На темной стороне трава зеленее

— Куда вы так торопитесь, фея небесная? — в прихожей я чуть не сшибла с ног Боэ. — Лавиния! Где она? — сейчас мне было не до расшаркиваний. — О, Богиня вышла подышать воздухом во внутренний двор… О, дорогая моя! Он попытался ухватить меня за рукав, но я вывернулась. — Лавиния! Мы… Мы в борделе! − воскликнула я. Ночная стояла ко мне спиной, и курила. За паузу, что образовалась, пока она медленно разворачивалась ко мне, стало ясно, какую дуру я сейчас разыграла. — Вот это ты меня сейчас сразила, школьница… От таких новостей положено падать в обморок, не меньше. Конечно, ей легко было говорить. Она была ночной. Она странствовала по миру. Проститутки, бордели, воры, убийцы − ну, конечно же, она не могла не знать об их существовании. И смотреть на это философски и спокойно. Другое дело я, выросшая там, где даже за несанкционированную прогулку с парнем девушку могли подвергнуть всеобщему осуждению. Я надеялась, что семена ханжества не попали ко мне в организм. А как выяснилось, не только попали, но и дали ростки, зацвели и заколосились. — Но ведь они… Я... Потеря репутации! — взвизгнул мой голос против воли интонациями мисси Тенссон. Лавиния обернулась и посмотрела на меня чуть ли не с жалостью. Так смотрят на самых ущербных. — Я не… Я сказала глупость. Мне не стоило… Просто я… — «Я не осуждаю, но я против! Меня так вырастили!» — голос ночной был преисполнен презрения. − Вы, люди часто это говорите. Скидываете свою узколобость на воспитание. — Нет, Лавиния, нет! Я не… Просто… Они же…Торгуют собой! Отдают свою жизнь и здоровье на… Она пожала плечами. — У вас людей иначе и быть не может. В любом случае положишь жизнь и здоровье. Замуж выйдешь, все силы бросишь на мужа и выводок, или работать пойдешь, будешь честным трудом зарабатывать кусок хлеба… Вот только не получишь ты куска хлеба, если не поднимешь перед нужным человеком юбки. Повезло, если родилась в именитой семье, из платья выпрыгивать не нужно, но тоже радости мало, сидеть взаперти и затягиваться в корсеты. А потом тебя продадут, точно племенную кобылу. Девочки Боэ хотя бы вольны выбирать себе партнеров. Я промолчала, в некоторой растерянности от того, как лихо она вскрыла всю суть женской доли в нашем обществе. Нет, я и так знала, что доля эта незавидна. Но все же была уверена, что с легкостью найду себе место какой-нибудь лавочницы, пока не стану писательницей, сниму себе уютную квартирку и заживу в свое удовольствие. — Эта Шоушанна, − осторожно начала я,− Она же почти одного со мной возраста. — Ей двадцать три, как минимум — хмыкнула Лавиния. — Может быть, остолопов, что шастают к Боэ и можно обмануть этой невинной мордашкой, но меня нет. И эта карамельная крошка − ловкая воровка. Боэ рассказал, что нашел ее, когда она обчистила… — Они еще и воровки… — Я потерянно облокотилась о перила балкона. Лавиния вновь затянулась. — На что ты надеялась? — спросила она, с наслаждением выдыхая дым. — В каком еще обществе ты собиралась вращаться, школьница, убежав из дому с ночным? Кстати, еще не поздно вернуться. Темнело. В городе медленно зажигались фонари. Холодный воздух был отрадой для моих вновь вспыхнувших щек. Все же я была такой дурехой, такой наивной. Аж самой тошно. — Я не вернусь. Ни за что. Я останусь с тобой и помогу тебе вытащить Этелефу. — Школьница, я уже говорила, что со своим братом разберусь сама, разве не так? — из голоса ночной разом исчезли все иронические нотки. Оставайся в городе, если хочешь. Если, — она хмыкнула, — ты так трясешься за свою репутацию, можешь идти и заночевать на постоялом дворе. Вот только я бы на твоем месте не надеялась уйти оттуда нетронутой… Окинув меня взглядом, со странной смесью жалости и презрения, ночная вышла. Впервые за много-много лет мне хотелось