Увидимся скоро?

Увидимся скоро? Не знаю, не знаю… Следы траекторий оставив июлю и маю, Тепло меж ладоней мы пустим по ветру, Нас время не тронет и километры.

Первое, что чувствует Сэм, когда приходит в себя, — абсолютная невозможность пошевелиться. Остаточную сонливость смывает вмиг. Руки и ноги покалывает, как если бы Сэм их отлежал, ощутимо ноют мышцы пресса. Голова кажется болванкой, отлитой из чугуна, на веки давит чем-то холодным и влажным — Сэм никак не может открыть глаза. Во рту сухо, с трудом удается высунуть распухший язык и провести им по обметанным губам. Облегчения это не приносит. Сэм прислушивается, задержав дыхание: ни звука, если не считать его собственное размеренное сердцебиение — привычно ровный пульс. Потребовались годы, чтобы обзавестись такой выдержкой: на самых первых своих охотах, оказавшись обездвиженным, Сэм цепенел от страха. Накрывало такой паникой, что дышать удавалось с трудом, мозги размазывало по черепной коробке — никак не получалось соображать. И отец, и Дин здорово его костерили, вытягивая из очередной передряги. — Если тварь не убила тебя на месте, а притащила в свое логово, считай, победа у тебя в кармане, сынок, — говорил Бобби — тогда еще дядя Бобби, на самом деле, — обрабатывая стертые веревками жилистые Сэмовы запястья. — Раз у твари на тебя есть планы, и раз она потрудилась связать тебя по рукам и ногам, значит, убивать не собирается. Не сразу, по крайней мере. Бобби вообще много умных вещей говорил — Сэм задумывается иногда, что было бы, следуй они его советам хотя бы в половине случаев. Еще с полминуты Сэм прислушивается, надеясь выловить в окружающей тишине хоть что-нибудь, а потом снова пытается пошевелиться. Первое впечатление оказывается ошибочным: тело с трудом, но слушается, отзывается неохотно на элементарные команды. Сэм на пробу сгибает ноги в коленях и поворачивает из стороны в сторону голову — громко хрустит шея. Влажное и прохладное с век — компресс, понимает Сэм, скорее всего, это компресс — скинуть не удается, и как-то не сразу доходит, что его прижимает к лицу повязкой: под затылком явственно чувствуется небольшой крепкий узел. Сэм вскидывает руки, чтобы развязать его. Точнее пытается вскинуть — предупреждающе звякают наручники, и руки рывком возвращает на место, по обе стороны от тела. Затылок от громкого звука взрывается болью, и Сэм шипит сквозь зубы. Самое время сравнивать голову не с чугунной болванкой, а с каким-нибудь ритуальным гонгом, по которому долбанули молотком. Приходится пережидать, пока не перестанет звенеть в ушах. Сэм пробует еще, медленнее на этот раз, вдумчивей. Запястье правой руки проворачивается с трудом, наручник сидит туго, но не царапает при этом кожу. Даже не холодит металлом. Пальцы едва гнутся, и ухватить цепочку удается только с третьей попытки. Сэм держит ее несколько секунд в ладони, согревая. Она кажется в несколько раз длиннее, чем на обычных наручниках. Именно такими, не полицейскими, а с длинными цепочками и выгравированными на металле пентаграммами Дин приковывал его в бункере Бобби, когда Сэм слезал с демонской крови. Еще обматывал запястья эластичным бинтом, чтобы те не стирались в кровь. Сэм снова проворачивает правую руку в железном захвате — никакого дискомфорта. Левая, судя по ощущениям, прикована таким же образом. Сэм отслеживает цепочки пальцами — те уходят под тонкий матрас и цепляются за деревянную рейку. Сэм вслепую ощупывает ее, пытаясь расшатать. Рейка держится крепко, но при желании ее можно выломать. При желании выломать можно почти что угодно, Сэм это по опыту знает. Он только-только перехватывает рейку поудобней, как барабанные перепонки царапает скрипом — не слишком громким, но в окружающей тишине звучащим неприятно отчетливо. Сэм вздрагивает и поворачивает голову вправо. Брата можно узнать по шагам и хриплым коротким выдохам — с неделю назад в очередном баре ему свернули на сторону нос. В очередной раз. — А спать ты на чем потом собираешься? — интересуется Дин, и Сэм облегченно выдыхает и коротко улыбается, но в ответ на вопрос только красноречиво бряцает наручниками. Дин хмыкает — получается не то чтобы очень весело. — Тебя здорово лихорадило, — поясняет он, в секунду подходя к кровати и размыкая браслеты, — ты мне неслабых оплеух навешал, пока я пер тебя в бункер. Сэм на пробу шевелит высвобожденными руками, ощупывает запястья: так и есть, обмотаны в несколько слоев бинтом, оттого-то и проворачивались в наручниках еле-еле. — Ричардсон? — Сэм с трудом приподнимает голову. — Он самый, — глухо соглашается Дин. В Ричардсоне случилась последняя их охота — ведьма, промышлявшая каким-то хитровыебанным Вуду с уклоном в индейские обряды. Парень сначала свихнулся, а потом и покончил с собой, но до всего этого успел разболтать, что не чувствует ничего из того, к чему прикасается. В смысле, вообще ничего. Дин хмыкнул, поинтересовался в никуда, как же он в таком случае почувствовал веревку, на которой вешался, потом откопал еще пару похожих случаев и возвестил, что это их дело. Сэм пробежал найденные сводки глазами: люди в одночасье лишались одного из