На темной стороне трава зеленее

Я падала и разбивалась много раз, ударялась обо что-то незримое и вновь взлетала. Вокруг была непроглядная тьма, только при падениях и ударах она будто взрывалась перед глазами красными пятнами. Почему-то страшно не было. Я отрешенно ждала, когда все закончится. Это было дискомфортно, раздражающе, но в принципе терпимо. Но мне не терпелось узнать, что же будет дальше, я беспокоилась о Лавинии с ее разбитой рукой, за Этелефу. Ведь старик мэр явно не врал, сказав, что его схватили. Поэтому я с нетерпением ждала, когда прекратится долгое перемещение. Грело осознание того, что Лавиния все-таки взяла меня с собой, и теперь я ощущала ее ледяные пальцы, стискивающие мою руку. В такую удачу я не могла поверить. Она не должна была пожалеть о своем решении. Пусть только все закончится, и я покажу, насколько полезной могу быть. Я… Да она даже не знает, сколько во мне сил и энергии, только и ждущих того, чтобы быть направленными в мирное, или же не очень, русло! Пальцы Лавинии вдруг медленно разжались, перестав стискивать мое запястье. И без этого резко стало тревожнее. Я точно очутилась одна в бушующей стихии. Как лодка посреди открытого моря. А в следующую секунду меня швырнуло на землю. Крайне неудачно – подбородком я приземлилась прямо на трухлявый пень. Очень гнилой и трухлявый. − Лавиния, где ты? – крикнула я, морщась от отвращения и поспешно вытирая лицо от трухи. − Не ори, − велели мне из-за соседнего куста. − Ты в порядке? Я могла и не спрашивать. Даже со сломанной рукой, даже сидя под кустом в разорванном плаще, ночная продолжала выглядеть царственной и величественной. − Я сказала «не ори». Подойди, – распорядилась она и встала, критически осматривая себя. − Твоя рука… − Я не буду повторять. Заткнись и иди сюда. Я повиновалась. Лавиния стояла, одной рукой придерживаясь за куст. − Знаешь, школьница, я никогда не доверяю непрошеным помощникам. − Я… − Замолчи. Я скажу это только раз, и больше не буду повторять. Я не знаю, что движет тобой, и движет ли что-нибудь, кроме врожденного идиотизма, но мне это неважно. К сожалению, дело складывается так, что мне действительно требуется твоя помощь. Надо мной словно воссияло солнце. − О, я с большим удовольствием! − Да закроешь ли ты, наконец, свой рот! – ночная тяжело дышала, с трудом сдерживая гнев. Очевидно, она была из тех, кто никогда не просит одолжений. Знаю я таких. Даже попросить перо для письма и то их коробит, и они чуть что спешат поскорее вернуть долг. Никогда не понимала такого поведения. Но я смолчала, уж я-то знаю, для «непросящих» это прямо-таки больная тема. И ведь чем больше ты распинаешься, какой пустяк для тебя эта просьба, тем больше они разъяряются. − Я не буду тебе нянькой. И не жди от меня благодарностей. Ты меня поняла? Я кивнула. Хотелось бы мне взглянуть на того, кто всерьез может ожидать от Лавинии благодарностей и доброго отношения. − Но я окажу тебе ответную услугу. В пределах разумного, разумеется. Вторым предложением она вдребезги разбила все мои мечты. Вроде летающего вороного коня, выдыхающего пламя, или же щедрого предложения руки, сердца и роскошного старого мрачного поместья. − Ты поняла? Да что же все они со мной обращаюся точно со слабоумной? − Все что захо… − Я осеклась, потому что впервые задумалась, а что именно может попросить у меня ночная. Ведь я − всего лишь никчемная гимназистка. И нет у меня ничего ценного, кроме… Моей жизни. − В пределах разумного, разумеется! – поспешно добавила я. Лавиния усмехнулась. − Молодец, девочка. Начинаешь