разреветься. От своей глупости, оттого, что Лавиния так вступилась за этих… этих, оттого, что даже сейчас все мое естество корчилось в муках, оттого, что меня поставили ниже этих девиц. Оттого, что где-то в темнице томился мой спаситель, тот, кто вырвал меня из оков унылой пресной жизни, пусть и не по своей воле, а я ничем не могла ему помочь. Оттого, что Лавиния презирает меня, это было самое обидное. Я долго стояла на балконе, в надежде успокоиться. Слезы душили меня, стояли комом в горле. А время шло, бежало, вот уже луна выплыла на небеса. Нужно было срочно что-то делать. Хотя бы, вернуть себе толику достоинства. — Эй, Василек! — окликнул меня жизнерадостный голос. — Заканчивай с соплями и иди сюда. Ох, эта Шоушанна. Вот она уже заглядывает на балкон и нетерпеливо машет рукой. Вот так взглянешь − обычная малолетняя дуреха. Только вчера в куклы играла. Но при этом… ловкая воровка и зрелая женщина. А повадки, движения − как у девчонки. Как-то жутко от этого становилось. И как много она слышала из нашего разговора с Лавинией? Как много видела? Слышала ли, как я отзывалась о ней и ее товарках? — Ну чего встала? Все еще боишься за свою репутацию? — она хихикнула. — Чудачка! Где тебя такую Эстерганы только откопали? — Они не откапывали, − мрачно проговорила я. — Я сама откопалась. — Это интересно−о! — девчонка уже впорхнула на балкон, покрутилась, так что юбки ее платья взлетели, обнажив острые коленки, перегнулась через перила и с наслаждением втянула вечернюю прохладу. — Расскажешь? И огромные ее глазища уставились на меня в предвкушении. Ни малейших признаков обиды на ее лице я не увидела, но все же сочла нужным сказать: — Я наболтала лишнего. Извини. — Ты о чем? А, ты про то, что мы торгуем своим телом! — она передразнила мои интонации. — Забудь! Я же вижу, что ты совсем ромашка… Но, если и правда боишься за свою репутацию, то нечего в вечернее время отсвечивать на балконе храма разврата! Пошли, поможешь с ужином! На кухне, к слову, очень просторной и чистой, с весело потрескивающими в печи дровами, моя спутница вначале швырнула мне обезглавленную тушку утки, но увидев мое растерянное лицо, тут же забрала ее и вручила корзину яблок, велев почистить их. — Где Лавиния? − спросила я, украдкой засунув будто восковую дольку фрукта за щеку. Шоушанна готовила как-то… Очень пошло. Бедной птицы она касалась так, словно перед ней был мужчина. Не то, чтобы я имела представление, о том, как с ними обращаются в подобных заведениях, но, глядя на Шоушанну фантазия работала бурно. Она то нежно касалась тушки кончиками пальцев, втирая в нее специи, то вдруг хищно склонялась над ней и вспарывала ее ножом, а в следующую секунду она вновь ласково поглаживала мясо. Все мешочки с травами, что она то и дело доставала с полок, она подносила к носу и томно вздыхала, откидываясь назад, так что силуэт ее грудей особенно отчетливо проступал под блузкой. Мне было и смешно, и неловко. — Госпожа Эстерган, конечно, пошла отправить письмо, доложить о ситуации. Ох, видно быть все-таки войне! — Войне? − я поперхнулась. — С ночными? — Бог мой, а то дело к этому не идет последнее время… Ты что ж, Василек, и в газеты не заглядываешь? Парнишку, конечно, официально выцарапать у них не получится, но если она этого не сделает, все будет хуже… Ну а этим-то что, им нравятся казни… Кровососы… Да, она точно пошла сообщать своим, она же будущая верховная… Кошмар, в общем.  — Погоди! — взмолилась я, поняв едва ли треть в этом словесном потоке. − Ты про Этелефу? Неужели они и правда убьют его? Я замолчала. Потому что вновь перед глазами образовалась ликующая толпа, аплодирующая солдатам, что вели юного ночного. И его растерянное лицо. С какой жадностью он втягивал воздух… — Боже мой, Василек, ты точно с луны! Я судорожно попыталась вспомнить все, что говорили наши законы. Все, что касалось ночных. Знала я не очень-то и много, хоть и читала вышеупомянутые газеты. Но что писали в них? Что ночные − зло, враги. Что они только и хотят, что высосать из нас кровь и сожрать всех человеческих младенцев. Что ночным запрещено появляться на территории людей. Так было всегда. С момента сотворения мира, так, по крайней мере, утверждали в церкви. Странная легенда о двух братьях, один из которых не захотел выйти из тени на солнечный свет. И поэтому вдруг стал плохим. Если подумать, бред собачий. Но когда бред повторяют вновь и вновь, передают из уст в уста, то это уже не бред, а традиция. Мол, наши предки говорили так, делали так, а потом это же делали их дети, и дети их детей. И нечего тут задавать вопросы. Хорошо бы, если у тех самых предков есть хотя бы зачатки фантазии и здравого смысла. У древних приморцев хотя бы были их боги с жабрами на шее и щупальцами, которые выходили из морских вод, чтобы заманивать юных рыбачек в пучину. Чтобы умилостивить их, приморцы устраивали бурные пиршества на берегу, выливали вино в морские волны, ныряли следом обнаженными и предавались свободной любви. Тоже выглядело не очень логично, но жабробоги были довольны, как и сами приморцы. Пока не явилась наша церковь и не заменила все унылым сказом о братьях. Приморцы до сих пор считаются ужасными развратниками, хоть они больше и не славят жабробогов на берегу. Должно быть, из-за их языка − он напоминает токование птиц. Но одно дело − какие-то развратники, другое дело истинное зло, как ночные.  Вероятно, все дело в страхе перед темнотой, детском первобытном страхе. Тьма пугает своей неизведанностью. Самыми ужасными и гадкими тварями считаются все те, что вылезают из укрытий ночью − летучие мыши, мохнатые пучеглазые мотыльки, совы, с их горящими желтыми глазами, чей крик по приметам означал несчастье. Страшными казались и ползучие твари в недрах земли, и зубастые рыбы в глубинах океана. Все те, кто скрывался от людских глаз в темноте. Но ведь на самом деле, крик совы означает всего лишь крик совы. И все это пугающее, непривычное становилось не таким уж и жутким, стоило рассмотреть это поближе. А ночные и вовсе не казались мне пугающими. Никогда. Потомки брата, выбравшего тьму, насквозь порочные с момента своего рождения. Какая чушь. И теперь, познакомившись с ними, я тем более не была склонна считать их ожившими кошмарами. Этелефа был забавен, и вправду походил скорее на галаго, чем на летучую мышь, с которыми, кстати, ночных сравнивали постоянно. Лавиния была просто прекрасна как богиня. Это понимали все − даже те солдаты, что угрожали ей у мэрии. Даже старик-мэр, так брезгливо крививший лицо. Я видела это также ясно, как день. Просто ее красота была холодной, ввергающей в ярость именно своей недоступностью. — Эй Василек, ты чего? Ну, точно, с луны свалилась! Я и правда выпала из реальности, на несколько секунд уставившись в никуда. — Послушай, но ведь он ни в чем не виноват! И Лавиния тоже… Они просто… − тут до меня дошло, что я все-таки очень мало знаю о том, чем занимались ночные. И о том, почему Этелефу схватили. Да вообще обо всем. И при этом я считала себя такой всезнающей и прогрессивной. Позор, да и только. — Не мне это рассказывай, Василек. Расскажи мэру и его головорезам. — Я уже рассказала, — мрачно ответила я. Тут Шоушанна впервые взглянула на меня без снисхождения. — Да ну? Ты знакома со стариком? — Прелестное было знакомство, ничего не скажешь… Он посадил меня в подвал и сказал, что я останусь там, пока не признаю, что Лавиния и ее брат украли меня и удерживали силой! Шоушанна присвистнула. — Потрясающе! Не ожидала от тебя, Василек… Василек из семейства сложноцветных! — Слушай, — я развернулась к ней, собрав всю серьезность, на которую была способна.