ты словно смотришь на всё это сквозь серое стекло, отчего ночные напоминали сошедших с экранов синема. Они не лишены цветовой гаммы, нет, но она была основательно притушена. Странно, что на всё это я обратила внимание лишь сейчас, увидев эту незнакомую женщину. Может быть, в ней все эти отличия были выражены сильнее, может, меня поразило то, как они делают её ещё прекраснее, даже в тусклом освещении. Но мне недолго оставалось любоваться ее красотой. Дама осмотрелась. Взгляд ее темных глаз остановился на кушетке, на моем незадачливом спутнике, который тоже пробудился и смотрел на нее умоляюще, на мне, глупо раскрывшей рот. − Этелефа, − начала она. О, этот голос, он сочился яростью, хотя ночная говорила очень спокойно, не повышая тона. − Я тебя сейчас буду убивать. И слова её не разошлись с делом: оранжевый язычок пламени сверкнул у её ладони, выброшенной в нашу сторону, а в следующий миг роскошная тяжелая кушетка перевернулась, похоронив нас под своей внушительной массой.