Growing New Wings

«…людям не нужны крылья чтобы выжить» «Сойкам-пересмешницам нужны» Тогда как же я выживаю, Пит? Даже если когда-то у меня были крылья, сейчас их нет. Они сгорели, когда огонь прошелся по моей спине. Все что у меня осталось это маленькое, жалкое человеческое тело с неровной кожей и выпирающими костями. Я не умирала с голода все это время, но и особого аппетита у меня тоже не было. Я выживаю? Думаю, так следует назвать то, чем я занимаюсь. Мое сердце бьется, в моих легких есть воздух, мои глаза открыты. Я вижу, я слышу. Иногда я чувствую боль, например, если случайно задеваю ногтями шрамы. Все это слишком яркое напоминание, что я по-прежнему жива. Все еще выживаю. Чередуются дни, когда мои глаза не высыхают, и дни, когда они сгорают от сухости. Я привыкла плакать. Иногда я рыдаю навзрыд, а порой, я сижу в тишине, уставившись в пространство, и не осознаю, что плачу, пока слезы не начинают падать на мои аккуратно сложенные на коленях руки. В другие дни, я подолгу не моргаю, не намеренно, просто потому что забываю. Потом больно снова соединять веки. После этого я обычно тру глаза, и они становятся раздраженными. Однажды я натерла их так, что один глаз сильно опух, и потом было ужасно больно моргать. Ночные кошмары сейчас дополняются видениями в течение дня. Я стараюсь не обращать на них внимания или же даю им полностью поглотить меня, но они все равно возвращаются. Я представляю, как я вытекаю на пол моего пустого дома и остаюсь там. Мне хочется лечь и медленно просочиться через половицы до тех пор, пока я окажусь под ними. Пойманная, спрятанная, одинокая, но в безопасности. В безопасности? Я не знаю почему у меня возникают такие мысли. Не знаю, хотела ли я, чтобы это произошло на самом деле, или еще осталась какая-то надежда. Не похоже, что у меня осталось хоть что-то. Я не хочу умереть, я хочу исчезнуть. Хочу, чтобы меня никогда не существовало. Но, я напоминаю себе, что если бы меня никогда не существовало, то я бы не смогла занять место Прим на Играх. И она умерла бы на арене, вместо того чтобы умереть в Капитолии. Вероятно, умереть на Играх для нее было бы хуже. Я предпочитаю думать, что она совсем не страдала, когда бомбы взорвались. Нет, погодите … она умерла бы с голоду после смерти отца. Наверно, это неплохо что я была рядом и могла избавить ее от некоторых мучений. И Пит был бы мертв сейчас, если бы не я. Он никогда бы не победил в Играх. И его бы никогда не пытали в Капитолии. Я вспоминаю, как увидела его высаживающего первоцветы. Он сказал, что это для Прим, но на самом деле для меня. Я ненавижу взгляд, которым он посмотрел на мои грязные волосы. Я ненавижу то, что он не понимает. … не понимает утрату? Не понимает печаль и боль? Не понимает, что значит чувствовать себя совершенно одиноким? Конечно, он это понимает.Он должен. Другая вещь, которую я продолжаю делать: внутренне спорить с собой и расспрашивать каждое отдельное составленное мной мнение. Или я всегда так делала? Это тяжело вспомнить. Тяжело вспомнить, что я раньше делала и какой была. Но я пытаюсь. Когда мне было десять, я проводила время со своим отцом. Охота в лесу, купание в озере, обучение стрельбе. Когда мне было одиннадцать, я чуть не умерла с голоду, но выжила благодаря ему. Когда мне было двенадцать, я встретила Гейла, и в конце концов, сблизилась с ним так, как не предполагала ни с кем сближаться. Когда мне исполнилось шестнадцать, я заняла место своей сестры в Голодных Играх. Меня обжигали, жалили, оглушали и резали. Затем восстановили, но поверхностно. Я не хочу думать о том, что происходило после этого. Я не хочу думать о промежутке времени между Играми и Бойней, или о том что было на Бойне. Позволить разлучить себя с Питом, было худшей ошибкой в моей жизни. Не могу удержаться от язвительной ухмылки. Какая нелепая мысль. Худшая ошибка в моей жизни? Неужели? Скорее, это было начало неприятностей. Настоящих неприятностей. Поскольку даже участие в первых Играх не может сравниться с … Прим. Позволить Прим умереть было моей худшей