Пока дышу, надеюсь

      Сэм начал свыкаться с мыслью, что определить собственного партнера будет невозможно, сразу как только на месте проявления имени появилась повязка с мазью от ожогов. Сидя в больничной палате и слушая заверения врача в том, что, возможно, имя сможет проявиться в другом месте, на другой руке, к примеру, Сэм лишь безразлично смотрел в окно и ждал, когда же придет Дин. Или отец. Но лучше все-таки Дин. Сэм услышал громкие возгласы в коридоре и слабо улыбнулся, баюкая пострадавшую руку.       — Где он? — Дин ворвался в кабинет и закрутил головой, пытаясь обнаружить расположение брата. — Сэм!       — Уже все хорошо, Дин, — ответил Сэм, позволяя брату осмотреть себя. — Так неловко получилось…       — Что с ним, док? — не дав Сэму договорить и повернувшись к мужчине, спросил Дин.       — На участок кожных покровов попала азотная кислота, вследствие чего произошел ожог. Сейчас вашему брату ничего не угрожает, в будущем тоже не должно возникнуть проблем. Счет за предоставленные услуги уже оплачен семьей виновного мальчика, насколько мне известно, так что об этом можете не волноваться.       — Спасибо, — отрывисто ответил Дин и посмотрел на Сэма, осторожно прижимающего к себе левую руку. — Я могу его забрать?       — Подпишите все документы, возьмите у медсестры рекомендации и можете быть свободны, — кивнул врач, занося последние строчки в карточку и делая несколько шагов в сторону. — Рекомендую несколько дней отлежаться дома, потому что ожог может ныть и вызывать дискомфорт.       Сэм продолжал молчать и смотреть куда-то в пол. А когда услышал хлопок закрывшейся двери, осторожно поднял голову. Дин нервно кусал губу и явно собирался с силами, чтобы спросить про имя.       — Его нет и не будет, — глухо ответил Сэм на незаданный вопрос, прикрывая на несколько секунд глаза. — Идеально для нашей жизни.       Шумно вздохнув, Дин отвернулся и устало потер лицо ладонями. Сэм еще сильнее сгорбился, осторожно укладывая руку на колени. Он знал, о чем думал брат. С самого детства Сэм спрашивал про партнеров, жадно впитывал все, что рассказывал Дин или отец. Он так ждал своего пятнадцатилетия, чтобы узнать имя своего партнера, а нелепая случайность перечеркнула все надежды. Сэм хотел знать, значило ли что-нибудь то, что на руке Дина было его, Сэма, имя.       — Поехали домой, Дин, — устало попросил Сэм, которого от лекарств начало клонить в сон. — Я устал и хочу спать.       — Хорошо, Сэмми, поехали, — покорно согласился Дин, протягивая руку, отчего рукав задрался, обнажая кожу с проявившимся именем.       Сэм поморщился как от зубной боли, а Дин неловко дернул ткань, натягивая ее до самых запястий.

***

      Отец не принял всерьез произошедшее, лишь удостоверился, что Сэму ничего не угрожает и рука не потеряла навыков. Было обидно, но Сэм смирился. А что еще было делать, когда в сущности Джон был прав: ничего особенного не случилось, разве что узнать о том, кто был предназначен ему судьбой, не представлялось возможным. После непродолжительной депрессии Сэм вновь углубился в учебу, хотя Дин недоумевающее смотрел и думал — куда уж больше-то.       Только в семнадцать, уйдя из дома, начав самостоятельную жизнь, которая поначалу казалась адом на земле, Сэм осознал, что в некотором смысле был ущербным. Еще сильнее отличался от остального мира, в котором все жили в приятном волнении от предстоящих поисков своей пары. И если раньше он не обращал особого внимания на то, как ведут себя и одеваются окружающие, то нормальная студенческая жизнь преподнесла ему неприятный сюрприз в первые же дни: никто не стеснялся и открыто демонстрировал проявившиеся имена.       А Сэм так не мог — прятал руки, вызывая недоуменные взгляды. Спустя какое-то время стало легче, привык, принял, что ничего не изменить, и перестал играть в Маугли. На набивший оскомину вопрос: «А как?..», — отвечал, улыбаясь недружелюбной улыбкой и кратким: «Лабораторная по химии не удалась». Внутри все жгло, пылало болезненным пульсом из-за того, что неизвестность стала вечной спутницей, отравляя жизнь сомнениями.       Даже из семьи он ушел потому, что не мог смотреть на Дина, который практически каждую ночь проводил в барах, перестав пытаться достучаться до брата, убедить в неважности отсутствия так и не появившегося имени. Тем более эти постоянные мечтательные вздохи брата, который частенько говорил о неведомой Саманте, которую родители назвали мужским и грубым для девушки именем Сэм. Каждый раз ее облик менялся: сначала она была миниатюрной блондинкой с грудью третьего размера, потом знойной брюнеткой с татуировкой дракона на полспины, апофеозом стала рыжая задиристая мадам на байке.       Сэм не мог этого выносить. Потому что любил, хотел быть рядом, отчаянно желал быть партнером брата, тем более что у Дина было его — его! — имя. Но сомнения, зародившись однажды, не переставали подтачивать изнутри. Зачем он нужен брату, если у того будет классная во всех отношениях Сэм? Ведь сам Сэм ущербен, неполноценен, да и к тому же одной крови с ним. Ответ был очевиден, поэтому Сэм и сбежал, едва получив подтверждение из Стэнфорда.       А в Стэнфорде его ждала новая жизнь, новые заботы и новые люди, которые, несмотря на отсутствие имени на руке, ценили его как личность. Особенно из них выделялась Джессика: настойчивая, упрямая красавица, до последнего не оставлявшая попыток достучаться до сердца Сэма. На ее руке было аккуратное «Сэм», и она была свято уверена, что Сэм Винчестер — ее судьба. Сам Сэм считал иначе, но все-таки пал перед ее острым умом, открытой улыбкой и, чего уж скрывать, великолепной фигурой.

