Хранитель

Граф досадливо морщится, разглядывая свою истерзанную ладонь. Бледная алебастровая кожа испещрена рубиновыми ссадинами и царапинами, вокруг которых белоснежными кружевами лежит налет соли. На корабле не так много пресной чистой воды, чтобы безболезненно промыть раны, и гонфалоньер в силу привитого ему с детства благородства или же упрямства — Кастиил и сам не отрицает последнего — не собирается тратить драгоценные запасы на такую безделицу, как содранная кожа. Да и боль столь ничтожна, что она не стоит каких-либо переживаний. На его теле — под слоями плотных одежд, под тяжестью и защитой тяжелого плаща, под гнетом его обязательств и клятв — невероятное количество шрамов. Старых, уже давно загрубевших и безболезненных. Шрамы не болят, не несут мук и страданий. Лишь хранят воспоминания, и уже от них застарелые раны зудят, а иллюзия боли полыхает под кожей. Гуэрро сжимает руку в кулак, и чувствует, как сотня острейших игл прошивает его тонкую ладонь. Пальцы слегка подрагивают, но гонфалоньер сильнее своего тела, и потому легко обуздывает свою боль, и она, словно послушный пес, ласково трется о его кисть, обвивается вокруг запястья. Кастиилу нравится это ощущение. Он почти с благоговением вдавливает пальцы в разрывающуюся от боли плоть. Соль скрипит под ногтями, смешиваясь с вновь пошедшей кровью. И лишь в такие вот моменты граф ощущает себя поистине живым, а не погребенным в тишине и пыли церковной залы наравне с древними фолиантами да позолоченными изваяниями Отцов Церкви. В моменты, когда ему больно. Кровь мелкими рубиновыми гроздьями срывается с его ладони и каплет на все еще влажные после шторма просмоленные доски под ногами. Гроза уже давно минула, но солнце на горизонте так и не появилось, скрытое плотным облаком непроглядного тумана. Влажный воздух тяжелым гнетом оседает на плечах людей, мокрыми пальцами сжимает им грудь, заставляя судорожно и загнанно дышать. Почти нет ветра — паруса безжизненно обвисают на мачтах, лишь изредка колыхаемые слабыми дуновениями бриза. Это место явно находится не под властью Вершителя и его преданных муз-ангелов. Туман закрывает судно от всевидящих глаз бога, и оно плывет, совершенно беззащитное, навстречу неизведанности и року. Если эти темные воды приведут корабль к краю света, то граф ни капли не удивится, ибо столь далеко не заплывал еще ни один, даже самый смелый, искатель приключений. Туман не рассеивается вот уже несколько дней, и они плывут сквозь его молочные недра, почти меланхолично разрезая носом брига тяжелые воды Неспящего моря. Вот только… Кастиилу Гуэрро кажется, что они давно уже пересекли ту незримую черту, отделяющую морские воды от вод неизведанного океана. И ему нужно обсудить это с Сэмом, что занимает на корабле негласную должность картографа. Именно он помог им проложить путь сквозь морские просторы. Скрипит доска. — Что ты делаешь? — строго вопрошает Дин, скептически глядя сверху вниз на гонфалоньера. Кастиил с недоумением поднимает на него кристальный взор синих глаз. — О чем вы, капитан? — Не строй из себя идиота, граф, — почти рычит Винчестер, смеряя его осуждающим взглядом. — Что ты делаешь со своей рукой? — Ах, это… — аристократ резко разжимает побелевшие пальцы и с каким-то тупым онемением глядит на сведенную судорогой ладонь. — Не думаю, что это стоит твоего внимания, воришка, — он усмехается и поводит тонкими плечами, собираясь упрятать кровоточащую кисть в объятия своего плаща, но Дин гораздо быстрее — он перехватывает тонкое запястье и сжимает его с такой силой, что слышно как хрустят кости графа. — Что… — Я сам решаю, что достойно моего внимания, а что — нет, — хмуро бросает в ответ корсар, опускаясь на одно колено перед своим сидящим спутником. Синие глаза изумленно распахиваются, и гонфалоньер мгновенно порывается вскочить на ноги, но капитан бесцеремонно дергает его за локоть вниз и усаживает обратно на скамью. — Сядь! Глаза аристократа угрожающе сужаются. Дин видит, как сжимаются и белеют его губы, как трепещут тонкие крылья носа, как будто бы вмиг ужесточаются тонкие черты изящного лица от мастерски сдерживаемого гнева. И это так дьявольски соблазнительно, так божественно прекрасно, что капитан на какое-то мгновение готов сцеловать все это негодование с бледных губ. — Отпусти меня, — на выдохе произносит граф, но