Увидимся скоро?

Лихо отмеренное «забыли» оказывается не так-то просто привести в исполнение — это Сэм понимает очень быстро, но в общем и целом он оказывается прав: никаких из ряда вон выходящих последствий инцидент не имеет. В первые несколько дней приходится туго: каждую вторую фразу и из Дина, и из себя приходится вытягивать, как клещами — разговоры не клеятся от слова совсем. Брат как будто специально рассчитывает так, чтобы не пересекаться с Сэмом больше необходимого, и это не вызывает ничего, кроме недоумения. Мысли намертво прикипают к произошедшему и к Диновым словам в особенности — хочется поговорить, поговорить спокойно и конструктивно, но перспектива эта кажется пока довольно зыбкой. Нереальной почти. Сэм чувствует себя заправским психотерапевтом, старательно выжидая удобный момент. Главное, думается, главное — не спугнуть. Не дать Дину ни единого повода подумать, будто Сэм осуждает его или, может, испытывает отвращение, потому что это и в самом деле не так. Дин, как был, так и остается для него старшим братом. Самым близким другом и единственным важным человеком. Дин остается Дином. Сэм вертит эту фразу в голове и так, и этак, пробует языком, как она звучит. Звучит неплохо. Это успокаивает на какое-то время. …Через пару недель напряжение начинает спадать. Сэм невольно вспоминает времена, когда они съезжались после длительной разлуки: Стенфорд, Динов Ад, Клетка. Чистилище. В принципе, ощущения похожи: что-то неуловимо изменилось в человеке, которого ты знал очень и очень давно — так сразу и не разглядишь, что именно. Это что-то нельзя выправить или отмотать назад, можно только принять, как данность. Привыкнуть. Сэм и пытается привыкнуть. На деле это оказывается не так уж и сложно — выходит автоматически. Со временем неловкость сглаживается почти полностью. Они возвращаются в исходное положение: совместный завтрак, совместный вечер под очередной фильм, совместный треп ни о чем. — Ты был прав, — говорит однажды Сэм. Они ужинают, и сам он уже отодвигает от себя тарелку, в то время как брат продолжает с упоением работать челюстями. Дин мычит вопросительно, и Сэм повторяет, выкладывая на стол заранее припасенные ножницы: — Я говорю, ты был прав. Заметно отросшие за последние полгода волосы лезут теперь в рот с завидным постоянством — канцелярские резинки не спасают, а попросить Дина купить нормальные, для волос, не поворачивается язык. Сэм чуть встряхивает головой и подталкивает ножницы по направлению к брату. Дин молчит почти минуту, потом сглатывает и тоже отодвигает от себя тарелку. — Ты серьезно? — переспрашивает недоверчиво, и Сэм медленно кивает. — Только без фанатизма, — предупреждает он, приподнимая углы губ в короткой улыбке. Дин хмыкает в ответ и соглашается. Стричь решают там же, на кухне. Меньше мороки потом с уборкой. Пока Дин ходит за расческой, Сэм моет посуду. Отодвигает потом стул подальше от обеденного стола, чтобы было удобней. Места вроде бы достаточно — должно хватить. — Ну, что, по-армейски? — уточняет брат, на пробу проводя расческой от макушки и до самых кончиков. Сэм даже не успевает возмутиться, как он дает задний ход: — Шутка. Шутка, успокойся. — Ха-ха, — кисло отзывается Сэм. Дин медлит, прежде чем взять его голову в ладони и чуть повернуть. Сэм замирает послушно. Накрывает нервным ожиданием — до трясучки. Расческа снова проходится по всей длине волос. Сэм вздрагивает, когда ножницы щелкают в первый раз — звук получается довольно устрашающий. — Да не станет ничего с твоими лохмами, — бормочет себе под нос брат. Сэм легко разбирает в его голосе плохо скрытое волнение. — Ага, — уныло соглашается он. — Ты так же говорил, когда налил мне какой-то рыжей дряни в шампунь. О таком, кстати, лучше вообще не вспоминать — не тогда, когда у брата в руках ножницы, а Сэма потряхивает от напряжения. Волосы для него всегда были больной темой. А в пятнадцать, когда очередная их с Дином войнушка перешла все мыслимые и немыслимые границы, тем более. Слишком много приходилось тогда грызться с отцом за право не стричься регулярно под пресловутый полубокс. Странное дело. Ведь если Сэму было тогда пятнадцать, то Дину — девятнадцать. Подсчитать — так выходит почти двадцать лет. Верится с большим трудом. Снова щелкают ножницы. Дин мычит неопределенно, и Сэм не знает, вправду ли он забыл о том случае или притворяется. Ну, ничего, Сэм не обломится напомнить. — Мои лохмы повыпадали нахрен через два дня, — любезно подсказывает он, и брат сзади прыскает. — Ну-у... — тянет он после продолжительной паузы, не сразу найдясь с ответом: — Отросли же! Сэм фыркает, чуть дергая подбородком. Дин возвращает его голову в исходное положение — задевает рукой ухо. Цепляет расческой новую прядь, перехватывает ее пальцами, оттягивает вниз и щелкает ножницами. Сэм окончательно расслабляется и откидывается на спинку