Он станет драконом

Возможно, к своим предчувствиям стоило прислушиваться. Хотя бы иногда, в качестве исключения. Если бы Джотто относился к ним чуть серьезнее, он мог бы выйти из дома минут на пять позже. Или не на пять. Или сделать какой-то особенно хитрый крюк - интуиция всегда предлагала несколько решений, разворачивая их с назойливой услужливостью ярмарочной торговки. Но он всегда, изо дня в день отмахивался от этих пестрых карточных вееров. Больно нужно! Правильно всегда говорила матушка: "Что ж ты как нехристь-то какой!" И еще: "Гордыню свою смири, а то ей и подавишься!" Еще она твердила что-то про дрянной упрямый характер и склонность лезть не в свои дела, но Джотто не слушал это уже года три. Наверное, с тех пор, как в тринадцать лет подрался с пацанами с окраины, следуя лишь своему болезненному чувству справедливости. Матушка жужжала, как веретено, но ничего поделать не смогла тогда и не могла сейчас. Даже если бы она стояла у Джотто за спиной, когда он третьего дня честил сапожника Марко, она бы все равно никого не остановила и ничего не исправила. Джотто в любом случае уже не мог перестать поступать, как полоумный заносчивый засранец, лезть в чужие дела и учить посторонних, как жить: ему и впрямь мешала гордость. Он видел, как надо правильно, и не мог заставить себя смиренно заткнуться. Иногда ему казалось, что проклятая гордыня однажды встанет ему поперек горла и задушит к чертям. Ну, туда и дорога, в общем-то. Жизнь все равно хлещет, уходя между пальцев. Это как у старика Роберто в пекарне муку просеивать: ты стоишь с ситом, как дурак, а она сыпется-сыпется-сыпется... - По-моему, воспитательной беседой мы не отделаемся, - прошипел Джи. Конечно, как и всегда, его театральный шепот был слышен на всю улицу, и Джотто увидел, как загорелое дочерна лицо Марко перекосилось в оскале. - Догадливый, сука, - сапожник принялся демонстративно засучивать рукава. Подозрительного вида мужики за его спиной зашептались - не в пример тише Джи, так что услышать ничего не вышло. Джотто философски посмотрел на людей, которые собрались его бить, и даже перечислил их про себя. Поименно. И запомнил. Черт знает, зачем ему это понадобилось: даже зная, что они - как раз те самые "сомнительные типы", само существование которых бесило его до нервной дрожи и скрежета зубовного, он не смог бы оперировать этой информацией. В конце концов, не бить же всех, кто тебе не нравится? Особенно если у тебя в активе - только собственная тщедушная персона, да еще друг детства, терпение которого, наверное, тоже не бесконечно. Тем временем Марко распинался. Похоже, прежде чем бить, он решил все-таки провести беседу - и уж лучше бы сразу в драку полез. - Ты, ты, - он потряс перед лицом Джотто своим увестистым кулачищем, заставив юношу нервно отшатнуться, - сопляк, какого черта ты лезешь, куда не просят? Ответ слетел с языка почти автоматически: - Ты бил ребенка. Я не мог пройти мимо. Марко выругался. - Это, блядь, мое было дело. И выродок вроде как мой, пока я не выпер эту дрянь за дверь нахер! Вот когда я это сделаю, можешь идти и учить ее побираться! Девочка всплыла в памяти сама собой - босая, оборванная, потирающая чумазой ручонкой кровоподтек на плече. Глаза у нее, помнится, были растерянно-обреченные, как будто она вот-вот на все махнет рукой. Ее мать, вроде бы, тоже однажды смирилась. Джотто это уже подзабыл - ему было лет восемь, когда Агата родилась и тут же осиротела, но недостаток четких воспоминаний ему с лихвой компенсировала собственная богатая фантазия. Стоило подумать, что Марко сгноил свою жену, а теперь решил и дочь со свету сжить, как кровь вскипала, а горло снова сжималось в невидимых тисках. Кажется, озлобленный сапожник все еще что-то орал. Кажется, он крыл бранью и Джотто, и Джи, и кого только не - расслышать за шумом собственного пульса в ушах было трудновато. Вот сейчас опять что-то произойдет, равнодушно подумал Джотто. Когда в голове