Дин лишь сильнее сжимает свою добычу и тянет на себя, сближая их лица и смешивая дыхания. — Никогда, — шепчет он и с почти садистским наслаждением чувствует, как вздрагивает сильное тело напротив. — Ты… — Эти руки должны держать меч и не дрожать от боли, — произносит Дин, пытаясь не выдать пробежавшего по всему телу возбуждения от желанной близости. — Они не будут дрожать, — хрипло отвечает Кастиил. — Могу за них поручиться, капитан. Чертов упрямец! Корсар нарочито громко хмыкает и кладет его руку ладонью вверх себе на колено. На удивление, граф не оказывает и доли сопротивления. Он меланхолично смотрит, как Дин отрывает от своей просторной рубахи относительно чистый лоскут. — Карлос! — босоногий матрос в расхристанном жилете и с повязкой на голове с готовностью оборачивается, слыша свое имя. — Тащи ром и воду. — Что ты задумал? — напрягается Кастиил, когда рядом с ним на скамью ставят два кувшина, и Дин с готовностью переливает часть янтарной жидкости из первого во второй, где булькает чистая вода. — Не думаю, что ты хочешь получить гангрену и лишиться руки, граф, — отвечает ему Винчестер и, не дожидаясь очередного колкого ответа, щедро плещет полученный раствор прямо на растерзанную плоть. Кастиил шумно выдыхает и почти незаметно морщится. Рука в захвате Дина против воли вздрагивает, когда корсар принимается смоченной тряпицей оттирать кровоподтеки и соль. Однако ничем больше граф не выказывает своей боли, и Винчестер поражается его выдержке. Он тщательно промывает ссадины и бережно, надеясь, что гонфалоньер не заметит, гладит тонкие пальцы. Они холодны, будто высечены изо льда. Аккуратные ногти, острые костяшки. И Дину отчего-то кажется, что обладатель таких рук обязан играть на рояле или, что более вероятно в данном случае, на церковном органе. — Капитан? «Черт, заметил…» Дин поднимает ни в чем не повинный взгляд на напряженного, будто струна, Кастиила и спокойно принимается обматывать его ладонь чистым куском ткани, на котором почти мгновенно проступает множество вишнево-алых пятнышек. — Что? — Ты закончил? — в хриплом голосе слышны тонкие ноты угрозы. — О да, — важно кивает ему корсар, с довольством сытого кота разглядывая свою работу. — Тебе завязать бантик? Кастиил закатывает глаза — и это столь же не свойственный надменному аристократу жест, как и тихий смешок, что срывается с бледных губ следом за ним. — Думаю, что не стоит, — граф мягко отнимает у него свою ладонь и собирается встать, как Дин упрямо тянет его вниз. — Что-то еще? — Покажи вторую руку, — требует капитан и, увидев раздосадованное лицо своего визави, мягко добавляет: — Пожалуйста, Кас. Граф, явно позабавленный таким вот сокращением своего вычурного имени, все же протягивает ему левую руку. На ладони гораздо меньше царапин, нежели Дин ожидает увидеть, но он все равно с готовностью хватается за свой шанс и принимается с удвоенным рвением за работу. Кастиил лишь изредка морщится, но по-прежнему не произносит ни слова. — Уже три дня, — тихо говорит Дин, выжимая тряпицу с кровью и вновь окуная ее в кувшин. Граф приподнимает брови и терпеливо ждет дальнейших слов. Капитан вновь касается его руки, и Кастиил должен признать, что его внезапная забота приятна и довольно своевременна. Все-таки не стоит столь бездумно рисковать своими руками, они ему еще явно пригодятся. — Три дня мы блуждаем в этом тумане, — сильная ладонь сжимает его пальцы, и граф невольно подается ближе. Дин поднимает на него свои ясные, чистые зеленые глаза, в которых плещется что-то, что Гуэрро, к своему немалому удивлению, не может разгадать. — Если твой Вершитель слышит тебя, граф, то молись ему громче. Пусть укажет путь. Взгляд церковника едва заметно смягчается, и это уже что-то, думает Дин, завороженно глядя, как Кастиил облизывает потрескавшиеся губы, прежде чем заговорить. — В тебе совсем нет веры, воришка, — тихо произносит граф, снисходительно усмехнувшись. Корсар качает головой, перевязывая его ладонь, а после, решившись, не выпускает ее из своей руки. А мужчина не сопротивляется, он будто бы и не замечает этого затянувшегося интимного прикосновения. — Дело не в моей вере, — твердо говорит он. — Люди волнуются. Моряки очень суеверны, Ваша Светлость, и если я даже чихну не через то плечо, то меня тут же могут лишить капитанской шляпы. — У тебя нет