стула. — Расскажешь? — спрашивает он осторожно несколько минут спустя. Ситуация кажется подходящей. Уж точно лучше всех, что случались в последнее время. — А? — Дин проводит ладонью по волосам, оценивая, очевидно, результат проделанной работы. Чертыхается и снова берется за ножницы. — Ты сказал тогда «давно», — поясняет Сэм совершенно ровным тоном. Выжидает несколько секунд, прежде чем продолжить: — Расскажи. Ножницы громко бряцают о стол. — Сэм, — предупреждает брат тихо и как-то угрожающе даже. Сэм запрокидывает голову назад, упираясь затылком стоящему почти вплотную Дину точно в живот. Брат тут же напрягает пресс. Учитывая, сколько времени Дин пренебрегал полноценными тренировками, особой разницы не чувствуется. Два десятка отжиманий и пять минут наедине с грушей это так — для успокоения души. — Я имею право знать, — пожимает плечами Сэм — в таком положении не очень-то удобно. Потом передумывает и меняет формулировку: — Я хочу знать. Расскажи. Дин. В конце-то концов. Это ведь не праздное любопытство. Брат хмыкает неопределенно, просовывает ладонь между своим животом и затылком Сэма и сжимает в горсти несколько прядей. Сэм возвращает голову в исходное положение. Острые частые зубчики неприятно царапают кожу — Дин давит расческой слишком сильно. Сэм терпит. — Не знаю, — говорит наконец брат. У него на удивление спокойный тон. Почти безжизненный. — Серьезно, Сэм. Я не знаю. Наверное, когда ты был в колледже? Звучит вопросительно, как будто Сэм может подтвердить или опровергнуть это предположение. — В колледже? — переспрашивает Сэм, когда понимает, что разъяснений можно не ждать. Трудно подобрать формулировку. — То есть ты решил, что хочешь этого, когда я был в Стенфорде? Пожалуй, над формулировкой стоило подумать получше. — Я впервые задумался над этим, когда ты был в Стенфорде, — поправляет Дин, как будто есть принципиальная разница. Сэм изо всех сил старается контролировать собственное дыхание. В колледже он почти не думал о Дине. Сначала о том, как заработать на жизнь, потом об учебе. Еще позже — о Джесс. Становится невыносимо стыдно. — А когда?.. — он сглатывает и оставляет фразу неоконченной. И так понятно. Расческа и ножницы поочередно опускаются на стол. Ножницы тяжелее, и звук поэтому громче, ярче. Сэм снова цепляется за детали. — Не знаю, — повторяет Дин устало. — Может, перед Адом. За пару месяцев до истечения срока. Сэм с силой закусывает щеку изнутри. Думал ведь, о сделке тогда и думал. Черт. — Почему не сказал? — спрашивает он тихо. Дин невесело хмыкает. — Ты бы мне врезал. И правильно бы сделал. Сэм плотнее сжимает губы. Пауза затягивается. Дин прокашливается и еще раз проводит рукой по его голове, на секунду задерживая прикосновение на макушке. — Получилось не то, чтобы очень плохо, но… — сообщает он, нервно хохотнув. — Хорошо, в общем, что ты этого не увидишь. На откровенную провокацию Сэм не ведется. Совершенно спокойно ощупывает свои волосы и приходит к выводу, что, кажется, все не так уж и безнадежно. Не слишком ровно, конечно, но пойдет. Жить можно. — Я бы не врезал, — говорит он еще тише. Мягко. Дин рядом напрягается, но молчит. Сэм ждет ответа минуты две, прежде чем обреченно вздыхает и поднимается с места. — Спасибо за помощь. С волосами. — Обращайся, — отвечает Дин с запозданием. Больше к этому разговору они не возвращаются. …Вопрос так и повисает неразрешенным, но Сэм не рискует поднимать тему снова. Дин, по-видимому, тоже не жаждет откровенничать. Раз или два Сэм задумывается, что было бы, подойди он к брату и напрямую предложи… попробовать. Дальше мыслей дело не заходит: собственные действия и слова воображаются с трудом, а вот, что сделает и скажет Дин, представить проще простого. Перспектива вырисовывается не радужная — после Сэм наверняка не досчитается пары зубов, и это в лучшем случае. Дину не нужна благодарность — не в таком ее выражении — и Сэм прекрасно это понимает. Брат попросту не поверит ему, если Сэм скажет, что дело не в ней — или хотя бы не только в ней. Черт, да Сэм бы сам себе не поверил. Он и не верит — не до конца, по крайней мере. Это сложно: Сэм не знает, как объяснить свои мысли и ощущения самому себе, что уж говорить о брате. Кажется, в этот раз излюбленная Динова тактика «притворись, что проблемы нет, и она исчезнет» даже приносит свои плоды. Сэм вздыхает с облегчением, когда понимает, что разговор на кухне ничего между ними не изменил. Жизнь возвращается в давно ставший привычным ритм. Сэм продолжает переносить информацию с кассет в лэптоп, Дин тоже принимается за оцифровку архивов. Надежда найти однажды рецепт чудесного избавления на страницах очередной книги не затухает полностью, но постепенно теряется на фоне всего прочего. — Мне тут Итан звонил, — говорит брат однажды. Сэм прекращает печатать, обводит несколько раз указательным пальцем округлую «О». — Итан? – переспрашивает