Увидимся скоро?

Извиняться в итоге не приходится. Брат обнаруживается на кухне: печатает что-то на лэптопе. Клавиши клацают громче обычного, Дин барабанит по ним с таким усердием, что сразу становится понятно, что он не в духе: то ли бесится, то ли нервничает — не разобрать. Вместо ожидаемого злорадства накатывает чувство вины. Сэм только рот успевает открыть, как брат проговаривает сухо: — Я понял. К дальнейшему разговору тон не располагает, и Сэм не переспрашивает, что конкретно понял брат. Хочется надеяться, что оно хотя бы отдаленно напоминает то, что Сэм хотел донести. Так или иначе, в душ за ним Дин больше не таскается. Держится немного отстраненно следующие несколько дней, пока Сэм не покупает себе индульгенцию парой сандвичей и предложением пересмотреть обожаемый братов «Крепкий орешек». Черт разберет, какой из. Инцидент в ванной очень скоро забывается, хотя еще где-то с неделю или две Дин зовет его не по имени, а исключительно извращенцем. Потом и это сходит на нет. Сэм не может сказать, когда именно, и это вдруг всерьез его напрягает. Самое херовое во всем, думает он, самое херовое заключается в том, что он теряет счет времени. Не то, что число и день недели — с трудом удается назвать месяц. Сэм берет это на вооружение, узнает из новостей дату и начинает отсчет. Забивает очень скоро и вспоминает две или, может, три недели спустя. И вот тогда это начинает пугать. Не сам даже факт, что Сэм слету не может назвать, какой сегодня день, а то, что его это почти не задевает. То есть задевает, конечно, но явно не в той мере, в какой должно бы. Время перестает иметь значение, дни размазываются в бесформенное пятно, наполненное прослушиванием кассет, аудиокнигами и просмотром фильмов по вечерам. Иногда Дин предлагает ему выбраться из бункера — съездить в ближайший супермаркет за продуктами или просто прогуляться, а Сэм не может сказать даже, с какой периодичностью это происходит. Пару раз в неделю? Или в месяц? Много хуже становится в день, когда Сэм решает начать отсчет заново и включает новости. — Два пополудни, — объявляет диктор сразу после короткой музыкальной заставки. — Тридцать первое января. Выпуск уже подходит к концу, когда в голове у Сэма что-то щелкает. Поворачивается тумблер: тридцать первое января может значить только одно — ровно неделю назад, двадцать четвертого числа, Дину стукнуло тридцать девять, а он и словом не обмолвился. Непонятная обида на брата быстро сменяется злостью на самого себя. Они никогда не отмечали дни рождения, но выпить по пиву и отпустить пару давно уже приевшихся шуток про приближающуюся пенсию всегда были горазды. Сэм забыл, Дин не напомнил, ничего смертельного не случилось, но на душе все равно становится паршиво. Думается: а ведь если бы напомнил, было бы только хуже. Ощущения обоюдной неловкости им и в душевой с лихвой хватило. Сэм напрягает память, пытаясь выудить из головы события недельной давности. Кажется, как раз тогда у них в самом разгаре был марафон Стивена Кинга. Кажется, двадцать четвертого они полдня проторчали у Дина в комнате, слушая на Сэмовом iPodе «Зелёную милю». Или это было двадцать пятое? Сэм не уверен. Лучше бы и не врубал эти новости. Ч-черт. Тянет выпить — такое четко оформленное желание в последний раз посещало, кажется, целую вечность назад. Сэм никогда не питал слабости к крепкому алкоголю, все разы, что он напивался до полной потери контроля, можно пересчитать по пальцам одной руки. С Дином было по-другому. Пока таскал на руке Каинову Печать, пил много и регулярно. Сэм каждый вечер убирал с его прикроватной тумбочки по четыре пустые бутылки из-под пива — и это в лучшем случае. Брат утверждал, что выпивка помогает справляться с влиянием Метки. Когда он объяснял это, пьяно сверкая глазами, Сэм изо всех сил сдерживал рвущиеся наружу слова о том, что отец в свое время пил точно так же. Чтобы справляться. Говорить с Дином было бесполезно. Пытаясь раз за разом, Сэм чувствовал себя терпеливой женой алкоголика. Братом алкоголика. Да какая разница? Когда Дин умудрялся зарядить ему кулаком в челюсть или под глаз, пока Сэм выпроваживал его спать, сходство становилось пугающим. Потом, как избавились общими усилиями от Печати, Дина отпустило. А после Ричардсона он перестал пить совсем. Ну, почти. Сэм вспоминает единственный раз, когда брат заявился в мотель навеселе. После всего случившегося прошло не больше недели, Дин вышел «проветрить мозги», а вернулся далеко за полночь. Хватило услышать его шаги, чтобы понять, что влил в себя брат более, чем достаточно. — Предупреждай в следующий раз, как решишь задержаться, — попросил Сэм совершенно спокойно. Дин помолчал с полминуты, начал удивленно: — Так я же... — и осекся, стушевался в момент. — Зарядка на нуле была, я смс отправил. Не подумал. Прости. За эти извинения ему хотелось