соображать. В следующую секунду она шагнула ко мне, шагнула, ускорившись, здоровая ее рука запрокинула мне голову. Совсем рядом оказались ее клыки. И вновь было уже знакомое головокружение и подкосившиеся колени. В сознании мелькнуло запоздалое «вырваться, бежать!», затем уплывшее куда-то далеко. Я рванулась, но Лавиния держала крепко. А затем, когда острые клыки коснулись моей шеи, я уже не могла сопротивляться. Только одного хотелось мне в тот момент – чтобы они вонзились как можно глубже. Но этого не случилось. Только что-то темное и тяжелое навалилось на меня, ноги стали точно желе, и силы уходили из меня волнами. И не было ни больно, ни страшно, я будто уплывала куда-то по реке. − Я скоро остановлюсь. – Прошептала Лавиния. Взгляд у нее был дикий, полубезумный – такой бывает у кошки на охоте. И почему-то, хоть я и была далека от мыслей о смерти и благородном самопожертвовании, губы мои возразили: − Не надо. И в следующую секунду все прекратилось. Лавиния резко отстранилась, чуть не выронив мое безвольное, как тряпичная кукла, тело, и лишь в последний момент успела подхватить его. Только теперь она держала меня на расстоянии вытянутой руки. − Чокнутая. – Равнодушно констатировала ночная и осторожно опустила меня на мох, где я и забылась. Когда я очнулась, солнце уже опускалось за горизонт. Лавиния, выглядевшая куда более посвежевшей и бодрой, сооружала грубое подобие шины для больной руки из веток и оторванной с платья полосы ткани. Она взглядом указала на флягу, стоящую рядом. Пить и правда хотелось, но я никак не ожидала, что содержимое фляги окажется столь приторным. Я возмущенно закашлялась. − Выпей все, — велела Лавиния, продолжая забинтовывать кисть. – Не то и двух шагов сделать не сможешь. А уж таскать на руках я тебя не собираюсь. − А куда мы пойдем? – уточнила я, с сомнением глядя на бутыль. – К Панкейтону, конечно. – Лавиния встала и поправила платье. – Давай-ка пей и вставай, иначе я оставлю тебя в лесу. «А как же долг?» − хотелось сказать мне, но я решила, что лучше будет промолчать. Хотя не спросить, кто такой этот Панкейтон, я не могла. − О, это та еще продажная крыса! – Воскликнула она. Почему-то мне показалось, что даже с восхищением. – Худшее из того, что мог породить человеческий род, притом, что человеческий род — это и так худшее, что случилось с этим миром. − Я тоже человек, − на всякий случай напомнила я. − Школьница, я еще не потеряла память. Не отставай! – Ночная подобрала юбки здоровой рукой и уверенно двинулась прямо в чащу, даже не обернувшись. Ветки и листья не трещали у нее под ногами, она ни разу не оцарапала лицо о еловые ветки, ни разу не споткнулась. Конечно же, обо мне сказать того же было нельзя. Но я ничего не замечала, мне надо было поскорее удовлетворить свое любопытство. − То, что ты сделала со мной… − Начала я, с трудом догоняя ее. Все-таки ноги были все еще ватные. − Договоришься, и я снова сделаю это, и, видит луна, в этот раз не остановлюсь! − Ты не пила мою кровь. Как и кровь того, Противного. Это… было что-то другое. А люди говорят, что вы питаетесь нашей кровью. − Не кровью, жизнью, − возразила Лавиния. − И не питаемся мы ей, а поддерживаем свою магическую силу. Мне скоро понадобится много силы. − Чтобы спасти Этелефу? Как получилось, что его схватили? − Очень просто, школьница. Глаза у моего братца как у галаго, и, к сожалению, интеллект такой же. Но тебя это совершенно не касается. Я взяла немного твоей жизненной силы, потому что в том запуганном мужичонке ее было мало, а вот в тебе она хлестала через