он, напрягая память. Имя даже близко не кажется знакомым. Дин мычит согласно. Разъясняет: — Ему дала номер Даяна, Даяне дал номер Мэтью, а Мэтью — Джоди. Сэм присвистывает, по достоинству оценивая выстроенную цепочку. — И кто все эти люди? — спрашивает он, откидываясь на спинку стула и закладывая руки за голову. Наушники болтаются на шее. — Ну, кроме Джоди, понятное дело. Дин хмыкает. Стол скрипит протяжно, когда он облокачивается на него, перенося весь свой вес. — Вот и я о том же, — Дин делает паузу, прокашливается и продолжает: — Итану сказали, что я могу помочь. Он спрашивал про вендиго. Как выследить, как убить. Ну, и… В общем, я подумал, что, может, это не такая уж и плохая альтернатива. Продолжения не следует, и Сэм скептически приподнимает бровь, по-прежнему не слишком понимая, к чему клонит брат. Дин выдыхает раздраженно — еще бы, с его-то нелюбовью вдаваться в пространные объяснения. — Я подумал о Бобби, — добавляет он. Понятней, однако, не становится, и Сэм коротко пожимает плечами, извиняясь за свою недогадливость. — Если бы он не помог отцу, не понятно, сколько бы тот протянул. Да и нас с тобой он нередко выручал. А у него ведь библиотека была раз в десять меньше бункерской. И все эти ритуалы, которые мы тут откопали… Знай мы их лет десять назад, половины проблем бы не было. На этот раз пауза растягивается — Сэм успевает мысленно досчитать до семнадцати, прежде чем брат продолжает: — Мы не вернемся к охоте, — Дин облизывает губы — едва различимый звук. Думается отстраненно: наверняка ведь тысячу раз произнес эту фразу у себя в голове, а все равно запинается на последнем слове. Накрывает странным умиротворением — никак не получается понять его происхождение. — Но мы бы могли помогать тем, кто охотится, — заканчивает Дин неловко. Скомканно. — Ну, по мере возможности. Сэм склоняет голову чуть на бок, сосредотачивается, пытаясь понять, какие эмоции вызывает в нем пара последних фраз. Природа недавнего умиротворения оказывается теперь как на ладони. Затапливает вдобавок не слишком уместным облегчением от того, что Дин признал наконец очевидное, и признал вслух. Неизвестно, сколько вертел эту мысль в голове, примеряя ее под разными углами, сколько мариновал ее в собственном соку, просчитывал варианты. Внутри как будто развязывается тугой узел — становится легче дышать. — Что думаешь? — неуверенно спрашивает брат, трогая его за плечо. Сэм думает, что это отличная идея. Нет, правда. …Дин устраивает все на удивление быстро и складно — Сэм и не подозревал о наличии у него организаторского таланта. Перво-наперво они обзванивают знакомых охотников, которых, как оказывается, можно по пальцам пересчитать. Сэм диктует в динамик номера, и телефон делает все сам. — Ничего себе, — отзывается Джоди, когда Сэм вкратце рассказывает ей о планах. Невозможно понять, чего в ее голосе больше, удивления или волнения. — Что-то случилось? Давненько вас не видно на горизонте. Вы там как вообще, парни? Она не знает, вспоминает Сэм. Просто констатация факта, не задевающая ничего внутри. Никто не знает. Некому, на самом деле, и рассказать-то. — В полном, Джоди, — улыбается Сэм в трубку, прикрывая глаза. — У нас все отлично, честно. И ведь не врет даже. Дин звонит Гарту. Делано официальным тоном тот обещает передать информацию всем заинтересованным лицам, а потом смеется — немного визгливо, но заразительно. С недавним знакомым — Итаном — брат делится тоже. Механизм запущен, думает Сэм, теперь остается только ждать. Первый звонок Дин караулит с ребячьим восторгом, и Сэм поневоле заражается его нетерпением. Поумерить пыл приходится на целую неделю — все это время телефон упрямо молчит. В первый месяц к ним обращаются трое охотников. Во второй — уже десять, четверо из которых проявляют завидную настойчивость: звонят, как минимум, раз в неделю. — А я думал, мы у Бобби одни такие были, — тянет Дин обиженно, и Сэм фыркает. — Ревнуешь? — уточняет он, понизив голос. — Пошел ты, — беззлобно огрызается брат. В большинстве своем к ним обращаются новички, и вопросы у них проще некуда: что добавить в ведьмовские мешочки для большей эффективности, как грохнуть рейфа, что значит тот или иной знак — на такое можно отвечать по памяти. Пару раз, правда, попадаются довольно интересные дела: в первом случае они почти двое суток спорят, за что мог зацепиться дух кровожадного плотника в Орегоне, а вот втором Дин полдня роется в книгах, пытаясь найти способ грохнуть русалку. — Русалку, Сэмми. Русалку! Это, конечно, не кракен, но все равно, — бормочет он. — Я почти завидую. Он не почти — он завидует, это слышно по голосу. Сэм поджимает губы и чуть натянуто улыбается. — У нас сирена была зато, — напоминает. Дин грохает на стол книги — судя по звуку, не меньше пяти штук и довольно объемных, и кряхтит по-стариковски, падая на стул. — Лучше б у нас была русалка, — ворчит