Хранитель

— Граф. — Воришка. Привычное приветствие. Ритуальное. Сакральное. Нерушимое. Насмешливый наклон головы, ехидный прищур папоротниковых глаз, ухмылка, полная не то сожаления, не то презрения. Легкий кивок головы, едва уловимое движение пальцев на рукояти старинного меча, так и не извлеченного из ножен. Едва заметно вздымающаяся от дыхания грудь, напротив которой застыло в ледяном спокойствии идеально отточенное лезвие скьявоны. И спокойное понимание того, что сегодня оно не обагрится кровью. Гонфалоньер Святой Церкви холодно смотрит в ответ льдистыми глазами. Хладное равнодушие покрывает черты бледного лица — оно кажется искусно выполненной карнавальной маской. Пустое. Лишенное эмоций. Бесстрастное. Почти неживое. И человек, скрытый за обликом безжалостного орудия в руках самого Вершителя, сам, кажется, вновь превращается в изящную мраморную статую. Рука, держащая скьявону на весу, не дрожит. Лишь легкий бриз холодными пальцами перебирает короткие, черные, будто вороновы крылья, волосы. — Все еще веруешь в своего Вершителя, граф? — Все еще преклоняетесь пред Забытым, капитан? Скьявона размеренно, неохотно возвращается в ножны. Ритуал выполнен. Так нужно. Так правильно. Они все еще здесь. Все еще живы. И Кастиил Гуэрро непринужденно оправляет жесткий воротник своего плаща, возвращая насмешливому капитану корсаров холодный взгляд, от которого застывает кровь даже у Отца Святой Церкви. Но капитан — не он. Дин Винчестер отвешивает графу насмешливый поклон и думает, как чертовски хорошо Вершитель выбирает себе оружие. Даже сам Забытый не может похвастаться такой преданностью своих последователей, такой слепой жертвенностью и виктимностью. — Снова ошибаешься, граф, — капитан смеется, и смех этот стремительно проносится над палубой и рассеивается над синей гладью воды. — Я верен лишь морскому дьяволу и его дочерям. Уголок жестко сжатых губ дергается. Будто гонфалоньер изо всех сил сдерживает улыбку, и Дин Винчестер победно хмыкает, в очередной раз убеждаясь, что даже у совершенного оружия Вершителя есть изъяны. — Даже не спросишь, зачем я здесь? — Кастиил смотрит прямо. Кажется, заглядывает в самую душу, видит все потайные дверцы и запертые сундуки, в которых запрятаны грехи. И Дину хочется, жаждется исповедаться перед ним. В льдистых глазах отражается насмешливое понимание, и гонфалоньер — да будь не ладен этот гонфалоньер! — ему это позволит, стоит капитану лишь попросить. Но он не унизится перед ним, не встанет на колени и не попросит замолить свои собственные грехи. Их слишком много даже для всепрощающего Вершителя. — Не спрошу, так как уже знаю ответ, — произносит Дин Винчестер, подходя к графу почти вплотную. Кастиил не моргает — с отстраненным ожиданием смотрит в ответ. — Тебе отказали все корабли. Ни один капитан на службе у Альбы не решится на погибельное путешествие ради призрачного шанса прикоснуться к несуществующей святыне. — Книга Душ существует, — капитану чудится, что в глубоком бархатном баритоне слышится раздражение. Но это ведь только кажется, верно? — Ну, разумеется, — отвечает Дин, в примиряющем жесте поднимая руки. — Я ведь сказал, что шанс есть, — по его губам блуждает торжествующая усмешка. — Но он ничтожен. — Я могу найти ее самостоятельно, — ровным голосом констатирует граф, и Дин снова смеется. — Тогда ты не пришел бы ко мне. — Вы слишком много мните о себе, капитан. И правда, с чего бы корсару считать, что граф Кастиил Гуэрро — едва ли не самый богатый и надменный человек, которого он знает, — не сможет со всеми его неисчислимыми полезными связями найти себе сопровождение. Но Дин не сомневается — граф пришел к нему, а, значит, корсар ему нужен не только потому, что у него есть на чем переплыть черные воды Неспящего Моря. Ему нужно кое-что большее. — А ты слишком горд, чтобы принять очевидное. Два боевых командира, стоящих за спиной графа, молча переглядываются, но хранят смиренное молчание, так как им не позволено говорить. Однако Кастиил замечает их сомнение и поднимает руку, призывая к спокойствию. Они не смеют сомневаться в нем, как и в велении Отца Святой Церкви. Мужчины покорно клонят головы, стыдливо отводя взгляды, — не им осуждать гонфалоньера за несвойственную ему покладистость. Любому, кто посмел бы бросить подобные слова в лицо жестокому графу, пришлось бы проститься с головой. Любому, но