ошибкой… только, позволила ли я ей? Была ли это моя вина? Мне хотелось бы вернуться назад, в день когда Гейл рассказал мне о бомбах, которые он разрабатывал вместе с Бити. Я бы закричала им остановиться и сказала бы что они зашли слишком далеко. Я хотела бы отнестись к этому не так равнодушно. Но что если бы не было бомб Гейла? Это возможность? Может быть, я ничего не могла сделать. Может быть, судьба Прим была определена в тот момент, когда я высыпала те ягоды из мешочка в наши с Питом руки. Это была искра, которая привела к восстанию, которое привело к тому что случилось с Прим. Мне стоило сделать что-то иначе на арене в течение Игр, но что? Я не могу представить других поступков кроме тех, что мы совершили. Я не могла убить его, а он отказывался убить меня. Мне приходится напоминать себе, что такие мысли совсем не помогают, потому что, иногда я наношу себе физический ущерб, пока одержима воспоминаниями о прошлом. Сейчас я прокусила губу и чувствую вкус крови. Ничего не поделать, остается только проглотить ее, хоть это и вызывает тошноту. Или тошнота была и до этого? Снова и снова и снова, эти мысли проносятся в моей голове. И пока что им не видно края. Голова начинает болеть без видимой причины. Иногда мне любопытно, может ли это быть от того, что я слишком много думаю. Я снова кусаю нижнюю губу, на этот раз сдирая кожицу до мяса. Иногда я кусаю внутренние стороны щек и язык, а потом провожу уцелевшим кончиком языка по щеке, чувствую текстуру, маленькие вмятины оставленные зубами. Это бессмысленно, но я не делаю это с какой-то целью. Я просто занимаюсь этим пока думаю. Хотелось бы сказать, что это отвлекает меня от мыслей, но это не так. Я чувствую капельку упавшую на руку. Очередной день в слезах. Мне интересно, что он делает прямо сейчас. Думает ли он обо мне? Ненавидит ли он меня? Нет. Несмотря на то, что ему следует ненавидеть меня, он точно этого не делает. Но помнит ли он, что все несчастья случившиеся с ним, это моя вина. Я скинула гнездо ос-убийц, его ужалили, и он был не в состоянии сражаться с Катоном чтобы защитить меня. Я должна была достать лекарство для него, потому что была моя вина в том, что он получил ранение и заражение крови, и я по-прежнему была перед ним в долгу из-за хлеба. Я недостаточно защитила его в конце Игр, из-за чего он снова получил ранение и чуть до смерти не истек кровью. Так же я не защитила его на Бойне. Финник возобновил работу его сердца. Я не осталась с ним, а позднее недостаточно старалась снова его найти. Я позволила схватить его. Я позволила пытать и охморить его. Если бы я была другой, может быть было бы гораздо сложнее заставить его меня ненавидеть. Может быть, это было бы невозможно. Но я не другая. Охмор дал ему возможность увидеть меня в том свете, в котором ему стоило видеть меня с самого начала. Но он был ослеплен чем-то, чего я никогда не понимала. Он. Я не уверена, почему я так редко использую его имя. Пит. Вот. Может мне не нужно использовать его имя в своих мыслях, потому что он единственный он который важен для меня. Единственный человек, который на самом деле для меня важен. Моя мать и Гейл вне моего поля зрения, и по большей части, вне моих мыслей. Хеймитч здесь, но я никогда не беспокоилась о нем. Пит единственный человек, который может…что? Чья жизнь может стать лучше, если в ней буду я? Возможно. Но не из-за меня, а из-за чувств, которые он может по-прежнему ко мне испытывать. Я знаю что, то, как он заботился обо мне, никогда не было из-за меня. Как же так? У нас нет ничего общего, и все что я постоянно делала, это приносила ему боль. По какой-то причине, ему понравился мой голос и считал, что я была красивым ребенком. Потом он привык любить меня и, в конце концов, по-настоящему полюбил, потому что я заботилась о нем на Играх. Вот и все. Он помнил маленькую девочку, у которой была довольно легкая жизнь. Девочку с двумя родителями и маленькой сестрой дома. Он совсем пропал и не мог забыть обо мне, хотя в его же интересах было сдаться и никогда не иметь со мной