Семь

Тридцать три трещинки на потолке, одиннадцать фильтров в пепельнице и чертовски добрые соседи. На лестничной клетке не то, чтобы холодно, а просто прохладно — воздух, в отличии от Поперечного, мёрзнуть не умеет. А Ларину сейчас, наверное, тепло. Вот он сидит себе на диване, смотрит очередную бессмысленную программу по зомбоящику да и ухмыляется над бедным Даней — думает Поперечный, докуривая последнюю стрельнутую сигарету. Он уже торчит здесь в районе 2 часов. Голодный, замерший, злой до чёртиков — этого времени вполне хватило, чтобы все-таки осознать свой косяк. Теперь осталось подавить в себе зависть и гордыню, да пойти попроситься обратно в тепло на своё родное кресло. Усесться, уткнувшись носом в холодную кожаную спинку, да так и уснуть. А потом проснуться с затёкшей шеей, но это уже не имеет значения. Даня сплёвывает, туша остаток сигареты, скуренную до самого фильтра о стену, оставляя там, к тому, тёмный след и подходит к входной двери квартиры Ларина. Он втягивает воздух носом, обречённо выдыхая. Поперечный вполне понимает, что он неправ: ещё как неправ! Но.. черт возьми. Видя лицо Ларина, видя его мимику, жесты, его морщины на лбу, слушая его слова и внимая их смыслу — ему просто хочется сделать подлянку; чтобы тот не просто разозлился, а рвал и метал; чтобы Ларин вышел из пассивной агрессии, наконец, в активную! Но это остаётся на потом. Сейчас, думает Даня, было бы неплохо погреться и, наконец, поесть. Он несмело протягивает руку к звонку и, ещё раз обдумав все возможные концовки этой ситуации, нажимает два раза на кнопку. Слышится протяжной звон. И звук этот как будто пропитан некой тоской; словно Данил — бездомный пёс, которого выперли из квартиры за необдуманный поступок. Фактически, так и было. (Да, я люблю сравнения, а сравнивать Диму с императором, а Даню — с псом, занятие само по себе безумно забавное.) Но ни через секунду, ни через минуту — ничего не происходит. «Неужели обиделся?» Нет. Не мог он на такое обидеться. Просто дверь и не была закрыта. — Ну ты и тупой, Поперечный.. — цедит он шёпотом, поражаясь собственной несобранности. Подумав ещё раз, блоггер несильно толкает дверь и та, жалобно скрипнув, поддаётся, освобождая дорогу в квартиру критика. Критика, которого дома, кажется, и вовсе нет. Поперечный делает пару шагов, оглядываясь, но в помещении, кажется, и впрямь никого. Осколки от стеклянной бутылки, разбитой ранее оказались убраны, а ее содержимое — вытерто с пола. Да, само собой, Дима является перфекционистом до мозга костей: все должно быть идеально. БАМ! Ларин в шаг подлетает к пришедшему, хватаясь за его и без того синюшную шею, намертво сцепляя руки. Поперечный не успевает издать и звука, как оказывается беспомощно прижат к двери, в которую зашёл пару мгновений назад. — Сука, ты думал это тебе с рук сойдёт? — Ларин шипит, подобно гадюке. Дане на секунду кажется, что ещё немного и изо рта его пойдёт пена, как у бешеных бездомных животных, которые толпятся зимой у подъезда в надежде зайти и погреться. Сначала Поперечный начинает отбиваться, размахивая ногами и пытаясь причинить тому как можно больше боли; руками же он хватается за руки оппонента, тщетно пытаясь их разжать. Но увы, безрезультатно — ему не хватит на это сил. Он начинает хрипеть, пытаясь выдавить из себя что-то похожее на ругательства, или хотя бы то, что сможет успокоить критика; но и это не венчается успехом. Его лицо краснеет, вены на лбу вздувается и Поперечный начинает глотать воздух ртом, подобно рыбе на суше. В глазах Димы же — кристалльно-чистый гнев; эмоция, которую он подавлял в себе все это время. Он неописуемо зол на Даню, бля, да как вообще можно быть таким упёртым бараном? — Задушу тебя нахер, а тело с балкона сброшу, — цедит он, глядя на блоггера. — Как тебе такой расклад, а? Нравится? Поперечный мотает головой. Нет, мол, не нравится. И только тогда, когда Ларин замечает, что глаза Данилы начинают закатываться вверх, он резко опускает руки. Тот тут же складывается пополам, оседая вниз, и хватается за своё горло, заходясь в хриплом кашле, пытаясь вдохнуть как можно глубже. На шее блоггера остаются пару кровоподтёков, следов от ладоней, результаты длительного удушения. От беспомощности хочется плакать: парень еле встаёт, утирая слезы, как последствия сильного кашля, и глядит на Диму исподлобья. Боясь. — Да пошёл ты нахуй. — выдавливает он из последних сил, вновь заходясь в сиплом кашле. — Мне ничего не стоит тебя выпереть отсюда, — Ларин с презрительной жалостью смотрит на еле стоящее тело, опирающееся на стену. — Чем ты стал, животное? Раньше от тебя хоть какая-то польза была. А сейчас что? Ты себя в зеркало видел? — Заткнись, — хрипит тот, практически скалясь. — Иначе что? — критик перебивает усмешкой. — У тебя нет сил даже стоять. Мешок с костями. Ещё раз такое повторится — сюда можешь больше не возвращаться. — однако голос его звучит не так холодно, как прежде. Далее Ларин, едва не запнувшись, ретируется в кухню. Спустя пару минут тишины, он, погремев чем-то некоторое время, возвращается в холл с пакетиком льда, вновь лицезрея ни живого, ни мертвого Поперечного. Глаза его наполнены совершенно незнакомой Диме эмоцией — тоской. Апатия. — Вставай, Поперечный. И он встаёт. И так всегда, в этом его слабость. В этом и его ошибка, то, чем и кем он стал, во что он привратился; и критик это прекрасно заметил. Он никогда не делал то, что говорили. Вот скажешь Поперечному: «Даня, поднимайся!», а он поднимет средний палец вверх, ухмыльнётся и будет сидеть на своём месте до такой степени, пока не прирастёт к полу. А что сейчас? Как Ларин управлялся с ним все неделю? С телом, бренно существующем в пространстве, справиться гораздо проще, нежели с мыслящей личностью. Даня послушно садится на диван, обречённо глядя на Ларина. Устал. Тот стоит, обхватив голову руками и вдохнув воздуха полные лёгкие, выдыхает его, вновь смотря на скетчера. Не надо было вымещать весь свой гнев на Дане — это опять сломало его. Критик ничего не говорит, лишь отдавая своему оппоненту мешок со льдом: — Не знаю, насколько поможет. К шее, — кивает он, наблюдая за тем, как Даня пытается взять своими кривыми руками пакет, так же тщетно пытаясь приложить его к шее. — Ладно, черт с тобой. Далее он немилостиво забирает пакет обратно и, присев на корточки непосредственно рядом с Поперечным, сам прижимает вещицу к синюшной глотке — Даня хмурится, но перечить — не перечит. Затем бросает на против сидящего безразличный взгляд, все также пропитанный тоской: — Я, по-твоему, инвалид? — Да. Но Даня знает, что Ларин не желает ему зла. Желал бы — задушил бы пару минут назад. Или же не возился с ним совсем. Ларин же знает, что Поперечному нужна помощь. Главное — не доводить Ларина до гнева.