он, тут же начиная шелестеть страницами. Точно, вспоминает Сэм, точно. Охота на сирену не из тех, которые стоит вспоминать вот так, между прочим. — Твоему брату не нужна дешевая шлюха, — сказал тогда Ник, растягивая рот в неприятной усмешке, пока Дин вжимал Сэму в шею лезвие ножа. — Ему нужен ты. Сэм, как водится, проморгал. В последнее время все чаще вспоминаются такие моменты, кажется теперь: копни Сэм чуть глубже, и правда всплыла наружу бы куда раньше. Сэм глубже копнуть никогда не пытался: Дин всегда очень пекся о семье — все его выходки и слова очень удобно было списывать именно на эту зацикленность. Сэм старается не слишком ударяться в воспоминания. Русалку, как выясняется, можно убить освященным железом. Дин успокаивается, когда запыхавшийся охотник рассказывает, что пришить пришлось не рыжеволосую красотку из мультика, а визгливое чудище с всклоченными патлами, хвостом длиной в три десятка футов и клыками размером с мизинец. — Пожалуй, сирена и вправду была неплоха, — говорит он, ставя с характерным звонким стуком перед Сэмом открытую бутылку пива. Сэм хмыкает, мол, а я что говорил, и, благодарно кивнув, делает глоток. Очень скоро Дин вспоминает еще об одной старой фишке Бобби и заводит им три лишних телефона. Сэм запоминает их по мелодиям, стоящим на звонке, и быстро учится, как нужно отвечать на каждый. Представляться либо полковником Джеркинсом, либо профессором Уайтом, либо доктором Кертисом из департамента по контролю за дикими животными — это несложно. Им звонят снова и снова, Динов энтузиазм притухает со временем, но реальная, имеющая хоть какой-то смысл работа идет на пользу им обоим. Впервые за очень долгое время Сэм не чувствует мерзко зудящего на периферии чувства собственной никчемности. С отдачей от полноценной охоты, конечно, сравнивать не приходится, но все равно. Так у них есть хоть что-то, на что можно повлиять. Есть люди, которым можно хотя бы косвенно, но помочь. Несколько раз эти самые люди даже заезжают в бункер — не у каждого охотника есть в заначке пара-тройка ритуальных мечей или защитных амулетов, когда они так нужны. Зато в бункере этого добра навалом, Дин шутит, что им впору настоящую охотничью ярмарку организовывать. Сэм только закатывает глаза. — О-очень приятно, — бормочет Итан, пожимая протянутую Сэмом руку. Он заезжает за медным клинком. Добавляет потом еле слышно, обращаясь уже к Дину, когда Сэм отходит на пару шагов, чтобы сварить кофе: — Так вы поэтому?.. — Ага, — не понижая голос, отвечает брат. — Можешь, кстати, не стараться, у него отличный слух. Верно, Сэмми? Кофе Итан пьет молча — Сэм кожей чувствует, как он нервничает. — Придурок, — выговаривает он Дину после, когда Итан поспешно ретируется из бункера. Брат посмеивается довольно. Вот так, то есть относительно ровно, все идет где-то до середины апреля. Во всяком случае, Сэму кажется, что сейчас как раз должна быть середина апреля. — За наушниками нормальными заедь, — просит он в очередной раз у уже одевающегося брата. Снова ведь забудет. — Ага, — легко соглашается Дин, и Сэм тяжело вздыхает. Точно забудет. Да и черт с ним. Сэм заваривает себе чай и усаживается за лэптоп. Брат уезжает в одиннадцать утра. И пропадает с концами. <div align="center">***</div> Беспокоиться Сэм начинает часа четыре спустя — раньше у Дина на супермаркет уходило не больше двух. Дорога туда-обратно занимает от силы минут тридцать, сам процесс закупки, заключающийся для Дина в том, чтобы смести в тележку всего и побольше, и того меньше. Даже если прибавить очередь на кассе и призрачную возможность того, что Дин все-таки не забыл про наушники, столько не получается — мозг высчитывает все это на чистом автомате. Еще через час Сэм берется за телефон. На первые два звонка Дин просто не отвечает, последующие пять упираются в приятный женский голос, сообщающий, что абонент временно недоступен. Непонятно, выключил ли брат телефон сам, или села батарейка. Первый вариант кажется маловероятным, и Сэм его отбрасывает. По прошествии еще двух часов начинает тянуть успокоить нервы стаканом-другим. Останавливает понимание, что если Сэм снова не впишется в дверной проем, зашивать рассеченный лоб будет некому — неизвестно, как скоро объявится Дин. Да и объявится ли вообще. Сэм затыкает мерзко подзуживающий внутренний голосок, снова и снова напоминающий, что раньше брат предупреждал его, даже если задерживался на час. Джоди, утром надо будет позвонить Джоди. Придется, правда, все ей рассказать, ну да ладно. Сэм прикрывает веки и упирается локтями в стол с картой, стараясь дышать размеренно. ...