врезать — аж кулаки чесались. Сейчас тоже хочется. Кому-нибудь. Всем, что так старательно давил в себе последнее время, накрывает, как одеялом, и чувством вины — в первую очередь. Алкоголь почти наверняка не сделает лучше, а только все усугубит. По крайней мере, поначалу. Сэм не идиот, чтобы не понимать этого, но хочется уже занять себя хоть чем-нибудь. Дин, последние два дня разбиравший что-то в дальней кладовке, должен проторчать там до позднего вечера. Сэм с трудом представляет, что скажет ему потом. …Братова заначка должна быть в одном из кухонных шкафов, и, чтобы отыскать ее, приходится обшарить все четыре. Сэм цепляет двумя пальцами узкое горлышко, встряхивает, пытаясь определить по звуку, как много виски осталось. Судя по всему, чуть меньше половины. Нормально. Сэму должно хватить. Ему и хватает. Вернувшись в гостиную, он отвинчивает крышку и прикладывается к бутылке. Закашливается, сделав слишком большой глоток, — с отвычки, наверное. Еще глоток, и дальше идет уже по накатанной. …Виски убывает быстро, но опьянение не чувствуется совершенно. Раньше первым признаком служила поплывшая картинка реальности — чернота поплыть никуда не может, чернота на то и есть чернота. Сэм зажмуривается и мысленно считает до десяти. Разноцветные круги схлопываются в яркие точки и расплываются обратно неровными кляксами, когда Сэм открывает глаза. Подернутая цветной пленкой темень очень скоро снова становится просто теменью. Сэм хмыкает и пробует снова. Блядство. Форменное же блядство. В бутылке еще остается виски — на самом донышке, на самом деле, — когда со стороны двери раздаются Диновы шаги. — Эй, — окликает брат, подходя ближе. – Я там еще пластинки какие-то нашел. Проигрыватель, правда, не фурычит, но, думаю, я смогу его починить. Фраза повисает в тишине, окончание Дин проговаривает по инерции. Выдыхает потом озадаченно-взвинченное «о», заметив, очевидно, бутылку. — И что отмечаем? – спрашивает, перехватывая горлышко прямо под Сэмовыми пальцами. Думать и одновременно с этим пытаться удержать бутылку оказывается затруднительно, и скрепя сердце Сэм жертвует виски. — Т-твой день рождение, — язык заплетается. – Ты не сказал. Дин молчит долго — очень долго. Потом цепляет пальцами Сэмов подбородок, приподнимает и поворачивает чуть вправо. Наверное, он смотрит Сэму в глаза — если подумать, это довольно жутко. Сэм сглатывает и зажмуривается. Прикосновение длится не больше пары секунд, Дин убирает руку, коротко хлопает ладонью по плечу и отходит на несколько шагов. Сэм слышит, как звякает бутылка и как после Дин делает глоток. Не пропадать же добру, в самом деле. — Давай в комнату и спать, Сэмми, — просит Дин, как маленького, и в любой другой день Сэм бы вызверился. Сейчас же послушно поднимается с дивана. Замирает неуверенно: кажется, дверь должна быть по правую руку? Или нет? Сэм надеется, что брат не заметит заминку, выбирает направление на удачу и даже угадывает. Алкоголь, правда, здорово сбил координацию — Сэм не вписывается в проем и косяк прилетает прямо в висок. Голова как будто надвое раскалывается, Сэм отступает на пару шагов и только каким-то чудом не заваливается назад. Скулу заливает теплым и вязким, Сэм подносит руку ко лбу, трогает кончиками пальцев рану и морщится. Как же больно, черт. — Блядь! — емко комментирует происходящее Дин. Рядом он оказывается в считанные секунды, разворачивает Сэма к себе лицом и заставляет убрать руки ото лба. Заправляет волосы с правой стороны за ухо, чтобы не мешали. Замечает после тщательного осмотра с деланным восхищением: — Нет, ну какой же талант надо иметь, чтобы так раскроить башку с одного удара? Почему нельзя было просто напиться, проблеваться и забыть? Он говорит таким тоном, что Сэма затапливает жгучим стыдом. — Прости, — бормочет он невнятно и на пробу встряхивает головой. Движение отдается тупой болью в виске. — Лучше заткнись, окей? — вполне миролюбиво предлагает Дин после продолжительной паузы. Добавляет, стискивая сильнее плечо: — Я за аптечкой, сейчас вернусь. Стой на месте. Вообще не двигайся. Он отходит, и Сэма, вмиг лишившегося опоры, ведет в сторону. Кровь стекает по щеке, влажно щекочет подбородок. Несколько капель соскальзывают за воротник футболки, и Сэм ведет головой из стороны в сторону, пытаясь избавиться от не слишком приятных ощущений. Он честно старается стоять неподвижно: расставляет ноги чуть шире плеч, чтобы не потерять равновесие, и для надежности упирает ладонь в косяк. Дин возвращается быстро. Кладет правую руку Сэму между лопаток, сгребает в горсти рубашку, подталкивает в сторону двери. — Топай, — говорит, и, делая первый неуверенный шаг, Сэм чувствует себя нашкодившим щенком, крепко схваченным хозяйской рукой за шкирку. Он упорно пытается считать шаги и повороты, но постоянно сбивается — приходится начинать заново. Сэм