шляпы, — возражает Кастиил, нахмурившись. — Ты меня понял, — беззлобно бросает в ответ Дин и поднимается с колен, чтобы, нагло тесня гонфалоньера, сесть рядом с ним. Скамья слишком узка для двух взрослых мужчин, и потому они тесно соприкасаются бедрами и плечами. И Винчестеру жутко не нравится чертов теплый плащ, в который кутается граф. Он выпускает его руку, и Гуэрро с легким удивлением сжимает пальцы, будто только сейчас замечая, что их пальцы соприкасались слишком долго. — Нет ветра. Корабль почти не движется, и мы явно потеряли курс в этом проклятом облаке. — Рано или поздно туман должен рассеяться, — Кастиил выглядит почти уверенным в своих словах. Почти — потому что он и сам знает, что они уже далеко за пределами известных вод. — Должен? — насмешка в голосе Дина почти язвительна. — Кому? Ваша Светлость, без сомнения, шишка важная, но отчего-то я очень сомневаюсь, что тебе подвластны силы природы, — рассмеявшись, корсар мягко толкает своего молчаливого собеседника локтем в бок. Гонфалоньер напряженно замирает. — Или граф Кастиил Гуэрро может своим дыханием разгонять туманы? — Я не… — впервые на памяти Винчестера аристократ теряется и запинается. Дин чувствует себя слегка виноватым, раз сумел вывести всегда хладнокровного и уверенного в себе мужчину из состояния покоя и равновесия. Кастиил вздыхает и совершенно человечным жестом трет переносицу, пытаясь вернуть утраченное на мгновение самообладание. — Едва ли силы моих легких хватит, чтобы разогнать это облако, капитан. Капитан незаметно щиплет себя за предплечье, чтобы убедиться, что все происходящее — не сон, и его собеседник действительно сейчас пошутил. Вот так просто, без привычного сарказма или острой, будто бритва, иронии. — Да ты умеешь не быть сволочью, — удивленно констатирует Дин и тут же прикусывает язык, видя, как холодом вспыхивают синие глаза. — А тебе нужно научиться быть менее навязчивым, — Кастиил не позволяет своему голосу предательски дрогнуть и встает со своего места, но уйти ему не дает Дин. Опять. Граф оборачивается, чтобы выдрать полу своего плаща из его рук, да вот только руки у капитана свободны, а на плаще он попросту сидит и, кажется, вставать не собирается. — Что-то не так? — с издевкой интересуется наглец, закидывая ногу на ногу. Графу очень хочется вынуть из ножен скьявону и… — Ты не мог бы встать? — холодно просит Кастиил, мысленно проклиная собственную невнимательность, из-за которой и попал в такое положение. — Мог бы, — отвечает Дин. — Но с чего мне это делать? Кастиил уже готов оставить на наглом веснушчатом лице размашистую роспись кончиком своего излюбленного меча и даже тянется к эфесу, но с клотика раздается громкий крик: — Левый борт, капитан! Там судно! Моряки, праздно шатающиеся по палубе, встревожено оборачиваются, с трудом различая в тумане силуэт корабля. Кто-то щурится, кто-то невольно присвистывает, чертыхается. А кто-то начинает бормотать под нос молитвы и перебирать дрожащими пальцами четки. Дин вскакивает с места, и вся его шутливая спесь мгновенно слетает. Он расправляет плечи и решительно проходит меж матросами, чтобы лучше разглядеть незваного гостя. Кастиил следует за ним, на ходу вынимая скьявону из ножен. Отчего-то ему кажется, что этот жест предосторожности отнюдь не будет лишним. Заметив обнаженное оружие в руке графа, некоторые моряки встревожено переглядываются и дотрагиваются до висящих на крепких поясах кинжалов да кортиков. Канонир, сплюнув себе под ноги и щуря подслеповатые глаза, снимает со спины свой старый арбалет и мрачно принимается пересчитывать болты. — Флагов нет, капитан! — спешно докладывает впередсмотрящий. — Пираты? — без особой надежды интересуется кто-то за спиной гонфалоньера. Гуэрро скашивает на мужчину взгляд холодных глаз — рыжебородый моряк с насыщенно-карими глазами и стойким запахом дешевого табака от своего камзола вздергивает широкий подбородок и вопросительно выгибает бровь. — Не особо на это надейтесь, — произносит главнокомандующий Святой Церкви, вновь кидая внимательный и цепкий взор на все яснее прорисовывающиеся контуры неизвестного судна. — В этих местах каперы не водятся. Отчего-то мне кажется, что наши гости из несколько иных мест… — Это каких же? — скептически произносит моряк, скрещивая руки на широкой груди. Кастиил молча трогает капитана за плечо и