Звонить Джоди не приходится. Сэм не знает, сколько времени проходит к тому моменту, как в замке с привычным лязгом проворачивается ключ, но чай его уже давно стоит остывшим. Щелкает выключатель, Дин делает первый шаг, резко выдыхает и чертыхается себе под нос. — Я думал, ты спишь, — говорит он уже в полный голос. Сэм слышит, как брат расстегивает куртку и стаскивает ботинки. — Ты в порядке? — уточняет он ровным тоном. Дин угукает виновато, спускается по лестнице и проходит вглубь комнаты. Он довольно сильно припадает на левую ногу, судя по звуку шагов, а, значит, бар и девочек из списка можно исключить. Сэм принюхивается, и потребность составлять какие-либо списки пропадает вовсе: явственно улавливаются запах дыма, свежей земли и крови. Все это перебивается еще одним — резким и не слишком приятным. Сэм нервно хмыкает. Вряд ли бы Дин стал глушить медицинский спирт за рулем, да и не кажется он пьяным. Вариант остается один. — Сильно? — интересуется Сэм в лоб. Диновы шаги замирают где-то совсем близко. — О чем ты? — спрашивает он, откашлявшись. Разыгрывать удивление у него получается из рук вон плохо, и Сэм тяжело вздыхает. — Я спрашиваю: сильно? — повторяет он медленно, как будто разговаривает с несмышленым ребенком. Поясняет на случай, если Дин и дальше вздумает упираться: — Тебя ранили. Я хочу знать, насколько сильно. Брат недоверчиво хмыкает, и Сэм резко поворачивает в его сторону голову и прищуривается. Слепота слепотой, но этот прием и по сей день действует безотказно. — Несильно, — поспешно откликается Дин, и Сэм снова вздыхает. Понятно. — Пойдем, — говорит он, тяжело поднимаясь с места. — Я посмотрю. До Сэма до самого с большим опозданием доходит, что именно он сказал. — Обработать, наверное, надо, — добавляет он скомканно. Дин молчит какое-то время, переминается с ноги на ногу. — Я возьму аптечку, — говорит наконец. Сэм кивает согласно. Из Дина даже не приходится вытягивать подробности, он сам все разбалтывает по пути в комнату. — Келли, — говорит, — ты вряд ли ее помнишь, конечно, она работает в нашем супермаркете. «Наш супермаркет» — это, очевидно тот, который находится в пятнадцати минутах езды от бункера. Дин говорит, что Келли классная. И не надо так хмыкать, Сэм, не в этом плане. Хотя и в этом плане, конечно, тоже, но Дин же не совсем урод, девчонке на вид лет двадцать! Так вот. Келли классная, потому что улыбается постоянно и пробивает Дину товары по скидочной карте постоянного покупателя, которой у него отродясь не водилось. А сегодня он пришел и увидел ее всю в слезах и соплях. Келли рассказала, что три недели назад умерла ее прабабка, а этой ночью Келли видела ее во сне и наутро обнаружила у себя на шее следы от пальцев. — Я думал, что уложусь в пару часов, не хотел, чтобы ты беспокоился, — поясняет он. — Дело-то плевое. Бабку похоронили в семейном склепе. Раскопать, посолить и сжечь. — И что пошло не так? — спрашивает Сэм, усаживаясь на кровати позади Дина и открывая аптечку. От остаточного волнения подрагивают руки. Сэм разминает пальцами правой кисть левой и наоборот. Дрожь стихает. Баночка с заживляющей мазью должна быть где-то сверху. Сэм находит ее на ощупь и отвинчивает крышку. — Тело-то я сжег, — хмыкает Дин. — Только Келли забыла упомянуть, что бабка была со знатным прибабахом, и на пятый день рождения подарила им с сестрой-близняшкой по самодельной кукле. Угадай, из чего были сделаны волосы. Сэм скептически поднимает брови. — Не лучший подарок. — И я о том же, — согласно хмыкает Дин. — Я уже домой ехал, когда Келли позвонила в истерике. Бабулька здорово вызверилась на то, что я разворошил семейный склеп. Пришлось в спешном порядке возвращаться и разыскивать по всему дому Келли этих гребанных кукол. Видел бы ты их! Жуть. Я бы ни в жизнь такими играть не стал. Сэм фыркает. Уточняет: — Где?.. Дин соображает моментально. — На спине справа. Примерно на дюйм выше ремня. Эта карга умудрилась задеть меня кочергой. Никогда бы не подумал, что они бывают такими острыми. Сэм захлопывает аптечку и ставит открытую мазь на крышку. Подцепляет подол Диновой футболки и тянет вверх, до самой шеи. — Подержи, — просит он, и отпускает, только когда Дин задевает его руку своей, перехватывая ткань. Он начинает значительно выше того места, которое обозначил брат, чтобы не ткнуть случайно по самому больному. Подушечками пальцев Сэм осторожно ощупывает кожу, отмечая отстраненно, что ближе к ране она становится заметно теплее. Дин вздрагивает, когда он доходит до первого стежка, но молчит. Сэм успокаивающе поглаживает воспаленные края и отслеживает шов. Ну, разумеется. Один только Дин мог сказать про рану длиной в три дюйма «несильно». Остается только надеяться, что она не слишком глубокая. Сэм раздраженно выдыхает и тянется за мазью. — Сам зашивал? — спрашивает он, окуная в баночку два пальца. — Да. Мазь холодная, и Дин отдергивается, когда Сэм касается шва. Приходится шикнуть на него и перехватить свободной рукой за пояс. Дин как будто деревенеет, и Сэм не сразу понимает, почему. У брата тяжелеет дыхание, и Сэм тоже резко выдыхает, продолжая круговыми движениями втирать мазь. — Что, даже