Хранитель

Он просыпается в полнейшей темноте. Вокруг нет ничего. Рука проходит сквозь полнейшую пустоту, нет даже поверхности, на которой лежит его тело, да и самого тела тоже нет. Есть лишь сознание, окруженное хаосом. Он, когда-то, кажется, бывший человеком, делает свой первый шаг сквозь окружающую его непроглядную ночь. Ничего не видно, но есть ощущение, будто он действительно движется. Еще одно движение. Еще шаг. Второй. Третий. Четвертый… И так до бесконечности. Полет в пустоте, бег в неизвестности. Зачем он здесь? Что он такое? И есть ли отсюда выход? Он не может вспомнить своего имени. Тщетно роется его сознание в глубине искривленной памяти — там нет ничего, что имело бы значение в нынешнем мире хаоса. Возможно, где-то там, за его пределами, воспоминания о том, кем он был когда-то, и принесли бы пользу. Но не здесь. Пустоте не важно его имя. Не важно тело. Не важна память. Он забыт и покинут всем далеким миром. В его распоряжении вечность. И в тот момент, когда он сдается на милость мраку, впереди брезжит слабый свет. Будто залетевший в темную комнату ночной светлячок. Такой крохотный, слабый и испуганный. Почему-то его блеск имеет легкий налет синевы. — Кас… Синее зарево становится ярче, ближе. Оно растет и множится, будто разрастающийся в жаркий полдень благословенный дождь. Он тянется к нему всей своей неясной сущностью, впитывает приятный теплый свет, вдыхает свежий запах вербены, и видит прекрасного черного ворона, что, расправив угольные острые крылья, парит в пустоте. Взор его звездных синих глаз влечет за собой, и Дин Винчестер в яростном порыве бросается вперед, вспоминая себя и все то, что привело его в этот мрак. — Кастиил! «Верно, Дин, — знакомый голос звучит внутри его головы. Ворон взмахивает крыльями и взмывает выше, распространяя свой свет во тьме. — Следуй за мной. Я проведу тебя сквозь мрак». Человек в волнении раздвигает руками полосы тьмы, не сводя восторженного и встревоженного одновременно взгляда с величественной птицы, прокладывающей ему дорогу. — Где мы? «Это темница Забытого во Мраке Бога, — отвечает ему Кастиил, щелкая клювом и настороженно оглядываясь по сторонам. — Здесь же хранится и Книга. Тебе позволят забрать ее, как только мы исполним то, зачем меня сюда послали». — Так и знал, что есть подвох. «Жизнь полна сюрпризов, воришка», — Дин слышит в голосе легкую насмешку. — Эй, я же просил меня так не называть. «Я очень редко прислушиваюсь к чьим-то просьбам, ты же знаешь». Мужчина тихо смеется, и свет становится ярче. Кастиил греет его своим присутствием. Ворон, почувствовав его состояние, спускается ниже и летит почти над самой головой своего человека. Дин ощущает потоки ветра, что вырываются из-под его крыльев при очередном взмахе. — Тебе не больно? Птица нервно щелкает клювом. «Уже нет». — Я этого не хотел. «Знаю, — голос полон тепла и участия, и встревоженное сердце Дина Винчестера успокаивается. — Это не твоя вина. Ты сделал верный выбор. Ни твой брат, ни Бенджамин не справились бы с задачей проводника, - предвидя его следующий вопрос, Кастиил спешно добавляет: — Они оба целы. Об этом не беспокойся. Хранители не тронут их. Слух, зрение и голос — символы того, что потерял Забытый, погрузившись в сон. Мы прошли через это испытание. Все утерянное вернется, как только мы завершим то, зачем пришли». — Откуда ты это знаешь? — человек щурится. Впереди виднеется что-то вполне материальное. И Кастиил взмывает выше, позволяя свету распространиться дальше. «К этому меня