органов чувств — глохли, слепли, оставались без обоняния или осязания. Да, это, вне всякого сомнения, было их дело. Особенно та часть, где про «слепли». К горлу кислой волной подступает тошнота, зудевшая на краю сознания мысль вырисовывается наконец четкими линиями. Сэм жмурится под повязкой до разноцветных кругов перед глазами и возит затылком по подушке, пытаясь стянуть ткань с лица. Руки тяжелеют в секунду, не получается оторвать ладони от матраса. — Сними, — просит он. Дин сглатывает, и этот звук кажется вдруг невероятно громким. Как будто вырубили весь мир, оставив одного только Дина с его хриплыми выдохами и беспокойным сердцебиением. — Сними, — повторяет Сэм жестче. Рявкает, когда брат медлит: — Дин! У Дина едва заметно подрагивают руки, когда он распутывает узел и стягивает повязку вместе с нагревшимся уже компрессом. Сэм выжидает несколько секунд, прежде чем открыть глаза. Ничего не меняется. Цветные круги расползаются в стороны, растворяясь в абсолютной темноте. Сэм ждет для порядка с полминуты и снова крепко зажмуривается. Вторая попытка также не венчается успехом. Накрывает запоздало — сумасшедшим колотьем в груди. Сэм с трудом сглатывает все сильнее ощущающуюся кислоту, бешено дергается кадык. Они вместе были в резервации, из которой была родом ведьма. Ее сестра, согнутая в хребте старуха с беззубым ртом, выразилась яснее ясного: проклятие может снять лишь наложивший его и лишь в течение часа после того, как это самое проклятие вступит в силу. — Сколько я?.. — Сэм не договаривает, но, кажется, Дин понимает и так, отвечает лаконично: — Чуть больше суток. Сэм кивает механически: последнее, что он отчетливо помнит: как они спорят, а потом и разыгрывают в «камень-ножницы-бумагу», кто из них останется стоять на стреме, а кому придется разбираться со сбрендившей в конец бабкой. — Ты убил ее, — сипит Сэм. Это не вопрос. Дин выдыхает прерывисто, молчит почти минуту, но говорит все-таки: — Да. Ч-черт, я не подумал даже. Всадил в нее нож, а она, — он с шумом втягивает воздух, клацает громко зубами и продолжает торопливо: — Она сказала, что у меня любопытный младший брат. Чересчур любопытный. Глотку как мокрой ватой забили — не продохнуть. Рот наполняется кислотой. Сэма все-таки рвет. Он едва успевает перекатиться на бок и свеситься с кровати, чтобы заблевать пол, а не матрас. Сухие спазмы дерут горло. Сэма колотит, как ознобом. Он даже не вздрагивает, когда на спину опускает ладонь — чувствует прикосновение с опозданием. Дин сминает в кулаке его футболку, трет костяшками между лопатками, подает воду, когда рвотные позывы прекращаются. Сэм стукается зубами о край кружки и расплескивает половину. — Мы разберемся, — говорит Дин позже, когда Сэма отпускает. Запах рвоты неприятно скребёт обоняние. — Я обещаю, Сэм. Сэм кивает рвано, хоть и не слышал в голосе брата столько надуманной, высосанной из пальца уверенности со времен — Сэм даже не знает точно, с каких точно времен. Сделки, наверное. Точно, сделки: тогда Дин тоже до последнего делал вид, что контролирует ситуацию. Доконтролировался. До Ада. — Знаю, — говорит Сэм как можно ровнее и прикрывает глаза. — Я знаю, что разберемся. <div align="center">***</div> Разумеется, не разбираются. Дина хватает на два долгих месяца, в течение которых они колесят из штата в штат в поисках чудесного избавления. Наверно, хватило бы и на дольше, если бы не Сэм. Кочевая жизнь для него схлопывается теперь до бесконечного просиживания штанов в мотельных номерах и редких вылазок к людям, которых то и дело находит брат, и нет ничего удивительного в том, что очень скоро он просит Дина остановиться. Дин далеко не идиот и сам все прекрасно понимает, но все равно приходится объяснять ему, что Вуду — не та магия, которую по щелчку может разрушить первый встречный медиум. Радует уже то, что брату хватило мозгов не предлагать приоткрыть райские врата, на запечатывание которых они угрохали столько сил и времени, и попросить о помощи Кастиэля — потому что, черт, в таком случае Сэм бы за себя не поручился. — Разумней будет вернуться, — говорит он однажды. О бункере в последнее время думается с тянущей тоской — Сэм не успевает выправлять себя и свои привычки под бесконечно сменяющиеся мотельные номера. Раньше казалось, что все они сделаны, как под копирку. Две койки, тумбочка, редко где колченогий стол. Теперь Сэм понимает, что лежащий посреди комнаты ковер, торшер в углу и то, в какую сторону открывается дверь в ванную, играет немаловажную роль. Это... напрягает. Напрягает, на самом деле, почти все, особенно поначалу. Необходимость во время душа хотя бы одной рукой упираться в кафельную стену, чтобы не грохнуться, поскользнувшись на влажном полу, попытки на ощупь определить, какую из рубашек еще можно надеть, а какую лучше сразу отправить в грязное белье, невозможность попасть в рот вилкой с первого раза. С последним, впрочем, Сэм разбирается в первые же пару дней. Напрягает даже Дин с его маниакальным стремлением все исправить. Больше Дина с его маниакальным стремлением все исправить напрягает только перспектива провести ближайшие пару