не знает, куда они идут, но потом Дин предупреждает: — Осторожно, порог, — и он приходит к выводу, что, наверное, все-таки в братову комнату. Усадив Сэма на кровать, Дин пропадает — не предупреждает на этот раз. Несколько секунд спустя в ванной с тихим скрипом проворачиваются вентили. Кран отфыркивается со знакомым шипением, и только после этого в бортик раковины ударяет струя. Звуки кажутся чересчур громкими, каждый неприятно царапает слух — хочется закрыть уши ладонями. И заодно окунуть голову в ведро со льдом. — Постричь бы тебя, — замечает брат по возвращению, убирая с Сэмова лба прилипшие волосы. К правой, пострадавшей половине прижимается что-то холодное и мокрое, и Сэм морщится. — Только попробуй, — вяло огрызается он и тут же шипит сквозь зубы, когда мокрое и холодное приходится прямо по ране. Дин шикает на него, фиксирует одной рукой голову и продолжает методично смывать кровь с лица и шеи. Отпускает потом подбородок, тянет освободившейся рукой ворот застегнутой под горло Сэмовой рубашки и чертыхается — что-то идет не так. Сэм поднимает руки и принимается выковыривать верхнюю пуговицу из петли. Пальцы как будто деревянные — едва слушаются. Дин, никогда раньше не отличавшийся особой терпеливостью, выдерживает несколько долгих безуспешных попыток справиться с воротником, потом отводит Сэмовы руки в сторону и пихает в них влажное полотенце. — Подержи, — просит он, и сам расстегивает две верхние пуговицы. Оттягивает ворот в сторону и, забрав у Сэма полотенце, убирает оставшиеся подтеки. — Придется зашивать, — задумчиво говорит он чуть погодя, оценив, видимо, причиненный косяком ущерб. — Я бы предложил обезболивающее, но ты многовато выпил. В голосе даже близко не слышится осуждения, но Сэму снова становится стыдно. От очередных пьяных извинений удерживает разве что понимание, что на этот раз брат не только попросит его заткнуться, но наверняка еще и по зубам даст. Сэм коротко кивает, соглашаясь: можно и без обезболивающего — не в первый раз. С тихим щелчком открывается аптечка. Дин действует аккуратно и по возможности быстро: накладывает три шва, легко проводит большим пальцем по стянутым ниткам краям ранки, проверяя качество проделанной работы, и захлопывает аптечку. Сэм обессиленно валится на спину прямо поперек кровати. Матрас слегка пружинит, и Сэму нравится это ощущение — как будто на морских волнах лежишь. Главное, чтоб не укачало. Дин хмыкает, подхватывает его обеими руками под колени и разворачивает на кровати. Сэм честно старается помочь, но, кажется, только усложняет задачу. — Как в старые добрые времена, а? — ворчит брат, и Сэм знает, что они думают об одном и том же: о ночи в частном мотеле, под завязку набитом устрашающего вида куклами. О ночи, когда Сэм всеми правдами и неправдами выудил из Дина обещание, которое тот в конечном итоге так и не смог сдержать. С тихим вздохом Сэм подгребает под себя подушку и устраивается на боку. — Ты останешься? — спрашивает он глухо. — Вообще-то это моя комната, — насмешливо напоминает Дин, и Сэм мычит в ответ едва разборчивое «точно». — А если серьезно, не хочу, чтобы ты еще и с кровати посреди ночи решил ебнуться. Боюсь, еще один удар твоя черепушка не выдержит. Тянет спросить, как Дин собирается его ловить, если Сэм все-таки решит ебнуться, но, пожалуй, это не лучшая идея. Сэма уже клонит в сон, хотя и не так, чтобы очень сильно. Прогибается матрас, и Дин устраивается рядом. Сэм не слышал, чтобы он раздевался, а, значит, брат так и свалился, как был: в домашних джинсах и футболке. Интересно, думается, интересно, как он лег: лицом к Сэму или спиной? Сэм прикусывает губу и вытягивает вперед руку, проверяя — под ладонью безошибочно угадывается лопатка. Дин напрягается под прикосновением, и Сэм хмурится. Находит линию позвоночника, легко массирует выступающие косточки средним и указательным пальцами. — Повернись, — просит он тихо. Какое-то время Дин продолжает лежать неподвижно, и Сэм решает уже, что он уснул, но потом брат выдыхает с едва слышимым присвистом и слитным движением перекатывается на другой бок, в раз оказываясь значительно ближе. Он дышит размеренно и глубоко — давнишний трюк, призванный сгладить нервозность. Сэм никак не может понять, что не так — а понять хочется. Думается: Дин ведь не будет против, если он попробует, верно? Наверняка не будет. На этот раз Сэм вытягивает вперед обе руки. Ладони ложатся Дину на щеки, и тут же замирают: у брата не щетина даже — почти борода длиной в полдюйма. Может, чуть больше. Жесткие волосы неприятно царапают кожу, и Сэм морщится. Странное ощущение: понять вдруг, что какое-то время, и, возможно, довольно долго, Дин выглядел совсем не так, как он его себе представлял. Сэм задумывается, пытаясь вспомнить, а представлял ли он в последнее время брата вообще. По всему выходит, что