готовили, Дин». Мужчина вытягивает вперед руку — ладонь касается шероховатой поверхности двери. Она окована проржавевшими цепями и усеяна полустертыми символами на непонятном Дину языке. Ведомый интуицией человек аккуратно касается старых звеньев, и они рассыпаются прахом у его ног. Винчестер морщится, стряхивая пыль с пальцев. Он ведет ладонью по древним чернилам, и буквы, начертанные чьей-то могущественной рукой, легко стираются. Щелкает старый замок. Ворон с тихим шелестом черных перьев мягко опускается на плечо Дину, и человек боязливо толкает дверь, щурясь от яркого огня факелов, что освещают широкий зал. Кастиил, повернув голову, щиплет его за ухо острым клювом в попытке ободрить и первым влетает в дверь, на лету оборачиваясь человеком. Перья втягиваются, крылья становятся руками, распрямляется спина. Превращение проходит без душераздирающих криков, без крови и без мук. Дин, увидев знакомый до боли силуэт, бросается вперед и заключает тихо смеющегося графа в крепкие объятия, жадно втягивая запах вербены, которым окружен его возлюбленный. Сильные руки обвивают его плечи в ответ, теплое дыхание касается шеи. Дин целует его. Жадно, долго, захлебываясь в эмоциях, и гонфалоньер отвечает ему почти с такой же горячностью. Дин жаждет раствориться в нем и не отпускать от себя до скончания времен. Он так страшился того, что больше никогда не увидит возлюбленного человека, что чертов остров отобрал Кастиила и он навсегда останется одинок, что теперь просто не может выпустить своего Хранителя из объятий. — Я не хочу тебя терять, — шепчет он в поцелуй, чувствуя горечь собственных слез. Вместо ответа граф мягко отрывается от него и, прикрыв глаза, касается его лба губами, подобно матери, успокаивающей своего ребенка. — Нужно завершить дело, — тихо говорит он и, мягко стиснув ладонь Дина, ведет его в центр зала, где на постаменте возвышается круглый мраморный алтарь. И на жертвеннике сверкает мягким первозданным пламенем раскрытая на последней странице благословенная Книга Душ. На полупрозрачной, сотканной из нитей человеческих душ бумаге вязью золотых букв начертаны имена тех, кого привлекло в свой мрак запертое здесь древнее божество. Об этих людях никто уже не помнит, все следы их существования, все следы, оставленные ими на земле, стерты. На двух пьедесталах лежат, сложив руки на груди, погруженные в сон Сэмюэль и Бенджамин. На их лицах — маски безмятежности. — Ты же сказал, что их не тронут, — в ужасе шепчет Дин, замерев напротив алтаря, поверх которого небрежно брошен изящный стилет. — Что мы должны с ними сделать? Убить? Кастиил поджимает губы, отводя взор от Книги. — Ты знал об этом?! — Винчестер вцепляется в ворот его камзола и гневно встряхивает. Его глаза сверкают яростью и болью от предательства. — Знал и не сказал мне?! Нам?! — Я не знал, — спокойно отвечает ему граф. — Сам обряд всегда оставался для всех тайной. Я знал только то, как пройти сюда, но не то, какой выбор предстоит тому, кто доберется до… алтаря. — И что теперь? — в отчаянии Дин отталкивает от себя графа и хватается за голову. — Я должен выбрать, кого мне убить? Брата или друга? Ради того, чтобы ты мог забрать отсюда эту проклятую книженцию? Серьезно, Кас?! Кастиил осторожно кладет руку на его плечо, но мужчина тут же дергается в сторону, будто от чумы, и гонфалоньер чувствует, как обрывается его сердце. Ему больше нет веры. Даже если сам Вершитель спустится со своего заоблачного трона и вступится за него перед разочаровавшимся Дином