***

      И спустя несколько месяцев совместной спокойной жизни Сэм приходил в гармонию с собой, хотя и замечал, что все чаще задумывается о том, что такая девушка Джесс больше бы подошла Дину, нежели ему самому. Ведь в ней сочетались настолько противоречившие друг другу черты, что можно было только диву даваться, как у нее получается быть органичной. Дин был таким же, и они были бы прекрасной парой. Вот так Сэм и жил, будучи в отношениях не только с Джессикой, но и с призраком из прошлого — Дином.       Иногда получалось не думать, не тереть отчаянно шрам от ожога, пытаясь понять, почему та нелепая случайность перечеркнула всю его и так далекую от нормальной жизнь. Джесс в такие моменты тихо вздыхала и уходила на кухню, чтобы приготовить что-нибудь вкусненькое, порадовать Сэма домашней выпечкой и отвлечь от его невеселых мыслей. Сэм был искренне благодарен ей за то, что она не пыталась на него давить и переубедить в том, что он не отличается от других.       Потому что все чаще сны превращались в кошмары. Сэм думал, что, уйдя из дома, страхи из детства, до сих пор жившие глубоко внутри, растворятся на солнечном свету, как тени исчезают в полдень. Он ошибался. Сны стали тусклее, но не исчезли. Теперь в них появилась Джесс — она сгорала на потолке, а он ничего не мог поделать с этим, лишь наблюдать ночь за ночью, как на светлой ткани пеньюара расползается кровь, а ее тело пожирает огонь. Это было его проклятием — он видел то, чего не хотел видеть, от чего хотел избавиться всей душой.       — Сэм, телефон! — крикнула Джессика, и Сэм, сбросив с себя оцепенение, встал и подошел к столику с аппаратом.       — Да, — ответил он, слыша, как на том конце провода тихо дышат.       — Привет, Сэмми, — раздался хриплый родной голос, от которого у Сэма побежали мурашки по спине и вспотели ладони. — Знаю, больше ты мне и слова не скажешь, но... я рад, что у тебя все хорошо. По голосу, клевая телочка.       Сэм бросил трубку на рычаг и тяжело задышал. Боль в груди с каждым вдохом становилась все сильнее, поэтому он зажмурился и стиснул зубы. Он не слышал брата слишком долго, чтобы сейчас спокойно отреагировать на этот звонок. Чувствуя затылком взгляд Джессики, Сэм попытался собраться с силами и прийти в себя, снова натянуть благодушное выражение лица, но не получалось.       — Все нормально, Джесс, просто…       — Номером ошиблись, да, я помню.       Он не хотел причинять ей боль, но так выходило. Сэм не рассказывал да и не горел желанием говорить о семье и своем прошлом, поэтому Джесс привыкла к этой фразе и не задавала лишних вопросов. Умная, самая лучшая девочка. А вот он… ладно. Сэм подошел к Джессике, притянул ее к себе, вымазываясь в муке и целуя ее в висок:       — Просто не сейчас, ладно?       — Как скажешь, милый, — грустно улыбнулась она, прикрывая глаза, — знай, я всегда готова тебя выслушать.       — Я знаю, — кивнул Сэм, вздыхая, — я знаю.