нет — из памяти удается выудить одно только абстрактное пятно со смазанными чертами. Дин кажется размытым, как сделанный на бегу снимок — нельзя разобрать детали, да и сама картинка оставляет желать лучшего. Нет, Сэм помнит основное: у его брата совершенно точно зеленые глаза, широкие плечи и вечный бардак на голове, который, как надеется Дин, его молодит. Широкий шаг и привычка вытирать руки после мытья о футболку, отчего та постоянно сминается на животе мелкими неаккуратными складками. Разрозненные кусочки, никак не желающие соединяться друг с другом в полноценное изображение, и только. Дин - это просто Дин. Ничего больше. Сэм вздрагивает. Ладони по-прежнему неподвижно лежат у брата на щеках, Сэм медленно отводит большой палец правой руки в сторону — ищет рот. Губы у Дина сухие и жесткие, покрытые тонкой корочкой. Хочется, чтобы брат улыбнулся — тогда удастся почувствовать, как самые уголки рта приподнимутся вверх. Потрясающий по простоте и смыслу процесс, а Сэм никогда и не задумывался. Дин не улыбается, наоборот, сжимает рот в тонкую полосу. Сэм подцепляет подушечкой большого пальца нижнюю губу и оттягивает ее чуть вниз. Изнанка теплая и влажная — Сэм касается ее на доли секунды и тут же убирает палец. — Сэм, — отрывисто выдыхает Дин, и по тону совершенно невозможно понять, что это: первое предупреждение или приглашение продолжать. Сэм ждет, что брат добавит что-то еще, но тот захлопывает рот так, что Сэм отчетливо слышит, как стукаются друг о друга зубы, и не говорит больше ничего. Большой палец соскальзывает ниже. — Давно тебя не видел, — поясняет Сэм. Ямку на Диновом подбородке найти не так-то просто — мешает борода. Сэм справляется, давит точно по центру, гладит круговыми движениями. Дин долго выдыхает, и Сэму кажется: он чувствует, как понемногу расслабляется брат. Линия по-прежнему крепко сжатой, выдвинутой вперед челюсти кажется жестче, чем была. Сэм трет ее ребром ладони, а потом перемещает руки чуть выше. Разводит в стороны пальцы, устраивая мизинцы у Дина за ушами. Выжидает момент, когда брат моргнет, и чуть смещает ладони, придавливает подушечками больших пальцев веки. Дин дергается от неожиданности, и Сэм усиливает хватку, давит на виски. — Сэм, — повторяет брат, и вот теперь это точно не приглашение. Дин снова напрягается, и Сэм понимает: секунда, и он вывернется из-под прикосновений. Отодвинется. Вспоминается вдруг: Сэму было пять или, может, чуть меньше, и, когда брат злился, он притискивался к нему вплотную, хватался по-обезьяньи цепко за шею, прижимался губами к подбородку прямо подо ртом и замирал неподвижно. Высокому Дину приходилось тогда сгибаться в три погибели, но оттаивал он быстро — как по мановению волшебной палочки. Продолжалось это ровно до тех пор, пока однажды их не увидел заявившийся домой навеселе отец. И пока в тот же вечер отец не выпорол Дина так, что тот неделю еще сидеть толком не мог и столько же с Сэмом не разговаривал. Попытка помириться привычным способом успехом не увенчалась: Сэм получил такой тычок в грудь, что отлетел на пару футов и, приземлившись, больно ударился копчиком. Рыдалось потом долго — несколько бесконечных часов подряд. Тогда никак не получалось понять ни отца, ни Дина. Не получается и сейчас. Не убирая рук, Сэм подается вперед, до минимума сокращая разделяющее их расстояние. Он прижимается к Динову подбородку сначала переносицей и только потом — крепко сжатым ртом. Борода колет губы, и Сэм ведет ими вверх. У Дина чуть приоткрыт рот — сухое горячее дыхание касается кожи. Сэм расслабляет руки, по-прежнему лежащие у брата на висках, поглаживает пальцами сомкнутые веки. Глазные яблоки не дергаются, Дин не вырывается больше. Сэм коротко улыбается и несколько секунд спустя чувствует губами ответную Динову улыбку. Брат долго выдыхает через нос, открывает рот шире и прихватывает зубами нижнюю Сэмову губу. Тянет несильно на себя, отпускает и тут же припечатывает горячим влажным языком. Сэм резко втягивает воздух, хмурится непонимающе. Как-то не сразу доходит, что целуют его уже по-другому. Всерьез. Дин настойчиво давит языком на стиснутые зубы, и Сэм с трудом их разжимает – чистая автоматика. В голове образуется вакуум. Сознание цепляется за ненужные детали: кровь грохочет в ушах в такт ударам сердца, челюсть неприятно натирает Диновой бородой. Ничего по-настоящему стоящего. Дин проводит языком по кромке зубов, давит самым кончиком на небо. Сэм вздрагивает и рефлекторно втягивает живот, когда брат приподнимает полу его рубашки и устраивает теплую чуть влажную ладонь над пупком. Поглаживает мягко кожу. Сэм не отвечает, но и не отталкивает — просто позволяет себя целовать. Тело расслабляется под прикосновениями. Дину хватает полминуты. Меньше – секунд двадцати. Потом он отстраняется, прижимается лбом ко лбу Сэма и выдыхает: — Ч-черт. Губы покалывает едва ощутимо. Сэм облизывает их быстрым движением языка и тут же поджимает, закусывает изнутри. Дин давит лбом прямо рядом со свежим швом. Хрипит, обжигая лихорадочным дыханием губы: — Черт. Черт. Сэм, — он пытается отстраниться совсем, но Сэм не дает. Перемещает ладонь на загривок, сминает пальцами. Держит. — Ч-черт. Я не... Непонятно, что нужно сказать и нужно ли что-нибудь говорить вообще. Принятое в секунду решение представляется единственно верным: брат кажется ужасно расстроенным, а Сэм слишком много выпил, чтобы это допустить. Дин продолжает загнанно дышать, Сэм сглатывает комок в горле и подается вперед, пытаясь притянуть его ближе. Дин не дается. Выворачивается из-под руки, отдергивается прочь. — Нет, — говорит, и Сэм голову на отсечение готов дать, что сейчас он хмурится и поминутно мажет языком по губам. — Нет, Сэм. Ты не хочешь этого. Ты пьян. Фраза, раздробленная на отдельные слова звучит странно. А Сэм, может, и пьян, но не настолько, чтобы забыть, кто начал первый. Вопрос, на самом деле, остается только один — Дин сам дал наводку. — А ты? — озвучивает Сэм. Голос звучит на удивление ровно. — Ты — хочешь? Дин молчит достаточно долго, чтобы это можно было истолковать, как вполне однозначный ответ. Внутри как будто обрывается что-то, Сэм с шумом втягивает воздух. Сердце колотится где-то в горле. — И давно? — спрашивает он тихо. Дин отзывается слишком быстрым, неправдоподобным «нет». Добавляет потом скороговоркой: — Не знаю. Да, — делает паузу, чтобы сделать вдох, и заканчивает едва слышно: — Прости. Хочется ляпнуть детское «ты же не специально», но Сэм вовремя прикусывает язык. Валится на спину и зажмуривается. Рядом прогибается матрас. Дин встает и делает несколько шагов, по-стариковски шаркая ногами. — Ты куда? — во рту сухо. Слюна вязкая и как будто кисловатая — не получается скопить на языке достаточно, чтобы сглотнуть. — Переночую в твоей комнате, — отвечает брат глухо. — Дин, — Сэм не знает, что добавить еще. Ничего страшного? Все в порядке? Скрипит дверь. Бросив короткое «Спи», брат выходит. Сэм думает о том, что за все время, минувшее с Ричардсона, он никогда еще не жалел так сильно, что не видит Динова лица. Твою-то мать. <div align="center">***</div> Разумеется, он не спит. То есть проваливается сначала в беспокойную дрему, но скоро просыпается снова. Опьянение уже почти не чувствуется. Специально установленная на телефон программа после двойного нажатия на экран любезно сообщает время. Приятный женский голос информирует: — Два часа, пятнадцать минут. Два часа, сорок пять минут. Три часа. Три часа, двадцать семь минут. Сэм лежит неподвижно и методично жмет на экран. Думать не получается совсем. Да и не хочется, если быть откровенным. Сэм пытается сосредоточиться на стянутой нитками ране на лбу, жарко пульсирующей в такт сердцебиению. Считает удары. Кажется, где-то после пяти его все-таки вырубает. По крайней мере, когда Сэм резко приходит в себя с телефоном в руках, тот все так же любезно сообщает, что уже почти десять. Девять-сорок три, если быть точным. Утро встречает тяжелой головой и ссохшимися губами. Плохо слушающимся языком Сэм проходится по зубам и сухому небу. Шов продолжает пульсировать — не так сильно, как несколько часов назад, но все равно довольно ощутимо. Тянет поскрести стежки ногтями. Сэм одергивает себя и от греха подальше сжимает ладони в кулаки. Добраться до кухни удается только со второй попытки. На восьмом шаге надо повернуть направо — это Сэм помнит очень хорошо. Он и поворачивает, вот только вместо того, чтобы привычно нырнуть в ответвление коридора, упирается в глухую стену. Щелкает в голове: точно. Спал в Диновой комнате — маршрут совсем другой. Приходится возвращаться и считать шаги и повороты сначала. Еще на подходе к кухне Сэм улавливает знакомый запах: судя по всему, Дин жарит яичницу. Судя по всему, Дин ее уже сжег к чертям. — Ты как? — спрашивает брат, когда Сэм приваливается к косяку, чтобы дать себе короткую передышку. Голова кружится немного. Сэм на автомате поднимает руку и трет пальцами шов. — Жить буду, — говорит он. Со сна выходит не очень разборчиво, и Сэм прокашливается. Кажется, Дин понимает его и так, потому как не переспрашивает. Становится как-то неловко от того, насколько старательно брат имитирует бурную деятельность: хлопает шкафчиками, переставляет без конца что-то с места на место, бряцает посудой. Он не смотрит, понимает вдруг Сэм. Дин не смотрит на него. Сэм с трудом сглатывает, чувствуя странное опустошение. Так молча и стоит, привалившись к косяку, пока брат не предлагает завтрак — все теми же короткими рублеными фразами. Сэм кивает, хотя есть не хочет совершенно. Ковыряет потом без особого энтузиазма ножом и вилкой яичницу. На пробу она оказывается не слишком уж и подгоревшей. Правда, все