Винчестером, то это ничего не изменит. Если бы граф действительно знал, что ждет их по ту сторону… Он никогда бы не взял Дина с собой. Он никогда бы не вынудил его заново перенести все те испытания, выпавшие на их долю. Он сам бы с большой радостью затерялся в этих руинах, если бы это могло предотвратить сей страшный выбор. — Я не стану этого делать, — горько сглотнув, сипит человек, отступая от жертвенника. — Никогда. — Дин… Граф не успевает его остановить: мужчина в яростном порыве вскидывает голову вверх и кричит во всю мощь своих легких, бросая вызов самим законам мироздания: — Я не стану никого убивать! Вы меня не заставите! Кастиил бросается вперед, обращаясь в птицу за долю секунды. Он стремительно заслоняет человека своим телом от вспыхнувшей где-то в недрах небес молнии. Мощный разряд сотрясает его, погружая в пучину агонии, и ворон хрипло каркает, будто насмерть подстреленный отравленной стрелой. Жалкий обрывок крика застревает в птичьем горле, когда сильные руки Дина ловят его в падении и прижимают к дрожащей груди. — Кас, ну зачем же… Знакомые завихрения тьмы окружают их, оттесняя к жертвеннику. Стилет, до того мирно ожидающий своего часа, взмывает в воздух, и его идеальное острие оказывается нацелено человеку прямиком в лоб. Вокруг рукояти в изящном захвате смыкаются длинные белые пальцы банши. Алые глаза горят бешенством. «Один умрет, — бьются знакомые слова где-то в подкорке сознания. Птица на руках Дина судорожно дергается, пытаясь клюнуть подбирающуюся к его человеку властную черноту. — Один станет тьмой. Один станет гласом немых, — Кастиил щерит подпаленные перья и грозно расправляет дрожащие крылья, взмахами отгоняя вихри хаоса. — Остальных испьет до дна темный властелин памяти». — Кас, что будет, если я откажусь? — спрашивает Винчестер, пытаясь отстраниться от направленного на него лезвия. Ворон чувствует, как в страхе колотится его сильное сердце. Он должен защитить Дина. Он должен защитить их всех. Ведь для этого он существует, не правда ли? «Вас всех убьют». Это явно не тот ответ, который так жаждет услышать мужчина. Его руки плотнее смыкаются на теплых жестких перьях. Если бы Кастиил мог, он бы обнял своего человека в самый последний раз. — Кас? «Прости меня, воришка…» Рывок. И черное прекрасное крыло обращается в руку. Рывок. И пальцы смыкаются поверх хладной ладони разъяренной банши. Рывок. И Забытый во Мраке сотрясается в гневе оттого, что очередной Хранитель пришел на стражу его извечной темницы. Проводником был не Кастиил. Проводником был Дин — светлый, отважный, храбрый воин, моряк, который не побоялся направить свое судно туда, откуда живыми не возвращаются. Человек, которого всем сердцем полюбил гонфалоньер. Не доведя до конца свое обращение, граф, зажмурившись, вонзает стилет в свою грудь. Зачарованный металл впитывает его жизнь. Тепло дарованной Вершителем души покидает тело. Все вокруг соткано из боли. Обжигающей, ледяной, зверской агонии. Кастиил в последний раз смотрит мертвеющими глазами в испуганные глаза своего капитана, в последний раз размыкает окровавленные губы в догорающем «люблю», в последний раз касается белой, будто мрамор жертвенника, рукой его обесцвеченного лица. Кровь каплет на алтарь. С рождением нового Хранителя крепнут новые замки и цепи, яркими алыми линиями расцветают на полу древние символы, запечатывающие зло в недрах хаоса. Когда гаснет звездная синь глаз и рождается алое зарево смерти, на сверкающей странице Книги Душ появляется новое имя.