не стоящему в опасной близости корсару. И Дин понимает — дело предстоит серьезное. В синих глазах отражается подтверждение его мыслям. Кастиил смотрит прямо, жестко и чуть насмешливо — так глядят в церкви на грешников, что пытаются отрицать свою связь с Вершителем. — Возможно, вы правы, капитан, — граф изящным движением, что выдает в нем истинного аристократа, складывает руки на груди. — Я слишком горд, ну, а вы не слишком умны, раз дерзите вооруженному главнокомандующему армией церкви в присутствии его солдат. Корсар хмурится и невольно отступает на шаг назад, понимая, что все же несколько перешагнул черту дозволенного. Рука его сама тянется к рукояти меча, но останавливает его голос Кастиила, в котором отчетливо слышатся ноты укоризны: — Не стоит возвращаться к тому, с чего мы начинали, Дин. И Винчестер замирает, ошеломленно моргая. Очень не часто граф опускался до того, чтобы назвать кого-либо по имени, а уж тем более нахального и ненавистного капитана. Дин прекрасно знает, что Гуэрро легче пригрозить ему смертью, нежели просто поговорить. «Уж лучше пусть тебя боятся, нежели любят, — сказал ему граф однажды, очищая лезвие скьявоны от крови. — Любят люди по собственной воле, и эта воля может им изменить. А вот боятся — по твоей. Страх и ненависть удобно контролировать, верно, воришка?» Чертов гордец… — Так тебе нужен корабль? — корсар через усилие возвращает себе иллюзию былого настроя и хмыкает. — Или ты предпочитаешь добираться до своей книги вплавь? — Ваши шутки очаровательны, капитан, — Кастиил легким движением головы приказывает своим людям сойти на берег. Мгновение мужчины сомневаются, стоит ли оставлять гонфалоньера наедине с морским разбойником, но, видя, что граф спокойно направляется в сторону кормы, покорно следуют его повелению. Дин лишь качает головой — он презирает столь слепую преданность. Кажется, что люди даже дышать не смеют без разрешения высокомерного аристократа. — Как и твое высокомерие, граф. Синие глаза смотрят почти устало — Гуэрро явно наскучивает этот бесконечный обмен колкостями. Кастиил опирается локтями о фальшборт и устремляет взгляд на туманный горизонт. На его бесстрастное лицо ложится тень задумчивости. В этот момент кажется, будто он светится изнутри, будто Вершитель и впрямь вложил в него свою волю. Но Дин знает. Дин, черт подери, знает, что представляет из себя этот человек на самом деле. Он далеко не святой. Совсем не тот, кого в нем видят его подчиненные. Жестокий. Хладнокровный. Исполненный фанатизма пред своим немилосердным богом, что скрыт за иллюзией добродетели и справедливости, — Кастиил Гуэрро пройдет по гробам, если того потребуют обстоятельства. И именно это Дину Винчестеру в нем нравится. Целеустремленность и уверенность, сила и стойкость, неустрашимость. И глаза, в омуте которых Вершитель разводил краски для того, чтобы окрасить небеса. — Церкви нужна Книга, — произносит Кастиил, по-прежнему не глядя в сторону непривычно молчаливого корсара, а после добавляет так, что слышит его лишь стоящий рядом Винчестер да сам Вершитель: — Мне нужна. Дин кладет тяжелую ладонь на его обманчиво тонкое плечо, затянутое в черную плотную ткань плаща. Он уже знает, что ответит и чего этот ответ будет ему стоить. Он никогда не мог отказать своему гонфалоньеру — верному и единственному врагу, что стал ему дороже самого преданного друга. Корсар клялся в верности Альбе и покорно исполнял свой долг, пытаясь не сопротивляться воле Святой Церкви, что на самом деле правила страной за спиной нынешнего кронпринца. Но Дин готов отдать свою преданность одному единственному человеку, что не приемлет преклонения. Тому, кто не верит в дружбу, предпочитая ей страх и ненависть окружающих. Тому, кто не нуждается в любви. — Все, что пожелаешь, Кас, — он усмехается, видя вспыхнувшее в льдистых глазах недовольство. Граф немедля сбрасывает его руку, и Дин лишь покорно клонит голову в должном почтении. Его голос скатывается почти до шепота, почти сливается с шорохами воды и ветра, с криками чаек высоко в небе, с ровным биением холодного сердца гонфалоньера. — Все, что пожелаешь. Он отдаст ему самого себя против его воли, обрушит на него лавину своих чувств и однажды заставит жестокого гонфалоньера отвергнуть ложного бога и найти его в нем, — в Дине Винчестере — так же, как он сам нашел свою веру в Кастииле Гуэрро.