край. Если ты закроешь рот и не будешь раздражать меня, я верну этот долг, верну, как только разберусь со срочными делами. − Но ведь я могу помочь! − горячо возразила я. − Я не настолько бесполезная, какой кажусь! Проклятье. Прозвучало как крик души. − Ты не бесполезная, − согласилась Лавиния. − Ты точно сгусток живой энергии, бурлящей, как источник. Вот только жаль, что он упакован в столь раздражающе болтливый сосуд, который так и хочется грохнуть об камень. А что до моего брата, − Голос ее стал холоден, − Я повторю, это не твое дело, ясно? Ее тон мог бы заморозить воду в реке. Ее глаза могли бы испепелить и изничтожить любого. Да, я бы соврала, если бы сказала, что меня не припечатало к месту. Но язык, мой глупый язык, которому все было нипочем, тут же ввернул: − Это мое дело, Лавиния. Ведь Этелефу схватили люди, а я тоже человек. И между ночными и людьми столько времени творится непонятно что, а никто толком не может сказать, почему. И не можешь ты устранить меня от дела. Это вполне себе «в разумных пределах»! Я ожидала мгновенной смерти. А вместо этого услышала лишь ее удаляющиеся шаги. За неимением большего, я восприняла это как согласие. Следующие пару часов мы шли в абсолютном молчании. Я не очень быстро, но все же училась. Училась не выводить ночных из себя. Хотя за время тишины вопросы накапливались, просто разрывая меня изнутри. Теперь больше всего меня интересовали способы перемещения ночных. Почему мы не могли переместиться, как в арифметической задачке, «из точки а в точку б»? Почему где-то приходится так долго топать на своих двоих? Что это за дороги, которые «не везде открыты», как говорил Этелефа? И что за человек этот Панкейтон, и почему, мы идем к нему, если он «та еще продажная крыса»? − Проклятье, школьница! – Лавиния обернулась и смерила меня хмурым взглядом. – Это просто невыносимо! − Что такое? Я же молчала. − Но как же громко ты думала! Моя голова скоро просто лопнет от этих невысказанных словоизлияний, которые исходят от тебя, вьются в воздухе как надоедливые москиты. Я вздохнула. − Но ведь не могу же я совсем ничего не думать. − Уж постарайся, будь любезна! – Лавиния потерла висок и ускорила шаг. Я с трудом сохранила внешнюю невозмутимость. Было не очень ясно, слышит ли Лавиния все мои мысли, или это было преувеличение? Ведь я прямо сверлила взглядом ее затылок, а невысказанные вопросы были готовы сорваться с языка. Такое можно почувствовать и безо всяких там магических способностей. Но если она и впрямь слышит все мысли, то это просто кошмар! Ведь я думала и… О том, какое приятное ощущение было от ее клыков на моей шее. Лицо мое невольно начало гореть. Хоть бы она не могла слышать все мои мысли! Нужно срочно научиться не думать. Говорят, это невозможно. Можно только повторять одно и то же по кругу, этим маскируя ход своих настоящих дум. «Растет брусника на наших полях…» − всплыла вдруг в голове строчка из песни. Бессмысленной деревенской песни. И, на свою беду, это была единственная строчка, что я вспомнила, но я все равно уцепилась за нее обеими руками. Прямо представляла себе эти поля, усеянные ягодами, эту треклятую бруснику, что все росла и росла, пока не погребла под собой все живое. Лавиния впереди глубоко вздохнула. Я надеялась, что я не добралась и до нее с этой брусникой. Надеялась, что все же фраза о моих слишком громких мыслях была всего лишь метафорой. Не хотелось бы, чтобы все, что я успела подумать за время знакомства с ней, всплыло наружу. А мыслей у меня было много, и, честно сказать, некоторые из них были довольно