указывает рукой на ужасную по величине пробоину в фюзеляже корабля, что приблизился к ним уже на расстояние пушечного выстрела. — Мертвых, — каким-то мрачным и отстраненным голосом произносит Кастиил, с оглушительным металлическим звуком вгоняя меч в ножны. — Право руля! — мгновенно осознав все происходящее, бросает Дин рулевому. Тот кивает и спешно выкручивает штурвал. — Зарифить угол паруса! Здесь мели! Нас несет прямо на них! — Есть капитан! Люди бросаются исполнять приказ без единого промедления, и гонфалоньер в очередной раз с долей восхищения вынужден признать, что капитан из Дина Винчестера вышел отличный, несмотря на все уверения Бальтазара о его полнейшей некомпетентности. Команда его уважает и слушается. Впрочем, узнай эти люди о том, как именно корабль попал в руки этого молодого, не закончившего обучение, изгнанника, многие бы наверняка взбунтовались в первую же ночь и вздернули новоявленного кэпа на рее. Кастиил едва заметно усмехается: иногда быть главнокомандующим и иметь влияние и связи очень даже приятно. Чего только не сделают люди ради звонкой монеты. Даже убьют адмирала королевского флота, а после — возведут в чин никому не известного, но подающего большие надежды вора. Благодаря бдительности впередсмотрящего, рулевого и самого капитана, а также слаженности всей команды корабль благополучно минует первый риф, чья рваная верхушка угрожающе, будто пика, возвышается над гладью воды. И на острие этой пики безжалостно наколот полуразложившийся от времени корпус того самого призрачного «гостя» с дырой в носовой части. Полуобглоданная временем, солью и ветрами гальюнная фигура в виде расправившего широкие крылья орла будто предупреждает моряков о грозящей им незримой опасности — ее клюв широко раскрыт в немом и вечном крике. — Холод пробирает от этих видов, — бросает кто-то из матросов. Остальные молча соглашаются, а граф добавляет: — И тишины. И с этим тоже согласны все. Граф вздыхает и на долю мгновения прикрывает глаза, чтобы набраться то ли смелости, то ли духа, хотя и того и того ему хватает в достатке, а после глубоким, хриплым, практически лишенным мелодичных перезвонов голосом затягивает старую, но известную всем, кто хоть раз выходил в море и чувствовал на своих губах соль и ветер великих вод, песнь:

Мы готовы к борьбе, и нас море зовет. Сквозь ночь плывем, путь лежит на Восток. Лишь туда, где луч солнца о жизни поет. Хоть наш капитан и заядлый игрок!

Гонфалоньер чувствует, как взгляд зеленых глаз прожигает в его спине дыру. Но, обернувшись к возмущенному капитану лицом, Кастиил лишь надменно дергает уголком губ, однако в льдистой синеве сверкают ехидные искры. На мгновение воцаряется тишина. Граф выпрямляет и без того ровную спину, чувствуя, что все взгляды обращены на него. Даже Сэмюэль осторожно вышел из отведенной ему каюты и поднялся на верхнюю палубу, заинтересовавшись происходящим.

Снимаемся с якоря! Путь наш так далек! Сквозь ночь мы плывем, плывем на Восток. И нас золота блеск ни за что б не привлек. Хоть наш капитан и заядлый игрок!

Слышатся первые неуверенные смешки, и последнюю строку несколько нерешительно подхватывают еще два голоса. Моряки умеют петь. Это в их крови — мелодии и слова старых песен. Так же, как и любовь к морю, унаследованная от пращуров или привитая романтическими рассказами бывалых капитанов в тавернах. Кто-то оживленно кивает и с явным удовольствием и задором вливается в хор недружных голосов, продолжая натягивать трос или же просто сидя на одном из многочисленных ящиков, украшающих палубу.

Крепите фордуны же, черт вас дери! Сквозь ночь мы плывем на далекий Восток. От жизни, мой друг, все, что жаждешь, бери! Но знай: капитан наш — заядлый игрок!

Смеясь и хлопая ладонями в ритм песни, ее задорные слова тянет и Сэм, кидая на брата насмешливые взгляды. Дин лишь закатывает глаза, но все же в их уголках виднеются крошечные морщинки, больше похожие на короткие солнечные лучики. Ему явно нравится происходящее, и он с удовольствием мычит мотив незатейливой мелодии себе под нос, но так, чтобы никто этого не увидел. Тем более Кастиил. Нельзя давать ему еще один повод для насмешек. А мимо проплывают рифы и мели, но они уже не кажутся поющим матросам столь пугающими. Будто старая песня вмиг изгнала страх и сомнения подобно коту, спугнувшему крыс в сарае.

