солнце взойдет

Звездное небо всегда нравилось ему. Этот мириад тускло сверкающих маленьких белых точек на черном атласном полотне неба, будто кто-то большой и страшно неловкий там, наверху, вдруг случайно опрокинул стакан молока на темную скатерть. Вот это большое пятно – Луна, а те брызги поменьше – то, на что он так любил смотреть с высокой крыши филиала CCG. Брызги складывались в самые необычные рисунки – созвездия, хоть он вряд ли знал, как они называются на самом деле, но, кажется, его это не тревожило, каждый раз поднимая глаза к небу он подолгу смотрел на него по-детски завороженным взглядом, в сотый раз придумывая уже давно названным небесным светилам имена. И ему казалось, что ночь никогда не кончится - такой бесконечной, такой таинственной, такой великолепной она была. Но когда он просыпался и выглядывал в окно в надежде снова увидеть эту красоту, как видел уже другую скатерть – серую, свежую, которой заменили перепачканную черную. А иногда большой и страшно неуклюжий человек, наверное, устраивал себе праздник там наверху и постилал чистое-чистое голубое полотно на свой огромный стол. А на том полотне была большая желтая клякса, которая вовсе не смущалась, что она – клякса и потому светила ярко-ярко, приветствовала мир и была абсолютно горда собой и счастлива. Эту кляксу звали Солнце. Он настороженно относился к Солнцу, ведь она появлялась так ненадолго, конечно, ведь большой и страшно неуклюжий человек не мог не замарать свою праздничную скатерть новыми белыми пятнами, своим любимым молоком. А однажды большой и страшно неуклюжий человек случайно покрасил свои скатерти в черный, пустой цвет, который никак не хотел отмываться. Даже белые капли звезд исчезли без следа. А Солнце стерлась и больше не хотела появляться. Наверное, обиделась, что с ней так поступили. Но ведь Солнце когда-нибудь взойдет. \\\ Серое, холодное и уже поэтому неприятное утро всегда начиналось одинаково. Пропахшее спиртом белое здание больницы только просыпалось: не было слышно детского плача, громких и порой таких ненужных возгласов взрослых, не было тихого звона медицинских приборов, от одного вида которых невольно хотелось содрогнуться, даже запах этого самого спирта утром ощущался не так явно и потому еще дышалось спокойно. Но это только пока. Какие-то полчаса и здание оживет, наполнится голосами, людьми. Только одно место этот гам обойдет стороной. Маленькая палата в конце коридора третьего этажа главного здания. Сейчас тут витает запах спирта и еще кое-что не менее жуткое, но что это такое, худощавый парень, сидящий на больничной койке и равнодушно наблюдающий за медсестрой, которая в очередной раз перевязывает обрубок его ноги, не знает. И не хочет узнать. Альбинос и не слышит, медсестру, что, покончив с перевязкой, со вздохом забирает уже давно остывший чай, к которому юноша так и не прикоснулся. Прозрачное стекло стакана с коричневой водой заменяет такой же, только вода в нем холодная и прозрачная, а на закуску предлагаются два белых кружочка – таблетки. Женщина уходит, прикрывая за собой дверь. У нее сегодня сложный рабочий день и ей некогда попусту тут задерживаться. Ну а мальчишка даже рад, что она ушла. Он машинально берет с тумбочки таблетку, кладет на язык и запивает водой. То же самое проделывает и со второй – с этого обряда начинается каждый его день. Кругляшки горькие и страшно противные, но и этого беловолосый не замечает. Он давно перестал что-либо замечать. Парень накрывается одеялом с головой и, принимая горизонтальное положение, прикрывает глаза – две пустых темно-бордовых черных дыры, из которых миллион лет назад исчезли те исполняющие свой веселый и озорной танец огни. Юноше кажется, будто он провел здесь, в этих маленьких четырех стенах, покрытых белой штукатуркой, на этой жесткой кровати с белой простыней, белым одеялом, белой подушкой, с этими белыми бинтами на том, что осталось от его правой ноги, целую вечность. Может, так и есть, или же все дело в банальном отсутствии тиканья часов на стене. Он не знал, да и день, вечность ли, его в какой-то момент совершенно перестало волновать. Абсолютно все здесь сияло белизной, не исключая даже и самого альбиноса. Наверное, если бы не его багровые глаза, палату посчитали бы пустой и заселили бы сюда очередного больного. Но даже если и так. Пускай. Почему-то юноше не было до этого никакого дела. Он пуст. И находится в пустоте. Пустота в пустоте. Но когда пустота с пустотой вдруг встречаются, рождается нечто, что мы привыкли звать… Боль. Боль, поедающая его изнутри. И хотя он не чувствует Боли, или, по крайней мере заставляет себя так думать, но она почему-то вечно напоминает ему о себе. А когда он пытается вновь подумать, что ее не может существовать, она лишь еще сильнее вгрызается в грудь, ломает ребра и пробирается к сердцу. Сжимает его своими ледяными пальцами, заключает в объятия и не отпускает, что бы он не делал, как бы не старался эту Боль унять. А юноша не знает, почему вдруг такое произошло. Боль просто есть и все, а он также не может убрать ее, отрубить эти холодные пальцы, как он делал с множеством гулей, беззаботно разгуливающих по улицам Токио. Но одно спасение есть, и оно даже слишком простое: когда Боль достигает своего предела, альбинос проваливается в черноту, которую люди иногда называют сном. Боль понимает, что она вконец замучила своего хозяина, свою пустоту, и потому затихает на время, но лишь для того, чтобы вновь обрушиться на него с новой силой, как только он откроет глаза.