гремит, всегда потом происходит что-то неожиданное. А значит, бить никто никого сейчас не будет уж наверняка - если Джи не сорвется, конечно, а то Марко уже перешел на несуществующую личную жизнь вдовой его матери, а это чревато. Ну вот, Джи опять обмотал кисть руки какой-то хренью и лезет в драку, все как обычно. Человек, который постоянно твердит о том, что нарываться надо бы перестать, сам же теряет над собой контроль и устраивает непотребные уличные побоища. И если он так продолжит, основная часть компании переключится на него, а Джотто огребет от тех, кому места вокруг главного блюда не хватило. Собственно, уже вот сейчас... Барабанный бой в ушах отвлекал достаточно сильно, чтобы Джотто не успел до конца уклониться от медленного и неуклюжего удара одного из громил. Пудовый кулак влетел в лицо по касательной, зацепив скулу, и вся левая половина лица взорвалась тупой болью. Бить в ответ смысла не было, поэтому Джотто просто согнулся, проскальзывая под следующим ударом, и пропустил чей-то смачный пинок. Облепленный грязью сапог врезался ему под колено, опрокидывая все тело на землю. Обычно за таким ничего хорошего не следовало. Зубы при падении громко клацнули. Этот звук отдался в черепе, как удар по металлическому тазу, - звонко и коротко, - и после него наступила звенящая тишина, от которой зазудели уши. То есть, на самом деле это не было настоящей тишиной; просто предчувствия наконец-то отпустили. Откуда-то из-под плотной пелены облегчения доносились звуки ударов и удивленные возгласы. Джотто поднял глаза и увидел чью-то высокую худощавую фигуру, мечущуюся по узкому проулку. Неизвестный как будто танцевал среди неуклюжих нападающих, легкими и точными ударами расшвыривая их - каждому хватало одного тычка. Спустя несколько секунд представление было окончено: все громилы валялись на земле в позах разнообразных и живописных, а победивший их мужчина отряхнул руки и сказал: - Вообще-то, то, что я сделал сейчас, было не очень верным выходом из положения. Учтите это. Дипломатия на практике куда лучше мордобоя. Голос у него был низкий и ровный, довольно необычный; Джотто потребовалось некоторое время для того, чтобы опознать в этом звучании слабый странный акцент. - Когда я говорю, что выход был так себе, я имею в виду, что они наверняка вернутся. Это может затянуться до бесконечности. Что вам мешало свести конфликт на нет? - То, что они сволочи, - процедил Джи, разматывая с руки тряпку. - Это еще не повод лезть на рожон, - мягко ответил незнакомец. - Впрочем, на данный момент инцидент вполне исчерпан. Он наконец-то развернулся к Джотто лицом, так, что утренний полусвет озарил его черты - и они оказались еще удивительнее акцента. Изящный мягкий овал, высокие скулы, улыбка, замершая где-то в уголках губ и раскосых темных глаз - это лицо не могло принадлежать человеку, разносившему противников жестко и хладнокровно, но отлично подходило тому, кто после уличной драки всерьез вещал о дипломатии. Это, по мнению Джотто, было уже каким-то особо изощренным вариантом стремления к справедливости. На манер израстающейся сирени, которая занимает полсада, но по весне от нее не дождешься ни одной грозди в пределах досягаемости. - Спасибо за помощь, - о том, что надо поблагодарить за спасение, вспомнилось не сразу. Впрочем, не похоже было, что незнакомца это хоть сколько-то волновало. - Ну, это не стоит того, - он махнул рукой. - У вас тут такие страсти кипели, я не мог пройти мимо. Потом он прищурился, всмотрелся в лицо Джотто - странное чувство было от этого взгляда, как будто незнакомец видел насквозь, - и резко сдал назад. На каких-то полшага, но ему уже хватило, чтобы выдать себя. Джотто теперь был почти уверен, что это было узнавание, и потому впился взором прямо в самые зрачки, утопленные в темно-темно-карей радужке, и смотрел до тех пор, пока незнакомец не отвернулся слегка и не спросил нерешительно: - А вы не подскажете, к-какой сейчас год?