***

Дин просыпается, рывком подрываясь на мокрых простынях и хватая пересохшими губами раскаленный воздух. Его колотит от ужаса, трясет крупной собачьей дрожью. Кажется, что даже душа вот-вот выбросится из его тела, не сумев удержаться в непослушной груди. Он вновь и вновь как наяву видит расползающиеся кровавые трещины, застланные алыми всплесками пламени прекрасные синие глаза, черные, объятые вихрями пыли великолепные крылья, свежий аромат лимонника и вербены. И губы. Губы, шепчущие надрывное, тихое, болезненное, но такое значимое «люблю». Он помнит обрывки. Никогда еще этот сон не задерживался в его памяти, никогда он не мог вспомнить имени незнакомца, никогда не мог представить его лица. Но что-то болезненно тянет у самого сердца, и Дину кажется, что все эти сны, повторяющиеся из ночи в ночь, не могут быть простыми кошмарами. Слишком ярко. Слишком больно. Будто с каждой смертью загадочного мужчины вместе с ним гибнет и часть души самого Дина. Каждый раз он пытается предотвратить беду — тянет руки, чтобы остановить стилет, коснуться бледных рук, заставить самоубийцу передумать. И каждый раз бессильно наблюдает, как гибнет в муках то, что ему дороже всего. Гибнет его вера, гибнет смысл его жизни. Но утром нет ничего, кроме страха и огромного, всеобъемлющего чувства безвозвратной потери. Дин спускает ноги с постели. Сквозняк касается его стоп, и мужчина морщится, невольно поджимая пальцы. Камин давно погас, и комната успела за ночь выстыть. С губ срывается облачко пара, когда Винчестер ворошит едва тлеющие угли кочергой. Умывшись студеной водой, что оставила у двери служанка, Винчестер чувствует себя гораздо лучше. Липкие остатки кошмара уходят вместе с утренней сонливостью. За окном пожухлая трава покрыта тонким налетом инея. Зима постепенно подкрадывается все ближе к Альбе, и у воды, рядом с морем, холод чувствуется гораздо острее. Дин шмыгает носом, натягивает парадные одежды, цепляет на пояс короткие ножны, в которых горделиво поблескивает позолоченная рукоять адмиральского кортика, и спешит покинуть свое крохотное поместье, на ходу перехватив у смущенной кухарки спелое яблоко. Этим утром его судно, носящее великолепное имя «Хранитель», должно покинуть порт и отправиться в долгое патрулирование морских вод Альбы. Кронпринц очень обеспокоен тем, что на торговые суда не столь давно приноровились нападать морские разбойники, мнящие себя грозой всех близлежащих вод. «Хранитель» должен выследить их и лишить малейшего шанса в будущем продолжить преступную деятельность. Именно так объяснил суть задания адмиралу Винчестеру надменный и высокомерный гонфалоньер Святой Церкви Уриил. До пирса рукой подать, поэтому капитан не спеша шагает по широкой улице, оглядывая изукрашенные искусными барельефами величественные здания Адмиралтейства и Главного Морского Порта Альбы. Они значительно возвышаются над основной частью здешних построек — складов, многочисленных торговых лавок, жилых и заброшенных домов, таверн и небольших трактиров, в которых любят проводить свободное время моряки. Дин усмехается — в конце улицы незаметно притаился публичный дом. Окна в нем занавешены тяжелыми бархатными портьерами, подоконники покрыты благоухающими цветами, сейчас слегка подмерзшими на морозе. Над дверью повешена вывеска, на которой довольно искусно прорисована изящная белая лилия. Будь у него время, он бы непременно заглянул в двери этого заведения и поближе познакомился с его обитателями. Но адмирал направляется прямиком туда, где над водой виднеются величественные тела многочисленных судов. На грот-мачте «Хранителя» уже поднят черный флаг Альбы, в центре которого белеет идеальный пятилистник. Команда, завидев своего капитана, встречает его дружным эхом голосов и шутливыми перебранками. Боцман небрежно отдает ему честь, и Дин хлопает друга по сильному плечу. Бенджамин Лаффит хрустит кулаками и принимается раздавать первые команды, веля готовить судно к отплытию. Сэмюэль Винчестер лишь приветственно кивает брату, не отрываясь от своих излюбленных карт и трактатов о мореходстве. Дин знает, как мечтает Сэм открыть какую-нибудь новую страну или землю, поэтому не трогает его, лишь взлохмачивает длинные волосы юноши, вызывая у того бурю негодования. Он жадно втягивает соленый морской воздух, чувствуя, как расправляются за его спиной сильные крылья свободы. Дин снова выходит в море — туда, где нет стен и заборов, туда, где человек не вынужден скрываться за масками и фальшивыми улыбками. — Кэп, — Винчестер вопросительно смотрит на одного из матросов, что нерешительно переминается с ноги на ногу. — В чем дело, Николо? —Там… — моряк вздыхает и всплескивает руками. — Лучше сами посмотрите. Дин хмурится, кладя руку на эфес своего оружия, и следует за матросом, ожидая всего, чего угодно, но только не того, что на корме его «Хранителя» будет восседать старик, облаченный в черную сутану монаха. В его руках покоится лютня — старая, с облупившимися ребрами и слегка покореженным, будто пожеванным грифом. Из-под старческих пальцев льется какая-то незатейливая мелодия, а вокруг толпится почти вся команда «Хранителя», внимая музыке и хриплому, дребезжащему голосу. Завидев новопришедших, старик колко улыбается. Совершенно иная мелодия плывет по морозному воздуху. Взгляд Дина встречается с ярким охристым взором строгих ястребиных глаз, что совсем не похожи на глаза обыкновенного бродячего музыканта. Адмирал напрягается — так смотрят воины, умудренные жизнью, испытавшие удары судьбы, не раз видевшие смерть. Отчего-то Винчестер уверен, что этот человек оказался здесь вовсе не случайно. Уж слишком пристально глядит он в ответ, будто изучает, ищет что-то скрытое от глаз. Когда Дин уже готов задать ему вопрос, хриплый голос начинает петь.