странные. Настолько странные, что я лихо обрывала их, толком не додумав. Лавиния тем временем остановилась и принялась сосредоточенно шарить в воздухе. − Взять левее… Координаты выбраны верные… Ну конечно же, все карты этот кретин забрал с собой… − бормотала она. − Школьница, живо иди сюда! Три секунды и я оставлю тебя здесь. Лавиния очень любила обозначать точные временные отрезки, за которые что-то надлежало сделать. И, как правило, эти отрезки ничуть не соответствовали человеческим возможностям. Но я как могла живо рванулась вперед и встала рядом с ночной. − Возьми меня за руку, − велела она, − Да не за эту! Здоровой я буду открывать дорогу. Я в растерянности потянулась к ее больной руке. Сжимать пострадавшую кисть я не решилась и осторожно взяла Лавинию под руку, повыше локтя. Ухватилась покрепче, для надежности добавила и вторую конечность. Ночная страдальчески вздохнула и раскрыла ладонь, где искрило уже знакомое мне маленькое, но столь яркое солнце. Летели мы в этот раз совсем недолго. Не успела я опомниться, как мое лицо плотно облепил… Рыбий пузырь! Или медуза! Или еще какая требуха, липкая и мокрая. Я взвизгнула, меня всю затрясло от омерзения. Я точно вернулась в детство. Бабы тогда во дворе разделывали зверь-рыбу − пучеглазого, пресного на вкус гиганта, чей нерест каждый год превращал всех мальчишек и мужиков в заядлых рыболовов. Я с любопытством поглядывала за тем, как извлекаются внутренности − точно гирлянды. Хотелось подойти поближе, но было нельзя − меня одели в чистое платьице. Вдруг в какой-то момент Джоки − соседский сын − вдруг подцепил охапку желейных кишок. И, хохоча нацепил мне на голову, а затем унесся в поля. Мне было гадко, во-первых, потому, что рыбьи кишки воняли, во-вторых, потому, что мне влетело из-за испорченного платья, в-третьих, от моей реакции. Я визжала как самая распоследняя кисейная барышня. − Правильно, школьница, − прозвучал голос Лавинии. − Давай громче, а то не весь город узнает о твоем прибытии! Я стушевалась и… откинула с лица мокрый пододеяльник. Всего лишь пододеяльник, висевший на веревке. − Но он и правда пах премерзко… − Пробормотала я. И поняла, что мы не одни. Две девушки, даже, скорее, девчонки чуть старше меня стояли, развешивая белье. Обычные человечьи девчонки, одетые в странного вида школьную форму. Я похолодела. Вот сейчас они как поднимут крик… Уж мне-то было отлично известно, какой силой порой может обладать девичья глотка. − Лавиния… Но та лишь поправила повязку на руке и спокойно двинулась к ним. А они и не думали визжать. Та, что была повыше, поправила передник и склонилась в торопливом поклоне. Похожим на тот, каким мы приветствовали мисси в гимназиях. Вот только в движении ее не было ни капли раболепства. Она тут же выпрямилась и без малейшей доли страха посмотрела прямо в лицо ночной. Поспешно заправила выпавшую рыжеватую прядь за ухо. Вторая, пухлая конопатая блондинка, поспешно швырнула оставшееся белье в корзину и поспешила нам навстречу. − О’ спожа, вы здесь! Наконьец! − у нее был приморский акцент, съедающий половину букв. − Мы вас ждали, ждали… − рыжая улыбалась хитро-хитро. И все накручивала прядь, будто перед кавалером красовалась. Мне она чем-то сразу не понравилась. Как и ее подружка-приморка. Когда они подошли поближе, я поняла, что поторопилась назвать их девчонками. Им явно было уже хорошо за двадцать, они обе от души нарумянили щеки и намазали губы. Но одевались при этом как гимназистки. Причем платья будто стянули у своих младших сестер, до того они были коротки. У