никаких дел. Девочка, которая много лет назад привлекла его внимание, давно исчезла. Я не понимаю как он все еще хотел быть со мной после того как мы узнали друг друга поближе. Даже после того как во время дороги домой с Игр я, по сути, сказала что не желаю иметь с ним ничего общего. Любой нормальный человек возненавидел бы меня, ну или, по крайней мере, попытался двигаться дальше. Но почему Пит не стал? Я никогда не понимала его, но я никогда по-настоящему и не пыталась. Зачем, если мне ничего не нужно делать, чтобы получить его любовь. Если она всегда здесь, постоянная и надежная…до охмора. Это не имеет никакого смысла. Как он мог любить так безоговорочно? Как он мог быть настолько всепрощающим? … имеет ли это значение? Я не могу позволить себе думать о нем, не в то время, когда у меня по-прежнему возникают трудности с тем, чтобы вставать с кровати каждое утро. Ранее сегодня, я первый раз после возвращения домой мельком увидела свое отражение в зеркале. Я не знаю, что случилось с моим лицом. Оно худое и бледное, но правда, не настолько бледное, как его, и оно выглядит пустым. Не знаю, какое еще можно подобрать слово. Мне не нравится, как я выгляжу. Я вспоминаю, как после Игр отчаянно наблюдала за работой докторов над Питом. Люди в планолете сторонились меня, и, когда я уловила свое отражение и увидела, что выгляжу сумасшедшей и дикой, я поняла их осторожность. Мое лицо сейчас не настолько нервное, но вполне похоже на то. Другое, но по-прежнему вызывающее содрогание. Я потрогала волосы и посмотрела вниз на свою чистую одежду. Пока снова не станешь чистой, не понимаешь, насколько неприятно быть грязной. Я попытаюсь остаться в таком состоянии. Не то что бы у меня были занятия помимо этого. У меня полно времени на душ. Целый день, если точно. Я знаю, что я слишком много думаю, но мне все равно больше нечего делать. Чем еще заняться, когда ты одинока и у тебя так много воспоминаний? Целая жизнь, втиснутая в несколько коротких лет. Сейчас Пит вернулся, но он всего лишь очередной пункт для размышлений. Он не появляется в моих мыслях так регулярно, как Прим или другие люди, которых я потеряла, но он здесь. Я начинаю возвращаться к жизни. Я делаю как сказал доктор Аврелий, просто механически выполняю повседневные дела. Иногда они обретают смысл. Пит приходит каждый день на завтрак, но мы почти не разговариваем. Он приносит хлеб, я благодарю его. Иногда я замечаю, что пялюсь на него через стол пока он ест, и не могу отвести взгляд. Я продолжаю спрашивать себя, почему он вообще здесь. И отвечаю что, потому что, как и мне и Хеймитчу ему больше некуда идти. Но какая-то часть меня знает, что дело не только в этом. Тяжело признавать что он здесь ради меня. Я по-прежнему забочусь о нем и не хочу разочаровывать, но знаю, что разочарую. Это то, что я обычно делаю. Я достаточно восстановилась, чтобы ходить на охоту не боясь того, что меня привезут обратно в телеге. Я перестала бояться, что в воздухе магическим образом материализуется Гейл, стоит мне открыть глаза. Я отдаю дичь Сэй, и она готовит ее для нас. Пита и меня. Нас. Я больше не запираюсь в шкафу. Я нашла другое место, где я люблю прятаться. Это кажется немного странным, променять замкнутость шкафа на полную свободу моего нового места: крыши. Но мне это нравится. Первый день, когда я сюда пришла, был более или менее похож на все остальные. Я чувствовала себя запертой в доме, но мне не хотелось компании, поэтому я не пошла к Питу или Хеймитчу. Я слишком устала, чтобы идти в город или лес. Я в своей комнате на грани истерики. В комнате было душно, и я открыла окно. Успокаивающий ветерок ворвался в комнату, и я почувствовала, что снова могу дышать. Я высунула голову и глубоко вдохнула, а потом посмотрела вниз, на крышу под моим окном. Она сначала идет под уклоном, а ниже, до самого края, ровная. Тут множество комнат. Я засунула голову обратно, затем выставила сначала одну ногу, а потом и другую. Оконная рама оцарапала шрамы внизу спины так сильно, что я вскрикнула от боли. Надо быть более