не заставишь пообещать, что такого больше не повторится? — спрашивает Дин, нервно ерзая на месте. — А надо? — уточняет Сэм. Движения становятся шире. Мази почти не осталось на пальцах, Сэм зачерпывает еще и продолжает осторожно поглаживать кожу вокруг раны. Это успокаивает. Неизвестно, как Дина, но Сэма точно. — Ты закончил? — хрипло спрашивает брат несколько минут спустя, не пытаясь, однако, высвободиться. Сэм расслабляет руку, но не убирает ее. Получается почти объятие. Кончики пальцев касаются мягких волос внизу живота. Ситуация все сильнее становится похожа на другую, почти трехмесячной давности. С той только поправкой, что ни один из них сейчас не пьян. — Я должен был догадаться раньше, — говорит Сэм тихо, легко надавливая ладонью на поясницу. Дин чуть прогибается, продолжая удерживать одной рукой футболку, и, наверное, со стороны они выглядят довольно странно. — Серьезно. Можно было догадаться. — Ты закончил? — повторяет Дин жестче. Он дергается, пытаясь вывернуться, и Сэм медленно подается вперед. Вжимается лицом в спину, трется щекой о выступающий позвоночник. — Я не пил, — уточняет он на всякий случай, когда Дин набирает в легкие воздуха, чтобы что-то сказать. Брат напрягается всем телом, и Сэм сухо целует один из верхних позвонков. — Почему? — голос у Дина странный. Надтреснутый. А кожа прохладная и влажная от пота. — Что «почему»? — спрашивает Сэм, перемещаясь к следующему позвонку. Дина выгибает, и он задушенно стонет сквозь зубы. Сэму, пожалуй, нравится этот звук. Он касается губами третьего позвонка. — Почему ты это делаешь? — выдыхает брат, дробя фразу на отдельные слова долгими паузами. Это сложный вопрос — действительно сложный. Сэм не знает, как на него ответить. Дин был прав, когда сказал, что Сэм этого не хочет — не так, как хочет сам Дин. Сэм и вправду никогда не хотел. Черт, да он даже не задумывался ни о чем таком раньше. Дину не объяснишь вот так, что, может, Сэм и не хочет, но ему нравится то, что происходит между ними последние полгода, и нравится, как Дин реагирует на каждое его прикосновение судорожными вздохами и едва ощутимой дрожью вдоль позвоночника. Беспокойство, наложенное на все, что Сэм успел передумать за три месяца, выливается в то, во что выливается, и отдергивать не хочется ни себя, ни Дина. Вместо ответа Сэм открывает шире рот и целует уже всерьез: всасывает кожу и царапает зубами очередной позвонок. Дин долго выдыхает и, кажется, начинает расслабляться. — Дай, — просит он, — дай, я развернусь, Сэмми. Сэм убирает руку у него с пояса и отодвигается на несколько дюймов. Он не сопротивляется, когда Дин надавливает рукой ему на солнечное сплетение, заставляя лечь. — Футболку сними, — советует Сэм, — а то мазь нормально не впитается. Дин хмыкает взвинченно, но, судя по звуку, слушается. Он опускается на Сэма сверху, давит всем своим весом — так даже дышать получается с трудом. Сэм начинает ворочаться, и Дин приподнимается на руках, замирает без движения. Сэм чувствует его взгляд, обшаривающий лицо сверху донизу. Странное ощущение. Сэм вытягивает вперед руку, и Дин понимает без слов, сам подается щекой на ладонь. Бороды у него больше нет — только короткая колкая щетина. И, да, так гораздо лучше. Сэм разводит пальцы в стороны и проводит большим по тонкой коже прямо под левым Диновым глазом — можно почувствовать, как брат моргает. Дин дышит спокойнее, но все равно шумно и глубоко. Сэм перемещает руку выше, устраивает ладонь на загривке и надавливает. — Нормально, — говорит он как можно убедительней. — Правда, Дин. Все хорошо. Дин не верит — пока нет. Сэму самому приходится приподниматься на лопатках и целовать его. У брата обветренные, чуть приоткрытые губы, Сэм касается их самым кончиком языка, обводит по контуру и настойчиво давит на зубы. Дина как будто переключают из одного режима в другой — сам Сэм и переключает: долгую минуту брат остается неподвижным, а потом подается вперед и отвечает, жадно и торопливо. Они стукаются зубами, Сэм шипит, но не отдергивается, только поворачивает голову, чтобы было удобнее, и шире открывает рот. Он продолжает гладить Дина по шее и затылку медленными, успокаивающими движениями, откидывает послушно голову, когда брат аккуратно прихватывает губами и чуть оттягивает кожу под подбородком. Дина отпускает постепенно. Напряжение уходит маленькими порциями и вскоре кончается вовсе. Сэм чувствует, как Дин начинает успокаиваться, как поцелуи становятся мягче и неторопливее. Вдумчивее. Приятные влажные прикосновения к губам, шее и за правым ухом, там, где Сэм страшно боится щекотки. Дин обводит языком ушную раковину и несильно прикусывает мочку. Сэм охотно подставляется, позволяя ему вести. Это непривычно, но непривычно в хорошем смысле. Ново. От уха брат спускается обратно к шее. Стонет гортанно в горло, и Сэм чувствует едва ощутимую вибрацию напротив