белобрысой-то вообще едва были прикрыты колени. − А это кто, о’спожа? − Ужин? Госпожа Лавиния, вы же всегда слыли настоящим гурманом! Разве не так? − Рыжая подобралась поближе и играла волосами все ожесточенней. − Да! О’ спожа Лавинии всьегда была большой гурман! Мне захотелось поскорее убраться отсюда. Раздражали эти манерные голоса, это жеманство. И то, что они говорили, явно было завуалированным оскорблением. Вот только как тут возразишь? Скажешь, мол, что ты самый вкусный ужин? Стоп. Если я − не ужин для гурмана, то кто достоин? Уж не они ли? Судя по тому, как эти двое заглядывают в рот к Лавинии и щебечут, как пташки весной… «Неужели… Она касалась их… Чувствовала их жизненную силу, как чувствовала мою… И они тоже чувствовали… Как приятно, когда ее клыки ложатся на твою шею… Не прокусывая ее, но ты представляешь, что она вполне могла бы это сделать, и хочешь этого. Они тоже… Какая гадость! Не Лавиния, а они… Эти манерные потаскушки…» − О’ спожа, что с вашьей рукой? − Госпожа Лавиния, а где же юный Этелефа? − О’ спожа, ваш ужин зелен точно виноград! − Госпожа Лавиния! И что удивительно, «Госпожа Лавиния», которая так запросто приказывала всем заткнуться, которая так не любила, когда кто-то подавал голос, теперь стояла и молча слушала этот бессмысленный поток слов. Даже будто наслаждалась им. Я почувствовала себя гаже некуда. Мне что, стоило тоже все это время называть ее госпожой и жизнерадостно попискивать, прыгая вокруг и заглядывая в глаза? А я ведь заглядывала! Только без попискивания и прочих животных звуков. «Потаскушки!» − Она та-ак зло смотрит! Почему, госпожа Лавиния? − рыжая теперь игралась со своим подолом. И чуть ли не пританцовывала от возбуждения. − Вот что, славные мои потаскушки, − наконец произнесла ночная, и я вытаращила глаза − неужто прочитала мои мысли? − Отведите меня уже к вашему отцу-благодельцу. А они, к моему изумлению, лишь звонко расхохотались, ничуть не обидевшись на «потаскушек». Встали по бокам, точно почетный караул, и мы пошли вдоль веревок, увешанных простынями и пододеяльниками, к двухэтажному вытянутому зданию. − Кто они? − шепнула я Лавинии. − Где мы? Это какое-то… домоводческое училище? Судя по тому, что эти двое занимались стиркой до нашего прибытия… Лавиния хмыкнула, хотя я ожидала, что она опять зашипит на меня за кучу вопросов. − Училище! Ой, школьница, умора… − Они очень странные, − продолжила я вполголоса. Лавиния окинула взглядом чуть отдалившиеся фигуры этих двух балаболок. − Действительно, совершенно неподобающее поведение! Не хочешь спросить у их, гм, ректора? − она кивнула на низкорослого пухлого мужчину, что вышел на крыльцо и тут же заспешил нам навстречу. И вновь началось какое-то нелепое шоу. Здесь все говорили так, будто выступали в третьесортном театре. − О’ сподин! О’ спожа Лавинии здесь! − восторженно причитала приморка, хотя это и так было очевидно. − А мы идем, спешим к вам, а тут и вы сами подоспели! Какая удача! − пританцовывала на месте рыжая. «Осподин» добавил безумия в этот дурной спектакль, сначала прижав руку к сердцу, будто он прямо сейчас рухнет в обморок от одного только вида Лавинии, а затем схватив ее здоровую руку и пылко приложив ее к своим губам. Ночная поморщилась, но руку не отняла. − Панкейтон, ты скользкий гад, − почти нежно проговорила она, присоединяясь к спектаклю. − Тебе стоит прикладывать руку к кошельку при виде меня. − Очарован… Восхищен… И, как всегда, растоптан этой прекрасной, но жестокой женщиной! У Панкейтона было очень живое лицо: эмоции менялись почти молниеносно. Неизменными