лет, сидя на мотельной койке и слепо глядя прямо перед собой. — Сколько еще мы будем гоняться за собственным хвостом? — спрашивает Сэм, надеясь, что голос звучит достаточно убедительно. Если правильно надавить, Дин сдастся и сдастся быстро. Теперь уж точно. Брат и сам устал, это чувствуется по тому, как все сильнее он злится с каждым новым провалом и как все более рьяно бросается на поиски хоть какой-нибудь зацепки. Зацепок нет и не может быть. Это понимает Сэм — не Дин. — Сэм... — предупреждающе начинает брат, но так и замолкает, ничего больше не сказав. Представить, как он хмурится и жует губами, раздумывая, легче легкого — у Сэма больше тридцати лет было, чтобы выучить весь арсенал Диновой мимики от и до. Иногда, правда, памяти становится недостаточно: Дин кажется урезанной версией предыдущего себя — один только звуковой сигнал вместо полноценного интерфейса. В такие моменты Сэму вспоминается еще в студенческие годы просмотренный фильм: один из главных героев был слеп с рождения и при знакомстве «рассматривал» людей руками — обнимал лицо ладонями и разводил пальцы в стороны, считывая черты. Порой Сэму хочется точно так же считать Дина, чтобы убедиться, что он не ошибся и правильно угадал настроение и выражение лица. Дин наверняка бы позволил — в плане прикосновений Дин теперь вообще позволяет себе много больше, чем раньше — но Сэм не рискует. Более неловкую ситуацию и представить сложно. Хотя, может, неловко будет только поначалу — как и со всем, через что они уже умудрились перешагнуть. Первые недели обоим дались тяжело. Сэм буквально кожей чувствовал, как подбирается и задерживает дыхание брат, стоит только ему споткнуться об очередной порог или чуть промазать мимо дверного проема. С трудом представляется, сколько сил требовалось Дину, чтобы заставить себя остаться на месте. С таким же трудом представляется, что чувствовал бы сам Сэм, кидайся Дин каждый раз его поднимать и поддерживать под локоток. Ни один из них никогда не имел склонности к излишней тактильности. Сэма, всю жизнь тщательно оберегавшего свое личное пространство, потребность касаться всего, чего только можно, выбивала из колеи, но по-другому сканировать окружающее пространство не представлялось возможным. Дин в свое личное пространство пускал кого не попадя, но лет до тридцати с таким рвением выстраивал себе образ Очень Крутого Парня, что даже мысли не допускал о «телячьих нежностях». Наверное, именно поэтому прикосновения, выходящие за рамки привычных, им обоим казались чем-то донельзя странным. Поначалу. Теперь Сэм воспринимает их как должное. Вот Дин придерживает его за плечо, когда они выходят на улицу. Вот кладет руку ему между лопаток и задерживает прикосновение на несколько лишних секунд. Легко подталкивает его в нужном направлении, когда Сэм теряет ориентацию в пространстве. А вот Дин несильно пихает его в бок. И говорит: — Ты сдался, — звучит не слишком уверенно, как будто брат и сам не определился еще, что это, обвинение или просто констатация факта. Сэм хмыкает и поворачивает голову — старается смотреть в ту сторону, где, судя по звукам, должно быть Диново лицо. Он не сдался. Просто с двенадцати лет был твердо уверен, что они с Дином не доживут и до тридцати. Уж точно не целыми и невредимыми. Слепота кажется не самым плохим вариантом из возможных. По крайней мере, Дину не приходится вытирать ему слюни и кормить с ложки. Брату такое объяснить сложно. — Что бы, интересно, в подобной ситуации делал ты сам? — Сэму и вправду любопытно, да и оправдываться перед Дином нет никакого желания. Брат хмыкает удивленно и, наверное, пожимает плечами. Он всегда пожимает плечами, когда обдумывает ответ, — пытается выиграть пару лишних секунд. — Не знаю, — наконец говорит он и добавляет некоторое время спустя предельно честно и почему-то вопросительно: — Паниковал бы? Сэм смеется. — А еще причитал бы, что жизнь кончена, и заламывал руки. В бок прилетает кулаком, и Сэм отдергивается с возмущенным «эй!» — Вот именно,— невесело передразнивает Дин. — Я пытаюсь хоть что-то сделать. В последних словах Сэму явственно слышится скорая капитуляция. — У Летописцев огромные архивы, — выкладывает он последний козырь. — Может, найдем что-нибудь там? Дин молчит непривычно долго, сворачивает разговор неловко и только на следующий день соглашается нехотя коротким «ладно». Сэм закусывает губу, пытаясь сдержать улыбку. Они едут в Канзас. <div align="center">***</div> Они едут в Канзас, и сразу по возвращению на первое место в Сэмовом списке приоритетов выходит выживание. Не в прямом, конечно, смысле, но все равно. Бункер — не мотельная комната в пару десятков квадратных футов с минимумом мебели и двумя дверьми. Привыкнуть к бесконечным коридорам и поворотам оказывается сложнее, чем думалось изначально. Первым делом Сэм разучивает маршруты первой необходимости. Если, вставая с кровати, опустить ноги с правой стороны, то до ванной можно добраться в два широких шага. Если сразу на выходе из своей комнаты взять левее, до Диновой останется тринадцать шагов по прямой. Сэм делает мысленные пометки: дверь открывается вовнутрь, а