равно резиново вязнет в зубах. Сэм с трудом осиливает половину порции, после чего отодвигает тарелку подальше. Судя по тому, как чересчур увлеченно орудует приборами брат, особого аппетита у него тоже не наблюдается. Когда Сэм откидывается на спинку стула, звон стихает на какое-то мгновение, но потом раздается вновь. Дин так ничего и не говорит. Сэм молчит тоже. Напряжение повисает протянутым поверх обеденного стола высоковольтным, оголенным проводом. Прикоснись по неосторожности — заискрит. Или сразу убьет. Расслабиться не получается совсем. Надо, подзуживает внутренний голос. Надо сказать. Хоть что-нибудь. Проблема в том, что за ночь Сэм так ни к чему и не пришел — до последнего надеялся, что поутру все произошедшее забудется нелепым сном, а Дин подхватит потом и тоже сделает вид, что все нормально. Как же. Давно было пора привыкнуть, что такой способ решения проблемы — это херовый способ решения проблемы. Сэм старательно пытается понять, как многое изменилось. Ощупывает мысленно хранящийся в голове Динов образ. Ничего. Ни непонимания, ни, тем более, отвращения. Дин по-прежнему остается просто Дином. Видоизмененным немного, да и только. Злиться впору на себя — никак не на брата. Сэм вертит в руках стакан с соком, прижимает к губам холодный стеклянный край, но так и не делает глоток. Звяканье на Диновом конце стола обрывается слишком резко — повисшая тишина давит на барабанные перепонки. Ощущение схоже с тем, как закладывает уши при взлете и посадке самолета. Дин не встает, не отодвигает тарелку, даже не вздыхает удовлетворенно, как обычно делает после плотного завтрака. Просто сидит. И вот теперь он смотрит. Сэму хочется отвернуться, только бы не чувствовать направленный прямо промеж глаз взгляд. А еще хочется забраться Дину в голову. И желательно захватить с собой ведро и тряпку, чтобы выдраить там все до первозданной чистоты. Надо встать и собрать посуду, но тело как будто врастает в стул. Руки, сложенные на столе, приклеиваются друг к другу. Сэм чувствует себя манекеном, замершим в неестественной позе. Он понятия не имеет, сколько они так сидят, пока Дин не втягивает носом воздух и не разбивает тишину ломаным голосом. — Сэм, я... — начинает неуверенно и замолкает. Проглатывает окончание. Сэм понимает вдруг одну очень важную вещь: они не поговорят. Не сейчас, по крайней мере. Сейчас Дин будет долго и путано извиняться. Потом Сэм так же долго и путано будет убеждать его, что все в норме, что он понимает и все такое. Щеки заливает румянцем. К горлу от одной только мысли подступает тошнота. — Забыли, — торопливо предлагает он, вклиниваясь аккурат в паузу. — Я серьезно, Дин. Забыли. Дин выпускает носом воздух. Сэм не дожидается ответа, еле отдирает себя с места и берет со стола тарелку и приборы. Руки мелко дрожат, и Сэм сильнее стискивает пальцы, чтобы звон не выдал его с головой. Остатки яичницы падают в мусорку с глухим звуком. Сэм как раз открывает кран, чтобы сполоснуть посуду, когда Дин проговаривает тихое, скомканное «спасибо». Сэм делает вид, что не расслышал этого. …По дороге к себе в комнату он не задевает ни одного косяка. Неплохое достижение, учитывая до сих пор знатно гудящую голову. Дин бы порадовался, если бы только не остался на кухне. После своего «спасибо» он не сказал Сэму ни слова. Сэм, впрочем, и не настаивал особо. Утихший было тремор в руках возвращается с удвоенной силой. Сэм сминает пальцами покрывало на кровати. В любой другой день Диново умение аккуратно заправлять постель стало бы настоящим открытием — сейчас Сэм просто принимает это к сведению. Спасавшая всю ночь напролет опция «не думать» отключается самопроизвольно, оставляя наедине с мыслями. Сэм достает с прикроватной тумбочки IPod и цепляет на голову тяжелые Диновы наушники. Его собственные — маленькие удобные «капли» — сломались пару дней назад. Брат обещал заехать за новыми по дороге из супермаркета. Забудет наверняка, и язык ведь не повернется теперь напомнить. Короткий пятнадцатиминутный трек Сэм прокручивает трижды, прежде чем сдается и сматывает провод обратно. Диалоги проскальзывают мимо сознания, фразы кажутся выхваченными из контекста и никак не связанными друг с другом. Думается: давно. Дин сказал «давно». Слово крутится в мозгу на бесконечном повторе. Поза оказывается совершенно неудобной. Сэм переворачивается с боку на бок, а потом и вовсе садится. По черепу как будто долбят молотком изнутри. Несильно, но настойчиво. Продолжает пульсировать шов. Не выдержав, Сэм трет его ребром ладони, отчего головная боль усиливается в разы. Ну, хоть чесаться перестает. Давно — понятие растяжимое, но беспокоит не это. Точнее не только это. В конце-то концов! Не месяц же бок о бок прожили — даже не десять лет. Если вычеркнуть Стенфорд, получится больше тридцати. Непонятно, как можно было упустить. Не