оставались только внимательные глаза навыкате, которые смотрели на мир с некой затаенной печалью. Сам он был прижимистый, коренастый и маленький − он с трудом доставал Лавинии до плеча. Руки, что продолжали сжимать ее ладонь, казались совсем детскими. И за всеми его прыжками и ужимками, за его также по-детски румяными щеками, за всей его мнимой моложавостью и гладкостью, присущей толстякам, явно скрывалась алчность. Надо ли говорить, что он мне сразу не понравился. Как и его воспитанницы. Было в них всех что-то гнилое. − Ах, моя лунная богиня! Что же вы умудрились сделать со своей рукой? Неужели ваш путь ко мне был столь опасен? Лавиния улыбнулась, обнажив клыки. Она явно была в прекрасном настроении, хотя я не могла уяснить почему. Мне всегда были отвратительны лизоблюды и лицемеры. И мне хотелось убраться как можно дальше от этого места и от этих людей. − Смотри, школьница, − внезапно обратилась она ко мне. − Думаешь, он хочет узнать, как я сюда добралась? Нет, так он спрашивает, не было ли за мной погони. Не в опасности ли его задница. Он будет твоим лучшим другом, пока ты платишь ему. Пока не найдется тот, кто заплатит ему больше. Боэ Панкейтон, величайшая в мире продажная тварь! − Богиня! Она ранит меня вновь и вновь этими ужасными жестокими словами, но я, точно верный пес, только и жду, что она одарит меня хоть взглядом! Я аж подавилась смешком. Нет, ну правда, это уже был перебор. − А кто это тут у нас? Что за прелестная фея сопровождает мою богиню в ее странствиях? − Боэ собрался облобызать и мою руку, но я поспешно спрятала грязные, покрытые царапинами лапы с черной каймой под ногтями за спину. − Ох, ну что же это я? − Панкейтон тут же переменил тему. − Как я могу держать столь прекрасных дам на пороге? Прошу, в мое скромное жилище… Бокал подогретого вина, и вкусный ужин в компании столь чудесной… То, что нам нужно, то, что держит на плаву в это безумное время… И маленький пухлый человечек двинулся вперед, чтобы распахнуть перед нами двери. − «То, что держит на плаву» − прошептала Лавиния, склоняясь к моему уху. − Так он намекает, что я пока плачу ему больше, чем власти. Но он не гнушается и их подачками. Я окончательно растерялась. Больше всего меня озадачивало то, что Лавиния говорила это чуть ли не с восторгом. − Вижу эм… Что вы давно знакомы, − слова подбирались с трудом. − Он действительно очень странный ректор, да и школа у него… Мы как раз проследовали в прихожую − просторную, точно зал, и красиво обставленную. По бокам были пристроены многочисленные скамьи, обитые малиновым плюшем, с россыпью подушек. Стены были на ощупь мягкие, точно шкурка щенка − то был тоже плюш. − Школа! − Лавиния рассмеялась. − Я думала, ты поняла… Какая восхитительная наивность! Я хотела что-то ответить, но осеклась, увидев, как рыжая и приморка плавно опустились на колени и ловкими привычными движениями стянули с ног Боэ сапоги. Определенно, странные порядки царили в этом училище! Я потерянно опустилась на скамью и скинула убитые туфли. Ноги в грязных рваных чулках я стыдливо подтянула под себя. Лавиния, это я отметила в который раз, почему-то игнорировала стулья, скамьи и прочую мебель, предназначенную для сидения. Вот на столе или на ветке дерева в лесу ей было вполне комфортно. Она оглянулась, и, не найдя ничего похожего, осталась стоять. Пошевелила ногой, и шнуровка на ее ботинке ослабла. Рыжая тут же подлетела и поспешно принялась помогать, чуть ли не всем телом прижимаясь к ноге Лавинии. Я окончательно потеряла дар речи, и мне вдруг впервые за