еще порог, ни в коем случае нельзя забывать про порог. В самый первый свой визит Сэм умудряется навернуться и заработать приличный синяк на правой ноге — в коленную чашечку еще долго при ходьбе ощутимо отдает болью. До кухни дойти уже сложнее: нужно дважды повернуть направо — на восьмом и девятнадцатом шагах. Зато вместо двери там высокая арка и нет никаких порогов, что не может не радовать. Сэм так и перемещается в первые дни — беззвучно просчитывая шаги. Голову забивает бесконечно повторяющимися цифрами. Это успокаивает, но Дин говорит, что так и свихнуться недолго. — Патлатый псих, наворачивающий круги по тайному убежищу, набитому сатанинской атрибутикой, — выдыхает он нарочито загадочным шепотом. — Сюжет для триллера. Хотя с тобой в главной роли разве что артхаус получится, Сэмми. Сэмми надеется, что показывает фак в правильном направлении. Дин не спускает с него глаз. К слову, это почти не вызывает раздражения: медленно, но верно Сэм начинает привыкать. Вдобавок, правда, чувствует себя нерадивым студентом на экзамене, к которому не готовился. Непонятно только, кого хочется убедить в собственной самостоятельности, Дина или самого себя? Задание первое — поставить греться электрический чайник. Задание второе — намазать масло на тосты, предварительно убедив брата, что он не отрежет себе пару пальцев в процессе. Задание третье — отличить пакет с соком от пакета с молоком. И чтоб без жульничества. На сурового экзаменатора Дин не тянет, но контролирует все с завидной тщательностью. Хорошо, хоть издалека: не лезет ежесекундно под руку и ладно. К концу недели он почти успокаивается, и Сэм перестает чувствовать на себе пытливый взгляд, отслеживающий любое, даже самое незначительное телодвижение. Примерно тогда же Дин начинает перерывать архивы Летописцев. Предыдущие два месяца заметно поостудили его пыл, и Сэм думает мельком, что это, пожалуй, даже хорошо. По крайней мере, Дина не перемыкает больше: бешеное желание все исправить выливается в упрямое, методичное перелопачивание информации. — Может, ты весь архив оцифруешь, а? — предлагает однажды Сэм, облокачиваясь об обеденный стол рядом со споро печатающим на лэптопе братом. Клавиши клацают так громко и так знакомо, что от желания прикоснуться покалывает подушечки пальцев. — А что? Полезное дело. Клацанье обрывается. — У нас есть дело, — упрямо напоминает Дин. Сэм ничего не отвечает. Какую бы информацию Дин ни перекладывал там с места на место, с мертвой точки он не сдвигается, и они не говорят об этом. Зато внезапно говорят много о чем другом. В основном, конечно, о всякой бытовой чепухе, но иногда даже обсуждают виденные когда-то вместе фильмы. Дин предлагает начать их пересматривать, и Сэм соглашается. По большей части они смотрят боевики: воссоздать в голове картинку, опираясь на память и непрекращающиеся звуки пальбы и ругани, получается с трудом, и очень скоро Сэм пускает в ход тяжелую артиллерию. Дина почти не приходится уговаривать: он сдается гораздо быстрее, чем предполагалось, и качает на лэптоп несколько любимых Сэмовых картин. Возмущается было, что некоторые из них черно-белые, но затыкается моментально. Сэму даже не приходится напоминать, что сам он с огромным удовольствием и на черно-белую картинку взглянул бы. Как-то даже мелькает мысль, что стоило, наверное, разок ослепнуть, чтобы вспомнить, каково это — разговаривать с Дином на темы, никак не связанные с ангелами, демонами и тем, какую еду заказать на вечер. Озвучивать Сэм не рискует. — Я бы там поохотился, — задумчиво изрекает брат после того, как заканчивается документалка про Бермудский треугольник. Странно вспоминать, как прежде он закатывал глаза всякий раз, стоило только включить «дискавери». Они у Сэма в комнате. Сам Сэм полулежит на кровати, упираясь лопатками в деревянную спинку. Дин развалился в кресле. По крайней мере, Сэм совершенно точно слышал, как жалобно и протяжно оно скрипнуло, когда брат рухнул в него с высоты своего немаленького роста. — Думаешь, это проделки какой-нибудь нечисти? — хмыкает Сэм. — А почему нет? Помнишь кракена из «Пиратов»? У Сэма есть достаточно веских «почему нет», но одергивать Дина не хочется. — Того, который сожрал Джека Воробья? — на всякий случай уточняет он. — Капитана Джека Воробья, — Дин поправляет таким тоном, будто ему только что нанесли личное оскорбление. Сэму совсем не обязательно видеть его, чтобы довоображать, как брат притворно хмурится и поучительно вскидывает вверх указательный палец. — Может, такой осьминожище и промышляет в этом треугольнике. Сэм скептический вскидывает брови и уточняет насмешливо: — А самолёты он как жрет? Из воды выпрыгивает? Или промышляет не один, а на пару с огромным птеродактилем? Дин задумывается, кряхтит, подбираясь в кресле, и в следующую секунду приказывает вместо ответа: — А ну подвинься, — и пихает Сэма в бок босой ногой. У Сэма чуть задралась футболка, и ступня касается голой кожи. Дин поджимает пальцы, ловко прихватывая ткань, и оттягивает ее на несколько дюймов. Сэм даже не шевелится, точно зная, что, если брат почувствует себя безнаказанным, осмелеет