— Я понимаю, я наивная, я ничего не знаю. Так может кто-нибудь объяснить, что происходит? Что я могу сделать, чтобы помочь Лавинии? Вот только без закатываний глаз и ботанических эпитетов! Шоушанна ухмыльнулась. Мой суровый взгляд не произвел на нее никакого впечатления, так что пришлось трансформировать его в умоляющий. — Ладно, Василек! Ты же знаешь легенду о двух братьях? Я закашлялась. — А можно… не настолько издалека? Ты еще сотворение мира вспомни! — Ну, погоди! Что там было, в легенде? Люди по-разному ее трактуют. — А вот и нет. Вполне себе одинаково. Ну ладно… И я продекламировала тоном примерной девочки-отличницы: «И брат кричит брату: сюда же, скорее! Здесь солнца лучи так ласково греют! И нежная зелень, и смех безмятежный… Но брат, тот, другой, ему возражает, На благостный свет выходить не желает, Точно аспид свернулся он в темном ущелье, Шипит: «Нет, братец, в тени мне вернее, Здесь нега, покой и трава зеленее!» Мне всегда эта история казалась глупой. Ну что такого, что Айллену тень была милее света? Может, в начале времен было слишком жарко, а может, он обгорал на солнце, кто знает. Почему Гэллион не мог просто оставить его в покое? Но нет, солнцепоклонник твердо уверовал в то, что с его братом что-то не так, и надо непременно вытянуть его из укрытия на солнышко. И, поскольку заняться в те времена было нечем, Гэллион насылал то птиц, то огромных медведей, чтобы уничтожить укрытие Айллена в темном ущелье. Сам он, как истинный герой, мог только трусливо вещать из-за спин животных о том, как его брат неправ. Конечно, Айллен в итоге не выдержал. Летучие мыши бросились на Гэллиона и выцарапали ему глаза. Гэллион, оставшийся без любимого солнышка, проклял Айллена, так, что тот более не мог выходить на свет (хотя он и так не собирался). А потом каждый брат родил по тридцать сыновей. История умалчивала как именно, так что я еще в детстве решила, что почкованием. И как уже можно догадаться, от Гэллиона пошли люди, радостно резвящиеся под солнышком, а от Айллена − злобные ночные, мрачно затаившиеся во тьме. И как начали они воевать, вот, до сих пор и воюют. Такая вот история. Ноль логики, здравого смысла, про мотивацию героев я уже вообще молчу. Но кто-то давным-давно решил, что эта легенда − священна, и любые вопросы к ней − ересь. Шоушанна хихикала, тыкая многострадальную утку вилкой. — Ой, Василек! Умора… Полагаю, мисси в гимназии в обморок падали? От твоей трактовки священных текстов? Но это все старые байки. Есть и новые. Которые говорят, что… — ШашА! — в кухню вдруг влетела белобрысая приморка. — Тебя там спрашивать! Мне захотелось ее треснуть. Прервала на самом интересном! Но Шоушанна ловко задвинула противень в духовку и подмигнула мне. — Никуда не уходи, Василек! Я скоро вернусь, и мы продолжим. Я осталась наедине с запекающейся уткой. Шаша все не возвращалась. Я несколько раз шевелила угли в печи. Сжевала от тоски пару яблок. Побродила по кухне, разглядывая банки с приправами. Да куда же подевалась эта девчонка? Я уже хотела пойти и разыскать ее, как дверь распахнулась. — Скорее! — лицо приморки раскраснелось, дыхание сбивалось, будто от быстрого бега. — Скорей, девочька, как там тебья… И она швырнула мне темный шерстяной плащ с капюшоном. — Там прийти эти... Городская стража… Искать госпожа Лавьиния. ШашА их отвлечет. Но нельзя чтобы они тебя видеть, девочька! И не успела я опомниться, как она схватила меня за руку и куда-то повела. Я с некой тоской оглянулась на уже покрывшуюся румяной корочкой утку. — Два часы, три часы погулять, ладно? Потом вернуться! Горит в зале розовый свет — ублюдки здесь, не горит — они уйти, понятно? Гулять осторожно, личико не светить! И посчитав инструктаж выполненным, приморка захлопнула передо мной дверь черного хода.