На всех парусах к новым землям идем! Сквозь ночь мы плывем на великий Восток. Быть может, подружимся там с королем, Но наш капитан ведь заядлый игрок!

Гром ярких и сильных голосов разносится над неизведанными водами, покоряя их своей искренностью. Кажется, что даже туман, столь стойко клубящийся вокруг, теперь медленно расступается перед судном, позволяя людям лучше разглядеть путь, лежащий меж острыми скалами рифов. Кастиил только сейчас замечает, что в такт словам начал постукивать каблуком правого сапога. Однако никто этого, кажется, и не видит. Люди поглощены своим делом и так самозабвенно отдаются песне, что даже их сердца, похоже, начинают биться в одном ритме. И гонфалоньер сдается. Он так же, как и все поднимает руки и принимается хлопать в ладоши. Голоса моряков следуют за его, подхватывают рефреном звучащие строки.

Поднимай, пьянчуга, свой пропитый зад! Гляди, перед нами прекрасный Восток! Дыханью жизни ведь дьявол сам рад! И наш капитан, что заядлый игрок.

Впереди виднеется открытая вода, скалы покорно уходят под воду, будто гордые воины, проигравшие сражение. Мертвые Рифы уносят с собой на дно скелеты загубленных судов, смиряясь со своим поражением. Ловкий и маневренный бриг под предводительством умелого и молодого капитана с легкостью огибает последнюю скалу, на которой в гордом и горьком одиночестве застыла одинокая мачта, больше похожая на крест, поставленный здесь незримою рукою самого Вершителя в память погибшим и покинутым всеми душам. Люди ликуют. Слышен смех, и радостный гомон голосов разрезает проклятую тишину на сотни тонких лоскутов. Моряки похлопывают друг друга по плечам, подкалывают, шутят. Даже суеверный Бенджамин охотно разделяет всеобщее воодушевление, вразвалочку сидя на ящике с порохом и постукивая по бедру лезвием плоского и широкого ножа. Граф встречается взглядом с капитаном. Дин слабо улыбается и благодарно кивает ему. Церковник отвешивает в ответ строгий и этикетный поклон, столь, казалось бы, неуместный в нынешних обстоятельствах, а после, одернув черные рукава своих одежд, подхватывает медленно затухающую в устах моряков песню.

И Смерть встречали в пути мы не раз — В пути, что лежал на опасный Восток. Старуха играет в смертельный пасьянс, Да и пусть! Капитан ведь — великий игрок!

Последнюю строку гонфалоньер произносит в одиночку, не сводя взора с замершего на корме Дина. Моряки лишь многозначительно переглядываются, подпихивая друг друга локтями. Винчестер чувствует, как его собственное сердце подпирает кадык, будто пытаясь таким вот нехитрым образом выбраться наружу, а Кастиил Гуэрро не сводит с него взгляда, ожидая чего-то в ответ. Слова. Действия. Выдоха. Мысли. И, кажется, один лишь Сэмюэль, как обычно, все понимает. Он хватает графа за запястье и тянет в сторону кают, утверждая, что тот просто обязан еще раз взглянуть на карты. Юноша через плечо кидает призывный взгляд на брата, и Дин, поджав губы, отдав краткий приказ не менять галса, медленно направляется следом, тайком провожаемый множеством глаз. Когда он приближается по узкому проходу к заветной двери, из-за нее практически вылетает Сэмюэль. Юноша довольно улыбается, и корсару очень хочется стереть эту всепонимающую, ехидную ухмылку с его лица. — Он ждет тебя, идиот, — просто бросает ему младший брат, легонько пихая старшего кулаком в плечо. — Просто поговори с ним. — Я только это и делаю, если ты не заметил, — Дин протискивается к неплотно прикрытой двери мимо Сэма, что сделать довольно трудно, учитывая, что этот, некогда мелкий и худющий словно жердь, мальчишка теперь достигает почти двух метров в росте, а ширина плеч почти занимает узкий проход. — Я очень много говорю. — А он об очень многом молчит, — младший брат корсара в ответ глядит несколько осуждающе. — Вы отлично дополняете друг друга. Дин закатывает глаза. — Вали отсюда, умник. — Как скажете, кэп! — насмешливо рапортует Сэмюэль и спешно ретируется, умело уворачиваясь от подзатыльника, которым капитан готов щедро одарить его напоследок. — Ненавижу тебя, — сквозь зубы цедит Дин, прекрасно зная, что юноша его услышит. Однако, невольно облизнув пересохшие то ли от волнения, то ли от раздражения соленые губы, он