вмиг. И вмиг потеряет бдительность. Точно. Проходит не больше пары секунд, и Дин начинает тянуть футболку еще дальше, упирается пяткой Сэму под ребра. Воображение живо дорисовывает выражение сосредоточенного ехидства у брата на лице. Хорошо, что с реакцией у Сэма по-прежнему полный порядок. На этот раз он не медлит — выбрасывает руку вперед и вверх и перехватывает Динову лодыжку. Сжимает пальцы и резко выкручивает в сторону — недостаточно сильно, чтобы что-нибудь повредить, но достаточно, чтобы ощущения были не из приятных. Дин упорно пытается отвоевать ногу обратно. Судя по глухому удару и последовавшему за ним чертыханью, он решил подключить вторую ступню, но не слишком в этом преуспел — та смачно долбанулась о деревянный борт кровати. Сэм скалится мстительно, поудобнее перехватывает Динову ногу и ногтем большего пальца свободной руки проводит по всему своду стопы. Дин орет благим матом и дергается бешено, отчего кресло издает еще один душераздирающий скрип. Сэм довольно хмыкает и снова проводит ногтем – на этот раз по чувствительной коже прямо под пальцами. Это запрещенный прием, выученный в далеком детстве, и Сэму нисколько за него не совестно — срабатывает давно забытый принцип "он первый начал". Дин судорожно поджимает пальцы, срываясь в глухой вой, и отпускает его Сэм, только добившись извинений и обещания больше не лезть. После из кресла еще с долгих полминуты доносится обиженное сопение. Поправив футболку, Сэм перекатывается на живот, чтобы освободить брату место, и хлопает ладонью рядом с собой. Считай — прямое предложение мира. Сэм прислушивается, восстанавливает картинку, ориентируясь на звуковые маяки. Вот подходит к своему логичному завершению пантомима «обиженный и оскорбленный Дин Винчестер». Вот брат поднимается на ноги, отчего кресло снова скрипит. Вот потягивается с едва различимым блаженным стоном, перебирается на кровать и шипит, когда, откидываясь назад, ударяется затылком о спинку. — Так что у нас с Кракеном? — лениво напоминает Сэм несколько минут спустя. — Тандем с птеродактилем или плюс сто к прыжкам? — А? — очень красноречиво отзывается брат. — А. Да не, не в этом суть. — А в чем тогда? — Сэм устраивает подбородок на сложенных ладонях и чуть наклоняет голову. — В том, что вариант «посолить и сжечь» тут не прокатит. Вот как бы ты его грохнул? — на раз чувствуется, как брат постепенно заражается азартом пусть воображаемой, но все-таки охоты, и Сэм задумывается над вопросом на полном серьезе. — Китобойное судно? — предполагает. — А ты? Дин снисходительно фыркает. — Скормил бы ему лодку, напичканную СИ-4. Сэм присвистывает, признавая, что бить ему нечем, и они надолго замолкают. ...Его уже начинает клонить в сон, когда совсем рядом раздается тихий шелест. Сэм не сразу распознает звук. — Фейх… Фейхтвангер? — еле выговаривает Дин, и Сэм выныривает из дремы. Вспомнить удается довольно быстро: за день до той самой охоты в Ричардсоне Сэм зашел в книжный. Выбор пал на «Успех» Фейхтвангера. Сэм тогда не успел прочитать, пихнул книгу под подушку с намерением обязательно взяться за нее по возвращению. Не сложилось: Сэм не то что не взялся, не открыл даже — обложка хрустит громко под Диновыми пальцами. — Она новая, — констатирует очевидное брат. В голосе сквозит странным удивлением. Сэм жмет плечами. — Ага, — накрывает вдруг ощущением забытой неловкости. Становится трудно подобрать слова. — Я ее только купил. В смысле, тогда. Пояснять необязательно, и так понятно, что это за «тогда». Дин затыкается, продолжает бездумно шелестеть страницами и предлагает вдруг чуть погодя: — Если хочешь, я могу... — он замолкает на полуслове, заканчивает скомкано: — Короче, ты понял. Эту звучит странно. Хотя, лучше, пожалуй, сказать «неожиданно». Странное ощущение — смущение, помноженное на благодарность. Первым делом хочется отшутиться, запустить никогда не дававший сбоя защитный механизм. Думается только, что в таком случае Дин наверняка отшутится тоже. Ляпнет что-нибудь в своей грубоватой манере и свернет тему. Сэм тщетно пытается вспомнить ощущение чуть шероховатой бумаги под пальцами — слишком давно в последний раз брал в руки книгу. Предложение Дина с каждой секундой кажется все более заманчивым, и Сэм решается. — Было бы здорово, — пробует он осторожно. Остается еще опасение, что они просто неправильно поняли друг друга. Снова скрипит обложка. Сэм представляет, как Дин выгибает ее и держит так некоторое время, чтобы было удобней читать. Как потом пролистывает первые несколько страниц с предисловием и упирается взглядом в верхнюю строчку. Сдержать улыбку, когда брат прокашливается перед тем, как начать, не получается. Сэм, впрочем, не очень-то и старается. На первых словах Дин как будто пробует текст, пытается поймать на язык нужную интонацию: — В зале номер шесть государственного музея современной живописи в Мюнхене в первый год после войны в течение нескольких месяцев висела картина, перед которой толпами собирались посетители... Наверное, до этого у них все получалось чересчур складно, и вселенная решила восстановить баланс, потому что чтец из Дина выходит