Я постучусь в небесные врата. Я холоден и наг, измучен и забыт. В агонии дрожу, и ангелов чета Взирает на меня. Для них мой дух горит. Пусть смотрят вглубь. Вершат пусть правый суд. Я больше не боюсь: мне на душу свой знак Забытый в Мраке Бог поставит. Грудь Моя полна тобой, о Первобытный Мрак!

Дин невольно отступает на шаг назад, не сводя взгляда с поющего старца. Слова пробуждают где-то в недрах души не столь давно ушедшее чувство страха и потери. Картины из недавнего сна явственно встают перед глазами. Крылья, кровь, глаза, в которых плещется звездная синь, губы, руки… И имя. Оно бьется в подкорке сознания, стучит во все запертые двери, тщетно пытаясь вырваться на свободу. Дин жаждет вспомнить его. Имя ангела.

Дьявол-божество, стоит что за спиной, Подымлет ввысь крыла и скроет солнца луч, Он боль соединит с моей душой. К златым вратам он стаи сгонит туч. Не человек. Я им когда-то был, И отраженье глаз я помню в зеркалах. Что грешно, что свято навек забыл. Исчезнет все — лишь грянет вечность на часах.

Не человек. Голова кружится. Винчестер дрожащими руками сдавливает пульсирующие виски, чувствуя, как что-то, не имеющее названия, пытается прорваться сквозь возведенный в его мыслях заслон. Не он поставил эту стену. Чья-то когтистая, ледяная рука превратила его память в занесенные пылью руины. Дин не помнит ничего, что было до того проклятого дня, когда он проснулся от кошмара в своей постели, задыхаясь так, будто долго и стремительно убегал от погони. Прошлого будто не существует. Но ведь так не должно быть! Когда он — Дин Винчестер, сын изгнанника, вор и обманщик, — успел стать адмиралом королевского флота? Когда Сэм успел получить ученую степень в области географии? Когда Бенджамин обзавелся золотым обручальным кольцом? Целый кусок их жизни безжалостно выдернут из его памяти, вырезан, и неровные края обрывков больно давят на хрупкие стены его разума. Не человек. Кас. Кастиил. Граф с небесно-синими глазами, в которых помещался, кажется, весь мир. Прекрасный, гордый, великолепный, светлый, верный и преданный до одури. Он, похожий на ангела возмездия, идеально отточенный клинок — орудие в руках самого Вершителя. Он принадлежал Дину. Весь, целиком… вместе с душой. Как он мог его забыть?! Похоронить на задворках воспоминаний теплую кровь, что лилась по его рукам, когда он пытался в нелепой попытке спасения вынуть ужасное орудие из раны напротив сердца? Как он мог забыть хладные руки ведьмы-банши, что оттаскивала его от упавшего на жертвенник человека? Как он мог не помнить клубы тьмы, что окружили его единственную любовь, навечно лишив синие глаза их чарующего блеска?