доглядеть. Сэм чувствует себя не просто идиотом — слепым идиотом. Во всех смыслах. Это же Дин с его неконтролируемым бешенством и по-детски наивной радостью. И все — напоказ. Вывалит бесформенной грудой собственные переживания, а потом злится и огрызается, когда Сэм порывается перебрать их и уложить по порядку. Вчерашнее по порядку укладываться не желает никак. Сэм старается, правда, но голова пухнет от такого. Хочется раскроить черепную коробку и почесать изнутри, унять бесконечный зуд. Дин сказал «я не». Сэм так и не понял, чего конкретно он не. Не хотел. Не специально. Не то, что ты подумал, Сэм. Вариантов великое множество, Сэм перебирает их один за другим, пытаясь впихнуть в общую картинку. Картинка не складывается. Сэм нервничает. Это раньше мог часы напролет разматывать по ниточке попавшуюся во время очередной охоты загадку — с годами терпения поубавилось. Да и нервы ни к черту. Стоит, наверное, успокоиться — на чистую голову думается легче. Яснее, по крайней мере. Один из немногих способов привести мысли в порядок хранится точно под кроватью. Сэму приходится опуститься на колени и несколько минут пошарить по не слишком чистому полу, чтобы вытащить с привычного места объемный деревянный ящик. На крышке толстый слой пыли — Сэм не заглядывал сюда с год, Дин и того дольше. Сэм проводит пальцами по полированной поверхности, а потом отирает ладонь о джинсы. Крохотная защелка легко находится на ощупь, и Сэм откидывает крышку. Ощупывает сначала стенки толщиной с мизинец и только потом запускает руку внутрь. Сверху лежит буклет — тот самый, из дома для престарелых. Сэм положил его в ящик почти два года назад после охоты на баньши. Приходит в голову: можно было догадаться уже тогда. Можно ведь было. Дин на самом входе как будто невзначай кивнул на постер, изображающий идеалистическую парочку далеко за семьдесят, и предложил: — Забронируем местечко, а? Сэм уже и не помнит, что ответил на это он сам. Кажется, отшутился привычно, заметил, что вряд ли им повезет дожить до такого, да и слава богу. Идея завести нормальную семью тогда хоть и казалась уже довольно призрачной, но все еще приходила в голову с завидной регулярностью. Сэму. Дину, похоже, нет. Сэм проводит ладонью по буклету: бумага качественная, глянцевая. Рисунок как будто бы даже кажется чуть выпуклым. Сэм отслеживает пальцем изогнутые линии. Он в упор не помнит, ни что конкретно на проспекте изображено, ни как назывался тот самый дом престарелых. А надо бы, наверное: теперь-то перспектива оказаться в таком местечке на старости лет кажется куда заманчивей, чем те же два года назад. Сэм хмыкает. Буклет отправляется на покрывало. Ящик грозится вот-вот соскользнуть с колен, Сэм придерживает его за заднюю стенку, устраивая на кровати по левую сторону от себя, и наклоняется чуть ниже. Волосы падают на лицо, щекочут скулы и подбородок. Сэм раздраженно заправляет их свободной рукой за уши. Кажется, вчера Дин говорил что-то про «постричь»? Может, он и был прав. Сэм пробегает по всему содержимому ящика кончиками пальцев. На этот раз под руку попадается небольшой бумажный прямоугольник раза в два меньше буклета. И даже не один. Фотографии — Сэм вытаскивает их, тасует, как карты. Пересчитывает: ровно двенадцать штук. Все время, что Дин демоном просидел в подвале, фотки лежали у Сэма под подушкой. Он так часто вертел их в пальцах, что мог, не глядя, ориентируясь по одним только надорванным краям и линиям сгиба, определить, какую именно держит в руках. Сейчас так не получается. Аккуратной стопкой фотографии отправляются к буклету. Прежде чем выудить из ящика что-то еще, Сэм несколько раз сжимает и разжимает кулак правой руки — тремор прошел совсем. Собственно, ничего удивительного в этом нет: мелкая монотонная работа его всегда успокаивала. Мысли выстраиваются наконец в относительно упорядоченный ряд. Мелькает на краю сознания: надо было настоять вчера. Сильнее сжать руку, притянуть ближе, поцеловать в ответ. Сэм не почувствовал тогда неприятия или омерзения. Если задуматься, он сам спровоцировал Дина: зафиксировал пальцами голову, притиснулся вплотную, вжался ртом в рот. Плохо представляется, как отреагировал бы сам Сэм, выкинь что-нибудь подобное прилично выпивший брат. Несильно встряхнув головой, Сэм перебирает зависшими в воздухе пальцами и опускает руку, цепляя тонкий кожаный шнурок. Амулет ложится в ладонь непривычно громоздкой фигуркой. Он раз в пять больше того, который Дин повесил себе на шею в двенадцать лет. Сэм отлично помнит лицо брата, когда девочка-театралка протянула ему собственноручно сделанную копию. Как помнит и свое удивление, когда амулет пропал несколько дней спустя с зеркала заднего вида, куда Дин повесил его сразу по выезду из Флинта. — Отвлекает, — пояснил брат, заметив пристальный Сэмов взгляд. Сэм только понимающе