мягко поворачивает золоченую ручку и отворяет дверь, что разделяет его и сидящего на стуле гонфалоньера, сквозь очки в тонкой оправе разглядывающего лежащие на столе карты. Кастиил тут же вскидывает на вошедшего мужчину взгляд, откладывая в сторону перо и поднимаясь с места. Дин мягко притворяет дверь и опирается на нее спиной, скрещивая руки на груди. Он долгое мгновение любуется четким и знакомым профилем аристократа, его идеальной осанкой, ровными плечами и льдисто-синими глазами. — Откуда ты знаешь эту песню? Только не говори, что Вы в церкви под нее литургии проводите, все равно не поверю. Кастиил ухмыляется одним взглядом и садится на край стола, бережно снимая очки и пряча их в небольшой футляр. — Ты прав, — произносит он, и Дин удивленно вскидывает брови, — в церкви поют совершенно другие песни. Не думаю, что там хоть кто-то знает, что такое морские шанти, — Гуэрро едва слышно вздыхает, и капитану кажется, что он видит на бледных губах мечтательную улыбку. — Я ее услышал, будучи подростком, когда в наш монастырь случайно забрел старый моряк. Он был слеп на один глаз, хром, да и пахло от него так, будто он неделями не вылезал из выгребной ямы. Я до сих пор удивлен, как его вообще впустили внутрь. — Ты… — капитан удивленно моргает, думая, что в кои-то веки слух его обманывает, — ты воспитывался в монастыре? — А по мне не видно? — пожимает плечами граф. — Монахи впустили его во внутренний двор и позволили переждать дождь под крышей монастыря. Во время очередной молитвы, на которую нас согнали, этот отчаявшийся безумец затянул песню про Восток, — Кастиил издает тихий смешок, в котором отчетливо сквозит что-то, очень похожее на сожаление. — Он успел спеть ровно два куплета, а после регент буквально вышвырнул его прочь, пригрозив отлучением от Святой Церкви и всеми карами небесными. Дин усмехается, невольно сочувствуя старику. На его памяти еще не было моментов, чтобы неприступный граф был столь словоохотлив. Поэтому корсар жадно впитывает каждое его слово, каждую интонацию, каждый хриплый вдох и выдох. — Запомнить слова оказалось легко, а найти оставшийся текст не составляло большого труда, — гонфалоньер небрежно поддергивает слегка съехавшую с ладони повязку. — Баллада мне… показалась интересной. — Она тебе понравилась? — прямо спрашивает Дин. И Кастиил, скользнув по его лицу несколько растерянным взглядом, — он будто не знает, какие именно чувства вызывает у него весь этот разговор, — все-таки склоняет голову в согласном жесте. — Да, — синие глаза встречаются с зелеными. Моряк изучает лицо графа, мягко подсвечиваемое янтарными отблесками свечей, зажженных на столе. Этот свет отражается в сапфировой глубине очей, согревая и растапливая льдистую корку радужек, и крохотными бликами играет на кажущихся синевато-черными зеркалами зрачках, золотисто-огненным налетом ложится на острые скулы и ровный подбородок, оживляя бледные идеальные черты. Кастиил Гуэрро сейчас не кажется Дину чем-то недостижимым, мифическим — нет на нем в этот момент фарфоровой маски, за которой граф столь упорно прячется вот уже на протяжении долгих лет. Будто бы произошедшее на палубе что-то сломало в нем, заставило скорлупу чуть треснуть. — Она мне очень понравилась. Одной крохотной трещины оказывается достаточно, чтобы Дин, спустя мгновение, одним шагом преодолел разделяющее их расстояние, схватил гонфалоньера за плечи и втянул в жадный поцелуй. Одной трещины хватает, чтобы Кастиил решительно прижался к сильному телу человека напротив и не оттолкнул его. Одной трещины им хватает сполна. От беспощадной близости графа Дин едва ли не сходит с ума — одуряющий запах вербены, крови, желания, заставляет его рывком вжать обманчиво тонкое тело в стол, впитать не то рык, не то стон, слетевший с горьковатых губ человека, которого он любит вот уже несколько мучительных лет, и провести сильной ладонью по напряженной спине, затянутой в плотные одежды. Ему кажется, что там — под слоем темной, будто беззвездная ночь, ткани крепко связаны и безжалостно пришиты к коже огромные черные крылья. Трепещущие. Сильные. Великолепные. Их просто не может не быть. Не может. Так не должно быть. Им не хватает воздуха. Дин нехотя