аховый. В смысле, совсем. Нет, начинает он вполне бодро и так же бодро доходит до конца первой страницы, но уже к середине второй ему становится скучно. Сэм безошибочно угадывает момент, когда голос брата как будто тускнеет. Долгие нудные предложения даются ему с большим трудом, Дин зажевывает конец фраз и то и дело сбивается в монотонный гундеж себе под нос. Спохватывается было, пытается вывернуть голосом на нужную громкость, но все равно тут же съезжает обратно вниз. Сэмова терпения хватает ровно на семь бесконечных страниц — и да, он их считает. — Хватит, — устало просит он, когда Дин переворачивает восьмую. Брат давится предложением и замолкает, не дочитав до точки. — Сэм?.. — голос у него до того виноватый, что Сэму снова становится неловко и вместе с тем почему-то смешно. — Забей, — говорит он, прежде чем пауза растянется в долгую неуютную тишину. — Просто скачай мне в аудиоформате. А ведь с их возвращения в бункер уже больше полутора месяцев прошло. Непонятно, почему эта идея приходит в голову только сейчас. В том, с какой готовностью брат захлопывает книгу, отчетливо слышится облегчение. Накатывает внезапно, как в первые недели, когда одних только звуков было недостаточно: хочется прикоснуться. Увидеть — хотя бы так. — Спасибо, — говорит Сэм предельно серьезно. — Правда, Дин. Спасибо. Он не благодарил Дина даже тогда, когда тот помогал ему в самых элементарных вещах вроде освоения электрической бритвы или походов в душ. Брат молчит так долго, что Сэм ждет уже, что сейчас ему настойчиво посоветуют заткнуться, пока не прилетело. Вместо этого Дин говорит очень тихо и тоже серьезно: — Не за что. Есть за что. Конечно, есть. <div align="center">***</div> Книгу на Сэмов iPod следующим утром Дин закачивает только после третьего напоминания. На то, чтобы освоить кнопку включения и выключения и тумблер громкости, уходит всего пара минут — пальцы быстро привыкают к технике, и тем же вечером, уже лежа в кровати, Сэм запускает первый полуторачасовой трек. Это... непривычно. Голос, зачитывающий абзац за абзацем, поначалу даже кажется приятным, но слишком он непохож на свой собственный, внутренний. И, ко всему прочему, растягивает каждую строчку ненужными паузами — сам Сэм то же количество слов прочитал бы раза в два быстрее. Это раздражает. Непонятно зачем вставленное музыкальное сопровождение восторга тоже не вызывает. Не слишком громкое, оно все равно здорово отвлекает. В этом плане Сэм никогда не понимал Дина, который совершенно спокойно мог читать под долбящий по барабанным перепонкам тяжелый рок. Черт, да под тяжелый рок Дин вообще мог что угодно делать. У Сэма так сроду не выходило – если не удавалось сосредоточиться на чем-то одном, внимание рассеивалось, пытаясь зацепиться за все и сразу, в результате не цепляясь вообще ни за что. С другой стороны, даже с длиннющими паузами между словами и фоновой музыкой аудиокнига оказывается лучше Динова чтения вслух. Оценить это в полной мере Сэму, правда, все равно не удается: клонить в сон начинает неприлично быстро — нудно растянутые предложения, помноженные на нудный голос читающего, делают свое дело, и брат, осиливший вчера за раз восемь страниц, очень скоро начинает вызывать невольное уважение. Сэм давит зевок и увеличивает громкость. Не помогает. Он засыпает под какую-то особенно заковыристую фразу, а просыпается уже в абсолютной тишине. Наушников в зоне досягаемости не оказывается, Сэм обшаривает кровать, но обнаруживает только накинутый на ноги плед. IPod находится несколько минут спустя на прикроватной тумбочке. Аккуратно обмотанный проводами наушников. — Как Фейхтвангер? — ехидно интересуется брат, когда сонный Сэм выползает на кухню, кое-как расчесывая волосы растопыренными пальцами. Надо же, даже фамилию с первого раза выговаривает. — Не оторваться, — без особого энтузиазма врет Сэм и после завтрака возвращается к прослушиванию. Долго не может вспомнить момент, на котором уснул прошлым вечером, и в конце концов включает запись с начала. По-хорошему, надо бы попросить Дина скачать что-нибудь другое, но природное упрямство не дает бросить начатое. …Фейхтвангер размазывается на две бесконечных недели: Сэм слушает его через силу и, когда все тот же голос в конце последнего трека официальным тоном сообщает, где можно взять аудио версии других книг этого же автора, вздыхает с облегчением. Спасибо, конечно, но других книг этого же автора Сэму пока не надо. Дин обещает скачать теперь что-нибудь из Паланика или Кинга, но за завтраком вместо IPodа грохает на стол прямо перед Сэмом что-то поувесистей — раз так в двести. Объяснений ждать не приходится, и Сэм с опаской протягивает руки, осторожно ощупывая нечто, на деле оказывающееся обыкновенной картонной коробкой, доверху набитой пластиковыми прямоугольниками размером с ладонь. Сэм не сразу понимает, что это. Доходит довольно скоро — аудиокассеты. Целая коробка с аудиокассетами. Сэм выбирает несколько наугад, отирает ладонью пыль. Дин стоит совсем рядом и молчит. Сэм поворачивается к нему лицом. — И что это? — спрашивает подозрительно, сводя вместе брови. Дин, судя