все время захотелось назад, в школу. В ту, где не принято ползать на коленях, сладострастно срывая друг с друга обувь. Где все так ясно и понятно. Где не приходится испытывать неловкость за свою неосведомленность. Это был какой-то совсем другой мир, где играли по правилам, которых я не понимала. И, казалось, никогда не пойму. Я покосилась на Лавинию. Та смотрела на жмущуюся к ее бедру рыжую, точно на кошку. Будто все было нормально. Хотя я не могла понять, что здесь такого. Не могла объяснить это для себя. − Шоушанна! − Вдруг крикнул Боэ, хлопнув в ладоши. − Я здесь, − прозвучал откуда-то сверху нежный голосок. Еще одна воспитанница весело взирала на нас с лестничного пролета. В следующую секунду она слетела вниз, почти не касаясь ступенек ногами, и теперь смотрела на Панкейтона, умильно сложив на груди ладошки. Она мне понравилась куда больше остальных − миловидная, с каштановыми локонами и громадными глазами − почти такими же большими, как у ночных. Они стали еще больше, когда она перевела взгляд на Лавинию. − Это что, твоя новенькая? − лениво поинтересовалась ночная у Боэ. И снова я удивилась: она что, знает в лицо всех воспитанниц сего заведения? Шоушанна склонилась в изящном реверансе. − Новенькая, но очень способная, госпожа Эстерган. Счастлива, наконец, познакомиться с вами. − Отведи наших дорогих гостей в их комнаты, предложи им смену платья. − Не трудись, − Лавиния отмахнулась. − Я сама найду себе подходящее место в вашем гадюшнике. Сначала мы с тобой немного потолкуем, Боэ. Панкейтон поспешно кивнул и аккуратно взял ее под локоток. − Устрой девушку, Шоушанна. − Бросил он, обернувшись. Та тут же подхватила меня под руку, будто мы с ней были лучшими подружками. − Ты к нам, да? − Спросила она, когда мы поднимались по лестнице. − Новенькая? Я могу тебе все показать. − Нет! − Чересчур живо возразила я. − Я твердо решила завязать с образованием. − О чем ты? − Изумилась она. − Но хотя это неважно. Расскажи… Мы остановились у большой двери, и Шоушанна толкнула ее плечом. За дверью оказалась комната, уютная и светлая, и широкая кровать под белоснежным балдахином. Я, в жизни не знавшая такой роскоши, растерянно замерла на пороге. Спутница же моя бодро впорхнула в комнату и с размаху прыгнула на кровать. − Ты что там встала? Иди сюда, закрой за собой дверь! Ну же, чего испугалась? Я несмело шагнула в комнату. Шоушанна подскочила с кровати и вновь схватила меня за руку, и потянула за собой, заставив сесть рядом на кровати. − Расскажи же, − ее юное личико загорелось в предвкушении. − Расскажи, как это? − Что именно? − Ну как же, лютик полевой из себя не строй! − После этой деревенской присказки она показалась мне еще моложе. − Быть с ней. С госпожой Эстерган. Мы все тут мечтаем… Она уже пила тебя? Я поперхнулась. − Вы все… Хотите этого? Она взглянула на мое растерянное лицо и звонко расхохоталась. − Ой, ты покраснела! Стал лютик маком. Значит, пила? Как это? Я умоляла Боэ хоть об одном клиенте-ночном… Как-то приходил к нам этот смешной мальчик, ну ты знаешь. Брат госпожи Эстерган. Я уж так и этак, а он лишь смотрит испуганно, даже на ночь не остался. Но я уже не слушала. «Клиент». Я наконец сложила два и два. Вот почему Лавиния так веселилась, когда я назвала это заведение школой. Мысленно обозвав этих девчонок потаскушками, я нечаянно оказалась права. И еще эта Шоушанна. Веселая девчушка, с ангельским личиком. На вид − моя ровесница. −Эй, Лютик, ты куда? − донеслось мне вслед. Но я уже летела вниз по лестнице. Мой мир менялся слишком стремительно. Слишком.