***

      Мантра «не вспоминать» каждый раз с успехом проваливалась, и где бы ни был сам Сэм, он вспоминал голос брата, вспоминал его улыбки, адресованные девушкам, мягкий взгляд хищника, от которого пересыхало во рту и неконтролируемо сосало под ложечкой. Машинально записывая лекции, читая необходимый материал, Сэм все равно был не здесь. Он ничего не мог поделать — переносился мыслями в Импалу, на переднее пассажирское сидение и вспоминал профиль Дина. Словно вживили ему в мозг чип с зацикленной на Дине нарезкой воспоминаний и включили повтор.       Поэтому, когда Дин появился в их с Джессикой квартире, Сэм даже не сразу осознал, что это не сон и не его разыгравшееся воображение. Брат практически не изменился: все так же всклоченные волосы, блестящие азартом и лукавством глаза и блуждающая на губах усмешка.       — Тише, тише, тигр, — широко ухмыльнулся Дин, прижимая Сэма к полу.       — Дин? — выдохнул Сэм, тяжело дыша. — Так меня напугать!       — Теряешь форму, — хмыкнул Дин, но Сэм тут же ловко сделал подсечку и оказался сверху, фиксируя грудь брата предплечьем. — Или нет. Пусти.       Пружинисто встав на ноги и тяжело дыша, Сэм помог встать и Дину. Они молчали несколько секунд, после чего Сэм не выдержал:       — Дин, какого черта ты здесь забыл?       — Зашел выпить пивка, — беззаботно отозвался Дин и будто бы незаметно прикоснулся пальцами к плечам брата, поправляя помявшуюся футболку. — Ты же не будешь жмотом и дашь мне бутылочку?       Сэм молчал, изучая лицо Дина в полутьме. На самом деле он уже давно ожидал чего-то подобного: где-то между лопаток постоянно ощущалось чье-то пристальное внимание, которое не вызывало особого страха, оно было привычным. Так за ним наблюдал только Дин, и Сэм не задумывался над тем, что он выйдет из тени и захочет встретиться лицом к лицу. Да что с ним было не так, в конце концов?! Сэм готов был мириться с молчаливой слежкой за собственной жизнью, но только в том случае если это было на расстоянии и за ним наблюдал Дин.       Он-то и сбежал потому, что задыхался от контроля отца и брата, от постоянного осуждения за отличные от их взгляды. Нет, был еще и сам Дин, от которого рвало крышу и к чертям уничтожало весь самоконтроль, но…       — Отец ушел на охоту. И до сих пор не вернулся. Мне нужна твоя помощь.       Эти слова, повиснув в воздухе, словно что-то изменили в Сэме. Он понял: как раньше уже не будет — два его мира столкнулись, и теперь следовало что-то делать, как-то быстро подстраиваться под ситуацию, чтобы не сойти с ума и уберечь себя от своего личного апокалипсиса в голове.

***

      Сэм согласился. Потому что желание хотя бы на некоторое время избавиться от наваждения и действительно оказаться рядом с братом пересилило доводы разума. Слишком большое искушение для его выдержки, которая никогда особо не проходила испытание Дином. А сев в Импалу, он словно вдохнул полной грудью, почувствовал себя вновь цельным. От этого чувства болело сердце, потому как выходило, что Джесс не являлась для него идеальным партнером: с ней подобного он не ощущал.       Дин говорил, говорил, говорил, вязал голосом чертову паутину, в которую неизменно попадал Сэм: каждая интонация, каждое изменение тембра ласкали кожу, отправляли сигналы о настроении самого Дина. Сэм даже несколько раз провел раскрытыми ладонями по плечам, будто пытаясь сбросить это ощущение, но не получилось. Все равно тонко чувствовал перемены, улавливал переходы и даже пытался предугадать, что будет дальше. От того, что угадывал, во рту скапливалась горечь.       И эта горечь выплеснулась на этом чертовом мосту ядом, желанием причинить боль, разорвать гребаную связь хоть чем-то. Потому что невозможно же! Сэм увязал, терялся в Дине и отчетливее понимал: главная причина его побега — брат. Он оплетал собой, не давил, но был ощутимо рядом, проникая в личное пространство и оставаясь там, будто так и надо, так правильно, и быть иначе не может. Сэм задыхался, потому что ему было много и мало одновременно: остро чувствуя брата, он укреплялся в мысли, что являлся партнером Дина.       Но реальность — и Дин в частности — жестоко обрывали его, рубя на корню всякую надежду. И именно сейчас, когда он прожил без брата несколько лет, остро чувствуя нехватку Дина, его эмоций, его подколок и жестоких подчас шуточек, сейчас он словно устроил себе сознательный передоз наркотиком: голова гудела, и требовалось выплеснуть все скопившееся разом. Дин был рядом. Сэм и не думал себя контролировать:       — Да если бы не фото, я бы и не знал, как выглядела мать. Даже найдя то, что убило маму, — ее не вернуть. Она ушла навсегда.       Когда Дин притиснул его к опоре моста, заставляя спиной прочувствовать каждый выступ, Сэм хотел продолжить, подначить его, вывести на драку — зудело в кончиках пальцев, в ладонях — желание схлестнуться. Да еще эти боль, щемящая тоска, вместе с яростью и гневом плескавшиеся в груди, но совершенно очевидно не принадлежавшие ему… о да, он знал, как Дин может отчаянно ненавидеть в секунды чистейшего, ничем не замутненного чувства злости.       Но все, что сделал Дин, — так это стиснул крепче кулаки, заглянул в глаза, отчего у Сэма сердце пропустило пару ударов, и бросил едва дрожащим от переполнявших эмоций голосом:       — Не смей так говорить о ней.       И отошел, оставив Сэма за спиной, уже начавшего корить себя за то, что поддался себе, позволил эмоциям взять верх над разумом и причинить брату боль, не физическую даже, что было бы вполне приемлемо, а моральную.       Дин ненавидел эту боль, и Сэм старался ее избегать. Но сейчас… сейчас он знал, что достал Дина, задел за живое и вывел на эмоции, которых и не хотел.       Ему были нужны другие.