своего кадыка. Дин оглаживает ворот наглухо застегнутой рубашки и замирает, едва коснувшись пальцами голой кожи. Сэм сомневается доли секунды — медленно кивает, разрешая. Можно наконец. Давай. Дин долго выдыхает и берется за верхнюю пуговицу. Та на удивление легко выскальзывает из петли, и Сэм шумно сглатывает. Опустив руки, он начинает расстегивать рубашку снизу. Они сталкиваются пальцами ближе к середине, заминаются на мгновение, после чего Сэм уступает, позволяя Дину завершить начатое. Брат разводит полы рубашки в стороны и шумно облизывает губы. Шершавые руки ложатся поверх ребер. Сэм глубоко вдыхает, чувствуя, как расширяется грудная клетка. Ладони поднимаются и опускаются в такт вдохам-выдохам. Как выглядит сейчас Дин, представляется с трудом. Как выглядит сам Сэм — тем более. Не благодари, мелькает вдруг паникой в голове. Только не смей благодарить. Дин не благодарит. Ведет руками вниз и прижимается губами между ключиц. Мокро и жарко лижет кожу. Трется переносицей о выступающую кость и начинает медленно спускаться ниже. Сэм рефлекторно втягивает живот, когда Дин проходится по нему колючим подбородком. — Сэм, — проговаривает брат глухо, не отрывая губ от его пупка. Имя оседает влажным дыханием на коже. — Я остановлюсь, — шепчет Дин и снова целует его в живот — мимолетное, почти целомудренное прикосновение. — Если скажешь. Я остановлюсь. Сэм возвращает пальцы Дину в волосы, тянет ощутимо, заставляя запрокинуть голову. Хочется увидеть его, сейчас — даже сильнее, чем в ту ночь, когда Дин поцеловал его в первый раз. — Я не хочу, чтобы ты останавливался, — говорит Сэм медленно и внятно. Дин молчит, и Сэм ослабляет хватку, массируя пальцами затылок. — Все хорошо, — повторяет он мягче. — Мне хорошо. Веришь? Дин кивает целую вечность спустя. Сэм сжимает на мгновение пальцы и убирает руку. Пуговица на джинсах поддается не так легко, как те, на рубашке, и Дину приходится с ней повозиться. Сэм приподнимает бедра, помогая стащить с себя штаны. Во рту становится сухо, когда Дин подцепляет пальцами резинку трусов и оттягивает ее вниз. Пах тут же обдает прохладным воздухом, и Сэм ежится — первым, самым естественным порывом тянет прикрыться. Дин не дает: перехватывает дернувшиеся было руки и с силой прижимает к кровати. Сэм проворачивает запястья в крепкой хватке, проверяя, сможет ли вырваться, если захочет. — Отпустить? — тихо спрашивает Дин, и Сэм качает головой. — Нормально. Кажется, еще чуть-чуть, и сердце проломит грудную клетку. Сэм старается дышать ровнее, но не выходит ни черта. Не получается — совсем никак. Дин накрывает ртом тазовую кость, обводит ее по кругу языком, и Сэма выламывает дугой, выкручивает на простынях. Срабатывает эффект неожиданности: за неимением возможности видеть или хотя бы контролировать Дина руками каждое прикосновение отзывается сочнее в тысячу раз. Ярче. Сэм закусывает стон, когда брат целует внутреннюю сторону его бедер — оставляет россыпь почти невесомых сухих касаний. Зажимает потом кожу зубами, втягивает в рот так сильно, что это почти больно, гладит дразнящими прикосновениями языка. Сэм всегда считал засосы показушной пошлостью, этакой подростковой атрибутикой, никому ничего на деле не доказывающей, но Дин мычит ему в бедро довольно и сладко, и Сэм сдается под напором — вторит ему тихим стоном, подставляется под следующую отметину. И потом — под еще одну. Член, лежащий на животе, пульсирует от возбуждения, Дин проходится по всей длине горячим дыханием, отпускает одно Сэмово запястье и накрывает ствол освободившейся рукой. Большой палец ложится на головку, размазывает выступившую смазку. Сэм охает удивленно и выгибается навстречу ладони. — Тогда, — выдыхает он сорванно, вспомнив вдруг, — в душе. Когда я... Ты понял... Прости. А ведь и вправду. Так и не извинился же за тот раз. Дин только фыркает и оборачивает ладонь вокруг основания. Проводит сразу кулаком до головки и обратно вниз — пробует. Приноравливается. Сэм приноравливается тоже: Дин делает не так, как он привык — быстрее и жестче. Не тот угол, не тот нажим, не та скорость. Сэм толкается в кулак долгим слитным движением, пытаясь поймать ритм, и Дин увеличивает амплитуду и чуть замедляется. Вот так. Да. Так — лучше. Кончает Сэм быстро — три или четыре толчка спустя. Оргазм вышибает из легких воздух, Сэма размазывает по влажной простыне растаявшим желе. Совсем рядом вжикает молния. Дин дышит поверхностно и часто. Звуки доносятся как сквозь вату, и Сэм лениво встряхивает головой, пытаясь вернуть им прежнюю отчетливость. Вроде помогает. Дин по-прежнему сидит у него в ногах, Сэм вытягивает руку вперед и шарит наугад, пока не натыкается на его бедро. Обнаженное уже. — Я сам, — хрипит брат, и Сэм кивает. Ладно. Сам. Он с силой вминает пальцы в податливую плоть, и брат, охнув, начинает работать рукой — влажные, хлюпающие звуки трудно спутать