солнце взойдет

Мисаки просыпается. Мисаки думает, так и должно было быть заведено. Закольцовка мыслей в ее голове, закольцовка действий, которые она должна совершать здесь каждый день. Открыть слипнувшиеся от соли глаза, умыться водой из-под крана, обжечься и отшатнуться, подставить воздуху ошпаренные ладони и постараться не шуметь, чтобы не разбудить спящего сейчас соседа. Мей показывает покрасневшие пальцы белому потолку, чтобы он посмотрел, чтобы ответил хоть чем-нибудь, кроме молчания, Мисаки была бы рада любой пробежавшей тени, но ее нет. И нет ничего, только голова начинает болеть, наводненная перемешанными в кашу образами. Мисаки слышит запах чая и неспешное шарканье шлепанцев медсестры. Звон прозрачных стаканов и кипяток, смешанный с цикорием и кармином. Мей косится на пустую бутылку из-под воды у ножки кровати и, поджав губы, подглядывает в щелочку входной двери. Пустой больничный свет прорезается тенью, но дверь остается закрытой. Мей выжидает. Из состояния транса ее выводит только прекратившийся шум воды. Она оборачивается, хотя знает, что это просто разбуженный Сузуя закрутил краники. Вместе они наблюдают за паром, расползающимся по потолку. Мей хмыкает. Джузо – вопросительно на нее смотрит. - Я просто хотела, чтобы хоть что-нибудь нарушило пустоту. - Пар не оставляет тени. – Сузуя теряет интерес и увлекается расковыриванием голубых облачных стежков на своем запястье. - Оставляет. – Мисаки мрачнеет – ладони прожигает насквозь, но к крану она больше не подойдет. - Тогда почему потолок не отражает его? – Джузо замирает на минуту, украдкой кидая взгляд на белое марево над своей головой и – на пронзительные глаза Мей - Откуда мне знать, - пожимает плечами последняя, - Я не учила физику в школе. Джузо глядит на нее еще пару мгновений, но Мисаки утыкается носом в подушку. Вечером Мисаки перебинтовывают руки. Мей понимает, почему Сузуя так не терпит перевязки. Сеточка бинтов врезается в кожу, разжигая пожар, но дверь закрывается, и Мисаки не может ничего сделать до следующего утра. Мей терпит. Даже кое-как доедает сегодняшний ужин. О гитаре приходится на какое-то время не думать, но ее больше интересует, как не сгореть до следующей капельницы. За час до вечернего отбоя Мей успевает изучить все неровности на окрашенных в белый стены, уловить все запахи помещения и пересчитать каждый свой день в больнице по три раза. Солнце скрывается за неоперившимися деревьями, и Мей открывает окно, стараясь минимализировать неприятные ощущения от столкновения пальцев с рамой. Не получается. Пустые улицы, отдающие ледяным снегом заморозков – Мисаки боится нос наружу высунуть, не то, что окунуть руки в – уже не спасительный – ледяной океан. Сузуя наблюдает за ней из-под прикрытых глаз и подушки. Мисаки захлопывает окно. Сжимает зубы тут же – на месте – плюхается на стерильный плиточный пол и расковыривает бинты. Разодрать, убрать, перестать чувствовать, перестать так натяжно гореть. Не получается. Пальцы ломаются и не слушаются, а повязка становится мокрой и соленой от падающих теплых слез. Мисаки облокачивается на ледяную стену и закрывает глаза, чтобы не шуметь. Кусает губы, и пожар делает ее слезы раскаленной лавой, прожигающей пол. Синяя плоть Тихого океана тихо шуршит, проглатывая сознание. Бесконечный порочный круг, из которого Мисаки больше не хочет выбираться. Мисаки растворяется в ледяных водах Эливагар и застывает камнем. Толщу воды прорезает ножом. Мисаки открывает глаза не сразу, долго жмурится больничному свету и не понимает, кто нарушил череду ее снов. Кружка. С водой. Капающий недавно завернутый кран и мокрый пол. Водяная дорожка от раковины к ее коленке. - Это что? – наверное, скоро Мисаки приучится говорить с пустотой. Пустота молчит, но тень за подушкой Сузуи шевелится. Замирает, но все-таки выдает: - Вода. Холодная. Коленкой Мей чувствует, что холодная. - Зачем? – вопросительно смотрит и наклоняет голову Сузуя копошится, запутавшись в одеяле, чем-то гремит, и сплавляет по свежерасплесканной реке другой груз: ножницы. Отвечает, значит – догадывается Мисаки, но брать в руки колюще-режущий предмет пока не спешит. - Ты глупый. – но обороты сбавляет Слышит молчание там, в простыне. - Это что – согласие? - Я хочу узнать, почему он не отражает пар. – Сузу не прячется за подушкой. Сидит на простыне, наблюдая за расцветкой напольной плитки, переводит взгляд пустых глаз на Мей. Мисаки долго-долго придирчиво смотрит в эти глаза. Но замечает за ними – кривизну губ, сжатые ладони, ногти, впивающиеся в кожу, разорванные облака на запястье и кружку с водой на полу. Мисаки молчит. - Мои руки распухли. – спустя тысячу лет отвечает, подмечая, что напльная плитка сегодня и правда какая-то не такая. До следующей капельницы Мей доживает. Ножницы, даже тупые, в чужих ловких руках осторожно срезают бинты. Мисаки дремет, окунув в прохладную воду больные пальцы. Пожар утихает, загораясь только утром, только на небосводе. Сузуя долго наблюдает за потолком. В предрассветной дремоте по белесым балкам Антарктики пробирается черное пятнышко честности.