кивнул и по-быстрому проверил бардачок, когда брат выскочил у следующего супермаркета за газировкой и чипсами. В бардачке амулета не оказалось. Совершенно внезапно он обнаружился в ящике почти месяц спустя. К тому времени тот уже окончательно перекочевал из багажника в бункер. Сэм ощупывает амулет со всех сторон. По правде говоря, не слишком-то он и похож на свой прототип. Визуально, может, и можно было заметить какие-то общие черты, но на деле Сэм держит всего лишь не слишком аккуратно сделанный театральный реквизит. Пальцы проезжаются по грубо отесанным краям и не узнают ни одной линии. Сэм вешает амулет на указательный палец, покачивает несколько раз из стороны в сторону и тоже откладывает. После амулета в руку ложится круглая, идеально гладкая бляха примерно с дюйм в диаметре. Сэм вертит ее в пальцах, нахмурившись, пока не находит на одной из сторон выгравированную «Б» величиной с подушечку указательного пальца. Только тогда удается вспомнить. Лабрадора звали Боунсом, и он был единственным Сэмовым соседом целых две недели — те самые две недели, на которые Сэм сбежал из-под Динова присмотра в далекие тринадцать. Воспоминание вызывает смешанные чувства, хотя бы потому, что цепляет за собой другое, гораздо более позднее. Двое слетевших с катушек охотников отправили их с Дином на тот свет, вообразив Сэма антихристом. Экскурсия в Рай вышла короткой, но запоминающейся. — И это твое самое счастливое воспоминание? — спросил Дин, когда их выбросило в задрипанный мотельный номер во Флагстаффе. — Ты хоть представляешь, что сделал отец, когда вернулся и не обнаружил тебя? Что сделал отец, Сэм в свои тринадцать не представлял. Зато отлично понимал, как ему повезло, что нашел его в конечном итоге не Джон, а Дин. Брат даже разрешил оттащить Боунса в ближайший приют, а не бросать на произвол судьбы. Вытирая сопли и слезы о мохнатую собачью макушку, Сэм сорвал с ошейника круглый жетон и сунул в карман. Просто так. Сначала глаза жгло обидой. Потом стыдом. Потом — и тем, и другим сразу. Когда Дин привез его к отцу, тот ни слова не сказал. Сэм стоял в дверном проеме и все держал бляшку зажатой между указательным и средним пальцами. Теперь нагревшийся в ладони жетон ложится рядом с амулетом. Сэм глубоко вздыхает. Следующую вещь он ищет вполне целенаправленно. Точнее, две вещи: первое кольцо находится почти моментально, а вот в поисках второго приходится знатно пошарить по углам. Сэм осторожно поднимает его двумя пальцами и кладет к первому, на раскрытую ладонь левой руки. Веса почти не чувствуется, и Сэм крепко сжимает кулак — крохотный камешек больно врезается в кожу. Вот это, которое с камешком и значительно меньше в диаметре, должно было принадлежать Джесс. Не обручальное, а так, просто подарок на близившийся день рождения — Сэм купил его накануне той ночи, когда Дин пробрался к ним в квартиру. Всю охоту теребил в пальцах, пока брат не видел. Так и не подарил. С коротким звоном кольцо падает на дно ящика. Второе остается зажатым в кулаке. Сэм мнет его в ладони и даже цепляет себе на средний палец — кольцо застревает на второй фаланге. Широкая гладкая полоска, разделенная четко посередине неглубоким желобком. Сэм проводит подушечкой указательного пальца по всей поверхности. Дин носил кольцо на безымянном пальце с подросткового возраста. Сэм снял его вместе с амулетом почти сразу после нападения Адских Псов. Вспоминается: пальцы у Дина уже чуть опухли, не то что стащить, провернуть кольцо на месте получалось с трудом. Сэм стягивал по крови, чтобы лучше скользило. Бобби приехал так быстро, как только смог — Сэм два часа провел, бездумно глядя в раскуроченную грудину брата. В чистые джинсы и рубашку переодевал Дина тоже Бобби, все это время Сэм с попеременным успехом ревел и блевал в паре футов от тела. Приходит в голову: скажи брат тогда, перед самым истечением срока, Сэм бы согласился. Сэм бы тогда на что угодно согласился. Кольцо отправляется обратно в ящик. За ним следуют амулет, собачий жетон и фотографии с буклетом. Сэм захлопывает крышку и убирает ящик на место. Становится спокойней — значительно лучше. Сэм откидывается на спину и расчесывает пальцами волосы. IPod без дела валяется на тумбочке, коробка с неразобранными кассетами осталась в библиотеке. Безделье нервирует. Сэм не знает, сколько времени проходит, прежде чем раздается два коротких удара в дверь. Раньше Дин и не подумал бы стучать. — Заходи, — предлагает Сэм, прокашлявшись. Ничего фатального вчера не случилось. Ничего такого, что нельзя было бы пережить. По крайней мере, Сэм на это надеется. — Я Пиратов скачал, — говорит неуверенно Дин, — третьих. Третьи — это Сэмовы любимые. Брат из всей трилогии всегда предпочитал второй фильм. Тот самый, который с кракеном. Сэм подвигается на кровати, освобождая место. Дин опускается в кресло.