по звукам, тоже запускает руку в коробку. Поясняет путано: — Нашел это позавчера на одном из дальних стеллажей. Черт разберет, что за хрень, половина из них не подписана даже. Там еще четыре коробки остались. Я подумал, может, тебе будет интересно послушать их? Нашли же мы тут обряд исцеления демона, вдруг будет еще что-нибудь стоящее?.. Фраза повисает в воздухе неоконченной — Дин не понижает голос под конец, и создается впечатление, будто он собирается сказать что-то еще. Сэм не сразу понимает, что на этом — все. Накатывает как в тот раз, когда Дин пытался почитать ему вслух: смесью благодарности и смущения. И почему-то еще отвращением к себе — едва ощутимым отголоском. Сэм давит его на корню, но послевкусие все равно остается. Кисловатое. Дин отодвигает коробку подальше — от звука, с которым она проезжается по дереву, сводит зубы — и ставит на стол что-то еще. Сэм проводит ладонями по гладкой поверхности, не раздумывает в этот раз: лэптоп угадывается моментально. И это не его лэптоп — новый, гораздо больше и тяжелее предыдущего. Сэм подцепляет пальцами крышку и тянет ее вверх. Клавиатура шире обычного, Сэм на пробу оглаживает кнопки: хорошо прощупываются буквы и цифры. — Я… я вроде как почитал немного, ну, про него, — говорит Дин не слишком уверенно. — Пишут, что к нему легко привыкнуть. Попробуешь? И когда успел только? Надо что-то сказать, поблагодарить, наверное, но слова застревают в горле. — Пожалуйста, Сэмми, — хмыкает Дин, когда пауза чересчур затягивается. Сэм только кивает автоматически. …И, да, он пробует. Получается из рук вон плохо. Впрочем, даже не то чтобы плохо, скорее просто медленно. Сэм бы сказал «удручающе медленно» — за несколько часов работы выходит не больше пары строк с кучей опечаток. Потом пальцы вроде бы привыкают. Запоминают клавиши. Конечно, это не та скорость, что была раньше, но тоже пойдет. Работать можно. Через несколько дней Дин притаскивает раздобытый, очевидно, там же, где и коробки, старый магнитофон, и вдвоем они пытаются заставить его работать, не зажевывая ежеминутно пленку, — получается только четыре напрочь убитые кассеты спустя. Сэм запоминает не слишком сложный порядок действий: вставить кассету, захлопнуть крышку, нажать на «play». Поставить на паузу и забить в текстовый документ все, что расслышал. Перемотать на несколько минут назад, если не удалось что-то разобрать, и попробовать снова. Некоторые кассеты давно уже размагнитились, на таких только редкие звуковые всполохи на фоне помех и можно разобрать. На других обнаруживаются записи на непонятных, явно уже несуществующих языках. Кассет, на которых отчетливо слышатся английские слова или латынь, меньшинство. Вот за них Сэм и берется. Системы нет никакой. Вообще. Записанные на пленку эксперименты, обряды для изгнания мелкой шушеры вроде домовых и полтергейстов, тысяча и один вариант экзорцизма на любой вкус и цвет и черт знает что еще. Что непонятно, так это как Летописцы, столь рьяно следившие за порядком в своей святая святых, свалили это все в обыкновенные коробки на дальних стеллажах, не подписав даже. Сэм не сразу понимает, что во всем этом едва ощутимо его задевает. Неприметная несостыковка. Как будто шерховатость на отполированной поверхности — с виду все гладко, но, стоит провести ладонью, и неприятно оцарапает кожу. Может, Летописцы и не сваливали ничего. Может, это Дин свалил. Разворошил тщательно упорядоченное и приволок Сэму в качестве утешительного приза. С него ведь станется. Сэм старательно давит в себе это подозрение, но, появившись однажды, оно напрочь застревает в мозгу. Не выковырять. Хочется спросить напрямую и в то же время совершенно не хочется заставлять Дина врать. Как бы дело ни обстояло на самом деле, в подлоге брат не сознается точно. Сэм бы не сознался. Успокоения эта мысль не приносит, но очень скоро отходит на второй план. Становится как-то совершенно все равно: шестеренки в голове набирают скорость, работа, пусть даже и такая, приносит моральное удовлетворение и скрадывает ощущение собственной бесполезности. По вечерам голова гудит, как обычно гудят после тренировки натруженные мышцы, — Сэму нравится это ощущение. К тренировкам, к слову, он возвращается тоже. Если не заострять внимание на деталях, все идет точно так, как надо. Обвинять Дина в чем бы то ни было глупо и по-детски, а Сэм давно не ребенок и уж тем более не идиот. Раньше за вечное братово «хотел, как лучше» глотку бы перегрыз — сейчас это воспринимается в разы спокойней. Иногда даже с улыбкой. Со временем Дин перестает помогать в открытую и начинает действовать исподтишка, и это не может не забавлять. Непонятно, вправду ли брат думает, что Сэм не замечает, как он таскается за ним в тренажерку или как раскладывает в холодильнике продукты на строго определенные полки и в строго определенном порядке, хотя они и не обговаривали ничего такого, или ему просто нравится строить из себя шпиона. Дин не перегибает палку ровно до того момента, как Сэм, спускаясь по лестнице, наворачивается и обзаводится вывихнутой лодыжкой. Рывком отбрасывает назад — к тому, с чего они начинали, только