аккуратной, когда полезу обратно. Я медленно прошла по уклону и добралась до плоской части крыши. Я стояла здесь, оглядываясь вокруг. Я могла видеть все остальные дома в Деревне Победителей, деревья, небольшие газоны между участками. Это было так красиво, что я села и решила остаться тут на некоторое время. Не знаю, как долго я просидела там, на солнце и ветре, пока не услышала, как он зовет меня. — Что ты делаешь? Я продвинулась ближе к краю крыши и посмотрела вниз на него. — Ничего, — ответила я, а потом заметила, как он поднимает руки. — А что ты делаешь? — Готовлюсь тебя поймать, — отвечает он. — Я не упаду. — Я знаю, что ты не упадешь. Я внимательно посмотрела на него и поспешно отодвинулась от края крыши, так что теперь ему нужно отойти дальше от дома, чтобы увидеть меня. Не могу осуждать его за то, что он думает, что я могу спрыгнуть, но он не прав. Если бы я хотела, то уже бы спрыгнула. И в любом случае, это глупо, тут слишком низко и, вероятнее всего, я осталась бы живая и парализованная. — Китнисс! — он не кричит, а просто снова зовет меня. — Оставь меня, — я закрываю глаза и поворачиваю лицо к солнцу. Сейчас оно светит не слишком ярко, но я вижу красный свет через веки. — Я не могу. Я снова смотрю вниз, Пит отошел достаточно далеко от дома, чтобы снова увидеть меня. — Тебе не нужно беспокоиться обо мне, хорошо? Если ты так переживаешь, просто поднимайся сюда. Он в смятении смотрел на меня. Мне интересно, о чем он думает. Но затем он кивнул и направился в дом, снова исчезая из моего поля зрения. Я терпеливо ждала, размышляя о том, зачем я пригласила его присоединиться. Это должно было быть специальное место, чтобы побыть одной. Я не задумывалась об этом до того как слова сами вырвались изо рта. Не уверена, что действительно хочу его тут видеть, но сейчас уже слишком поздно отправлять его обратно. Я увидела его в окне. Он аккуратно высунул здоровую ногу, выбираясь из оконной рамы. Питу было тяжело идти по скату крыши из-за его ноги. Я встала, раздумывая, смогу ли я его поймать в случае чего, но он благополучно преодолел спуск и мы вдвоем сели. — Совершенно безопасно, — сказала я, неопределенно взмахнув рукой. Пит не ответил, он только смотрел на меня. – Что? — спросила я, поскольку начала чувствовать себя некомфортно под его взглядом. Я солгу, если скажу, что не смущаюсь в его присутствии. Он никогда раньше так не смотрел на меня. — Я беспокоюсь о тебе, — сказал он мягко. Я была удивлена не меньше его, когда я положила свою ладонь поверх его, лежащей на колене, руки. Я пристально посмотрела на Пита и сказала, — Не надо. — Я не собираюсь совершать глупости … по крайней мере, больше нет. Он слегка улыбнулся, — Ничего не могу поделать, — он посмотрел через край крыши, — Я беспокоюсь, Китнисс. Всякий раз когда мы не вместе, я думаю о тебе и представляю, что ты можешь делать. Кажется, что это признание дается ему нелегко, но я не понимаю почему. Мы по-прежнему проводим большую часть времени раздельно. Пит приходит только на завтрак, вместе с Сэй, и все остальное время я провожу в одиночестве, могу предположить, что он тоже. Я решила рассказать ему о своей идее и о большой коробке пергамента, которая прибыла вчера из Капитолия. — У меня есть идея, на основе семейной книги о растениях, — сказала я, и Пит внимательно посмотрел, ожидая продолжения, — Я подумала, что мы можем отдать должное всему, что нам следует помнить … всем людям, которых мы больше не увидим. Если хочешь помочь, я подумала, что ты мог бы нарисовать портреты людей, чьих фотографий у нас не сохранилось. Когда он взял мои руки в свои большие и теплые ладони, я поняла, что мои глаза наполнились слезами, и голос начал дрожать. Я облизала свои сухие губы, и слезы начали литься из глаз. — Я с радостью поработаю над этим с тобой, — сказал он мягко и с улыбкой, — Это замечательная идея. Я кивнула и тяжело сглотнула, вынимая свои ладони из его, чтобы вытереть слезы. Я плотно сжала губы и отвернулась от Пита. Я хотела, чтобы он обнял меня, но он этого не сделал.