Мерцание забуду, синь небес Да свет полночных звезд мне не вернуть. Как человек отныне я исчез, Теперь во тьме являюсь Бога упрекнуть За то, что позабыл своих детей. Своей широкой дланью имена их стер. И в мире нет существ, меня мертвей, — Забытый в Мраке Бог всех гонит на костер.

— Кас… — с надрывом выдыхает Дин, падая на колени. Он смотрит на барда и не чувствует, как по его лицу скатываются крупные, окрашенные чернильным налетом слезы. С треском рушится в его голове барьер, возведенный Хранителями.

Я постучусь в небесные врата. Могуч я и силен. От гибели сокрыт — Предвестник тьмы. И ангелов чета От страха предо мной в конвульсиях дрожит.

Брат Иларио последний раз проводит дрожащими пальцами по струнам. Стоящий перед ним на коленях мужчина, в сущности, всего лишь мальчишка. Влюбленный, глупый мальчишка, который волею судьбы сыграл огромную роль в истории. Монах поднимается с места, оставляя свой инструмент на аккуратно сложенных ящиках. Матросы почтительно и опасливо расступаются в стороны. Старик аккуратно опускается на одно колено перед Дином и, сжав пальцами его подбородок, вынуждает приподнять голову. — Забытого запирает в темнице не кровавый ритуал, — тихо произносит он, видя, что мужчина безраздельно внимает его словам. — Не древнее заклинание и не волшебное слово. Самый главный замок на его темницу вешает любовь, добровольная жертва со стороны любящего сердца, со стороны Хранителя. Книга Душ — лишь предлог, чтобы отправить очередного агнца на заклание. Дин моргает, ошеломленный словами монаха. Он вцепляется руками в его запястья, судорожно сжимает их, шарит глазами по усталому лицу напротив, ища ответы и не находя их. — Он жив? — хрипло вопрошает Винчестер, стискивая пальцами грубую ткань сутаны. — Ведь он жив. Он не мог умереть там, не мог… Ведь не мог же? Старик едва заметно прикрывает глаза, давая немой ответ. В папоротниковых глазах мужчины влажно поблескивают непролитые слезы. — Я могу?.. — Он ждет тебя, вор, — в дребезжащем голосе звучит разрешение. — И будет ждать столько, сколько потребуется. Хоть целую вечность. — Нет, — Дин спешно утирает слезы. На его губах застывает полубезумная улыбка, а руки дрожат в нетерпении прижать тонкое, гибкое тело к груди и никогда больше не выпускать. Капитан подрывается на ноги. — Я не заставлю его ждать так долго. Иларио де Гуэрро кивает, наблюдая, как пылкий возлюбленный его ученика принимается раздавать приказы. «Хранитель» готов немедленно покинуть порт, но прежде, чем он приступит к своей миссии по спасению торгового пути, капитан направит его к неизведанным землям, чтобы забрать то, что ему дороже жизни, дороже веры. Дороже самого Вершителя. Монах улыбается. В охристых глазах мельком вспыхивает алый огонек. — Да пребудет с вами благодать моя. Команда не замечает, как в одно мгновение облаченная в черную монашескую сутану фигура пропадает с кормы. Ветер врывается в паруса точно так же, как однажды любовь ворвалась в два одиноких сердца, навсегда соединив их прочной золотой нитью. Где-то на далеком, заросшем зеленью и покрытым белым ракушечным песком берегу в тихом одиночестве стоит человек, за чьей спиной трепещут величественные черные крылья. Кровавый свет в его очах меркнет. Их заливает звездная синь далеких небес.

Я жду, воришка…