отрывается от поцелуя, чтобы просто вздохнуть, но граф, зло и свирепо сверкнув глазами, тут же тянет его обратно, яростно впиваясь в раскрытые губы. И, когда уже самому Кастиилу становится почти физически больно от нехватки живительного кислорода, он легко отталкивает капитана от себя, жадно втягивая воздух. — Ты прекрасен, — почти благоговейно произносит Дин, касаясь ладонью его разгоряченного лица. Большой палец очень удобно и очень правильно ложится на выступающую косточку скулы, указательный скользит по напряженному виску, касаясь отросших черных волос. — Ты так прекрасен. Кастиил вдруг сильнее прижимается к его ладони, прикрывая чарующие глаза. Он уже почти сумел восстановить срывающееся дыхание. Его грудь равномерно вздымается, на чертах лежит такая привычная маска спокойствия, но там, за нею, под закрытым веками и слегка подрагивающими губами, бушует что-то, схожее по мощи с бурей в открытом море. Дин это чувствует. — Ты не знаешь, о чем говоришь, воришка, — выдыхает граф, поднимая ресницы. — Ты не знаешь меня. — Позволь узнать, — корсар надеется, что его голос звучит не слишком жалко. — Позволь разделить все это. Позволь понять. От графа пахнет вербеной и ладаном, преданностью и храбростью, честью и смелостью, жестокостью и решительностью. Кровью и истиной. Пахнет той самой верой, которую ему прививали едва ли не с самого рождения. Он пропитан ею с макушки до самых пят. И Дину очень хочется, чтобы к этим запахам примешалась хоть какая-то толика простого человеческого счастья. Потому что без счастья человека быть не может. — Хоть наш капитан и заядлый игрок, — хрипло произносит Кастиил с легкой насмешливостью, кладя раскрытую ладонь на его грудь прямо напротив сердца. Граф чувствует, как оно судорожно трепещет где-то там, под ребрами. — Стоит ли эта игра сожженных свеч, Дин? Даже заядлые игроки могут проиграть. Вместо ответа капитан обхватывает его талию собственническим жестом и припадает горячими, короткими поцелуями к бледной коже. Граф откидывает голову назад, выгибается, доверчиво подставляясь под ласки. Еще никто его так не касался. Никто не смел так нагло врываться в пресловутое личное пространство. Они изголодались друг по другу. Взгляды, касания. Растянутая во времени и пространстве вселенская мука — имея возможность, не сметь прикоснуться. Столько лет терпения, запретов, служения долгу… Боязнь ошибиться, запятнать, отпугнуть. Но здесь, на судне, где над головой не довлеют своды церквей и храмов, где нет сотен осуждающих и проклинающих глаз, затерянные посреди океана, скрытые даже от взора божества, они принадлежат только друг другу. Нет больше ничего, кроме хитросплетения двух сильных тел, двух пылающих пламенем желания душ. Чернильница летит на пол, окропляя своим содержимым ноги самозабвенно целующихся мужчин. Стержень пера хрустит под каблуком сапога. Карты и листы бумаги беспорядочно слетают с поверхности — Сэмюэль наверняка будет в ярости. Но гнев младшего брата волнует Дина в последнюю очередь. Больше его занимает туго затянутый на талии графа пояс, на бляхе которого красуется знакомый белый пятилистник. Кастиил с тихим, но таким опасным рыком сдергивает с шеи синий платок, обнажая незащищенное горло, и горячие губы моряка, истосковавшиеся по поцелуям, мгновенно припадают к напряженно пульсирующей вене под тонкой кожей. Ножны больно давят на бедро, и гонфалоньер морщится, судорожно пытаясь их отстегнуть, покуда сильные руки Дина Винчестера жадно скользят по его телу. — Ты не человек! — раздраженно бросает мужчина, больно сжимая его бока. — Ты чертова капуста! На кой-черт тебе столько одежды?! Кастиил смеется. Тихо. Сдержанно. Хрипло, искренне. Так, как не смеялся никогда прежде. И Дину хочется слышать этот смех как можно чаще. Он перехватывает изящные руки, тянущиеся к завязкам на черной рубашке, и сам дергает за тугие ремешки, тут же проникая ладонью под тонкую ткань и охватывая основание шеи. Пальцы путаются в отросших черных волосах, резкими, немного болезненными, но такими интимными прикосновениями встрепывая их. Граф прикрывает глаза, наклоняется ближе и медленно, глубоко целует своего капитана, влажным горячим языком касаясь всего, до чего может