с чем-то другим. Дин тоже кончает быстро. На какую-то секунду абсолютно все звуки пропадают, а потом с коротким резким выдохом брат валится на кровать. Тяжелое дыхание мешается с уже почти пришедшим в норму Сэмовым. Надо бы в душ, смыть с себя пот и сперму, а еще неплохо бы потом перестелить постель, чтобы не спать всю ночь на влажном. Сэм остается лежать неподвижно — нельзя. Если подняться сейчас, брат поймет неправильно. Неизвестно, как именно, но точно неправильно — это же Дин. Не хочется выяснять отношения и тревожить спокойное сытое удовлетворение, только угнездившееся внутри. Ни сожаления, ни разочарования на горизонте не наблюдается. Это хорошо. Посторгазменная дымка рассеивается понемногу, оставляя после себя ощущение полного опустошения. Сэм закидывает руки за голову и прислушивается: у брата постепенно выравнивается дыхание. Окончательно Дин засыпает минут пятнадцать спустя, так ни слова и не сказав. Сэм старается действовать как можно тише, подтягивая на привычное место спущенные до середины бедра джинсы и садясь на кровати. В душ все-таки хочется, и хочется сильно: подсохшая сперма на животе стягивает кожу — не самое приятное ощущение. До ванной Сэм добирается без эксцессов и даже про порог вспоминает вовремя. Прохладная вода успокаивает и окончательно приводит в чувство. Сэм запрокидывает голову, ловит ртом капли, только сейчас понимая, насколько хотел пить. В голове ощущается блаженная пустота — все мысли можно отложить до завтра. Сэм отмокает с полчаса, и нет ничего удивительного в том, что, когда он возвращается, Дин не спит. Неуловимо меняется звуковая картина — ритм дыхания, скрип кровати. — Ты откуда? — хрипло спрашивает брат, и Сэм пожимает плечами. — Сходил в душ и переоделся, — поясняет он, для наглядности подцепляя указательным пальцем свободной руки резинку пижамных штанов и оттягивая ее на полдюйма. Замечает между делом: — Тебе бы тоже не помешало. Дин хмыкает. Сэм вытягивает вперед руку с заранее захваченным из ванной влажным полотенцем и кидает его на звук голоса. Кажется, брат ловит. — Спасибо, — бормочет он, и Сэм легко разбирает шуршание, с которым мокрая ткань проезжается по коже. Молчание затягивается. — Я останусь? — спрашивает наконец Сэм тихо. Полотенце с влажным звуком опускается куда-то. Может, Дин отложил его на прикроватную тумбочку. Или просто бросил на пол. Пауза не сулит ничего хорошего. — Этого бы не случилось, — начинает брат таким тоном, что сразу становится ясно: все время, что Сэм отсутствовал, он думал. И думал явно не в ту сторону, в какую надо. — Этого бы не случилось, если бы ты был в порядке. Последнее слово он проговаривает так, что Сэма передергивает. На Дина хочется наорать. Впрочем, едва ли это поможет. Сэм устало вздыхает, опускаясь на край кровати. — Я в порядке, — говорит он веско, и Дин недоверчиво хмыкает. Надо добавить что-то еще, но Сэм ни малейшего понятия не имеет, что именно — убедить сейчас брата в чем бы то ни было не представляется возможным. Снова скрипит матрас, и Дин садится на кровати. Сэм пытается как можно точнее представить, где именно он находится, и чуть подвигает, корректируя траекторию. Нормально. Должно быть нормально. Подвинувшись еще на пару дюймов, он без предупреждения откидывается на спину. Расчеты оказываются почти верными: Сэм промазывает совсем чуть-чуть и больно упирается затылком прямо в Динову коленную чашечку. Брат, кажется, даже сообразить ничего не успевает, напрягает моментально ноги и выдыхает длинно. Сэм шипит сквозь зубы и елозит головой, устраиваясь уже на бедрах. Так гораздо мягче. Джинсы Дин не надел — шею щекочет приятно мягкими волосками. Брат молчит. Сэм молчит тоже. Запрокидывает голову назад, выставляя подбородок вверх, и замирает в таком положении. Надо ждать — больше все равно ничего не остается. Дин начинает расслабляться минут десять спустя: вздыхает устало и неуверенно устраивает ладонь у Сэма на лбу. Ведет пальцами назад, расчесывая длинные влажные волосы. Медитативное занятие — успокаивает обоих. — Чувствую себя уродом, — говорит Дин тихо, накрывая рукой сомкнутые Сэмовы веки. — Ты ни хрена не видишь, а я… Он не договаривает, но в этом и нет никакой необходимости. Сэм пожимает плечами и, стряхнув руку с лица, открывает глаза. Если Дин смотрит на него, должен получиться почти прямой контакт. — Если бы я хотел, чтобы ты остановился, я бы сказал тебе остановиться. Сэм поднимает правую руку и перебирает пальцами по воздуху до тех пор, пока Дин не сдается и не вжимается в ладонь лицом с тихим вздохом. Трется щекой. — Так я останусь? — спрашивает Сэм снова. Дин кивает медленно, как будто не сомневается в том, что это плохая идея. Он все еще хмурится, но Сэм улыбается, и брат несколько секунд спустя зеркалит автоматически. Сэм ловит улыбку пальцами — приподнимаются углы губ. В уголках глаз собираются морщинки.