вернувшись в бункер: Дин ревностно фиксирует каждый Сэмов шаг, только теперь еще и тихорится. Отрицает все, если спросить напрямую. Объяснять, что вывих — это ни разу не перелом, и Сэм вполне может передвигаться по бункеру без соглядатаев, не рискуя при этом собрать лбом все косяки на своем пути, бесполезно. Ладно, думается. Пускай. Пускай перебесится за пару дней и успокоится наконец. Ну, за неделю, хорошо. Так Сэм думает сначала. А потом Дина припирает пойти в душ вместе с ним. Нет, брат не объявляет о своем намерении вслух, но, оказавшись в ванной, Сэм безошибочно угадывает чужое присутствие: Дин замирает молчаливо в дверном проеме и даже дышать пытается тише обычного, надеясь, видимо, что это сработает. Бесполезно — Сэм все равно его слышит. В принципе, порыв понятен. Как понятно и желание брата остаться незамеченным. Хотя Дин и помогал ему в самые первые дни с душем, тело все равно сковывает неловкостью. Не столько даже от факта, что брат наблюдает, сколько от того, что он этот факт пытается скрыть. Плюхнулся бы на крышку унитаза, протрепались бы они те пятнадцать минут, что Сэм отмокает под водой, — по-другому бы все ощущалось. Это с одной стороны. С другой, плюхнись брат сейчас на крышку унитаза, Сэм бы выпер его из ванной в два счета. Выяснять отношения не хочется. Выслушивать Диновы оправдания – тем более. Раздевшись в рекордно короткие сроки, Сэм просто залезает в душевую и поворачивается к двери спиной. От резкого движения на какой-то момент теряется ощущение окружающего пространства, и Сэм упирается ладонями в стену, давая себе несколько секунд на передышку. Раз. Два. Нормально. Вроде нормально. Долго не удается нащупать кран, но в итоге ладони привычно ложатся на металлические вентили. Подрагивают пальцы. Сэм нервничает, сам не зная, почему; возвращается забытое уже ощущение: точь-в-точь как на экзамене. Сэм набирает в легкие побольше кислорода, чтобы окликнуть брата, но в последний момент передумывает и выпускает воздух с тихим свистом. Чтобы успокоиться, приходится напоминать себе: сначала надо открывать холодную воду, потом потихоньку добавлять горячей. Мозги никак не желают соскребаться в кучу, и даже тут Сэм умудряется напортачить: прокручивает вентиль слишком резко, и правое плечо ошпаривает кипятком из душевой лейки. Сэм охает и, вывернувшись из–под струи, прижимается лопатками к холодному влажному кафелю. От двери слышится громкий долгий выдох, приходится изо всех сил давить в себе желание рявкнуть, что все нормально. Как же. Было бы нормально, если бы Дин не маячил в паре футов и не ждал, что в любую секунду он грохнется и размозжит себе череп. Отдышавшись, Сэм тянется к вентилю. Доходит вдруг, что все это время он стоял к Дину лицом. Щеки заливает румянцем. Поспешно отрегулировав температуру, Сэм отворачивается и залезает обратно под душ. Когда он поднимает руки, чтобы помыть голову, пальцы уже не дрожат — это радует. Вода успокаивает, и тело начинает расслабляться. — Ты ведь в курсе, что я не собираюсь топиться, верно? — громко, чтобы перекричать шум воды, спрашивает Сэм, запрокидывая голову назад и методично вымывая из волос пену. Дин угукает автоматически и тут же тихо чертыхается, когда понимает, что сдал сам себя с потрохами. Сэм слышит, как он переступает несколько раз с ноги на ногу. Уходить, однако, явно не собирается. — Тебя вообще ничего не смущает? — выходит гораздо более едко, чем надо бы. — Вся ситуация в целом, я имею в виду. Дин молчит долго — так долго, что Сэм успевает решить, что ошибся все-таки и брат давно свалил. — Меня смущает, что вчера ты чуть шею себе не свернул. Смысл в сказанном, конечно, есть, но раздражение от этого никуда не девается, крепнет даже. Ладно. Ла-адно. — Всю жизнь теперь за мной в душ таскаться будешь? — уточняет Сэм зло. — Дрочить тоже только под твоим пристальным наблюдением прикажешь? Дин хмыкает неопределенно, не то недоверчиво, не то насмешливо — получается странный звук. Выпроводить его вон хочется теперь любой ценой. Сам ведь напросился. Сам. И, нет, Сэм не думал ни о чем таком, когда шел в душ, но теперь мысль накрепко застревает в голове. Сэм чуть разворачивается, становясь к брату вполоборота, и кладет руку себе на живот — прямо под пупком. Жесткие волосы покалывают кожу, когда он опускает ладонь еще ниже и обхватывает большим и указательным пальцами основание неэрегированного члена. Ну. Раз-два. — Совсем охренел, придурок? — рычит Дин. Попался. — Я думал, ты вышел, — врет Сэм, накрывая ладонью пах. Он ждет, что Дина сдует в тот же миг, но не тут-то было. Проходит долгих десять секунд, прежде чем в спину прилетает чем-то не слишком твердым, но достаточно увесистым. Полотенцем, судя по всему. Задумываться над тем, почему брат медлит, не хочется. Сэм переступает с ноги на ногу, наступая на вымокшую насквозь ткань. — Я вытрусь твоим, — предупреждает он, и вот тогда только хлопает дверь. Сэм резко выдыхает, и опускает руку. Заканчивать начатое нет никакого желания. Надо бы извиниться, думает он после, натягивая свежие трусы и футболку и высушивая волосы полотенцем. Диновым, конечно.