дотянуться — зубов, языка, внутренней, мягкой поверхности щек. Дин едва ли не захлебывается в острых ощущениях. Он беспомощно мычит в терзающие его губы, рывком обнажая тонкие бледные плечи от покровов одежды. С треском рвутся крепко затянутые манжеты на рукавах. Ладони ложатся на гибкую спину и замирают, касаясь неровных полос на коже. Кастиил охватывает сильные плечи Дина и вновь целует его, не позволяя опустить глаз, и шепчет, шепчет прямо в пылающие, застывшее в немом вопросе уста: — Не смотри, — длинные пальцы тянут за край легкой туники, в которую облачен капитан. Одежда с шелестом падает к ногам мужчин. — Просто не смотри, — в синих глазах светится что-то, похожее на сожаление и горечь, и растерянный Винчестер, по-прежнему опаляемый жгучим желанием, осторожно целует тонкие веки и дрожащие ресницы, лишь бы не видеть в прекрасных озерах этого загнанного выражения. — Тебе этого не нужно… — Позволь мне самому решать, что мне нужно, — мягко шепчет моряк, решительно прослеживая грубые линии застарелых рубцов и внутренне содрогаясь от картины, которую живо рисует его воображение. Он не видит шрамов, лишь чувствует их, но и то, что он может себе представить, ужасает. Граф почти беззащитно вздрагивает в его руках, когда Дин, обхватив его за талию, приподнимает его над полом и опускает на жесткую поверхность рабочего стола. — Ты прекрасен, — вновь шепчет капитан, короткими ногтями оцарапывая один из шрамов. Гонфалоньер с судорожным вздохом выгибается. Его длинные ноги скрещиваются на пояснице корсара, и Винчестер сглатывает, когда ощущает, что меж ними вовсе не остается пространства. А затем следует то, о чем Дин грезил вот уже несколько лет, — недоступный, хладнокровный и казавшийся таким далеким возлюбленный, вмиг перестает быть таковым, покорно, кротко откидываясь на своеобразное ложе, изящно раскинув руки. — Капитан… — хриплый, полный мучительной, страстной интонации голос сводит с ума. Винчестер нависает сверху, больно сдавливая одной рукой оба тонких запястья, и покрывает укусами-поцелуями доверчиво подставленное горло, ключицы, безволосую грудь и твердый живот. Поднимается обратно, находит губы, втягивает их, сцеловывая судорожные вздохи и выдохи, крадет то, что по праву должно принадлежать ему, — Дину — а не этой проклятой церкви, где из ангелов делают убийц. Его ангел еще не умер. Он борется со своей сущностью. Дин знает это, чувствует, слышит — чужое сердце задыхается от обилия ощущений и чувств. У убийц оно не умеет так трепетать. Происходящее кажется ему столь восхитительно верным, правильным, что желание обладать чарующе медленно превращается и переплавляется в щемящий, трепетный, благоговейный восторг — Кастиил Гуэрро принадлежит ему. Принадлежит весь и без остатка. Вместе со всей своей гордостью, величием, почти неземной красотой. И даже если за это церковь предаст его анафеме, то он готов пойти на все, чтобы эта ночь повторилась еще не раз. Со стуком падают на дощатый пол сапоги, а за ними с шелестом и звоном от пряжки ремня оседают рядом остатки одежды. Горячее дыхание безжалостно касается аккуратных и острых тазовых косточек, проступающих сквозь кожу. Дин усмехается, встречая затуманенный страстью взгляд закусившего нижнюю губу графа. А после властная рука ложится на его голову, сжимая в кулак светлые волосы, и настойчиво тянет ее вниз, и у корсара нет ни сил, ни желания сопротивляться. Тело под ним мгновенно выгибается в пароксизме страсти. Полные зацелованные губы приоткрываются, складываясь в идеальную «о». Сильные руки моряка впиваются в бледные бедра, покрывая их синяками, что позже расцветут пугающе прекрасными ирисами под тонкой кожей. Кастиил содрогается. Изящные пальцы в волосах Дина резко, бесконтрольно сжимаются. Больно. Так больно, что на глазах выступают невольные слезы. Граф, рыча и захлебываясь в ощущениях, рывком тянет любовника вверх и вновь запечатывает его рот рваным, кусающим поцелуем, пробуя свой собственный, горьковато-соленый вкус. Дину кажется, что он тонет в море, в самом жарком и одновременно самом ледяном океане этого мира, и ничто не может его спасти. О Вершитель, зачем ты дал своему орудию такое совершенное тело? Горячие тонкие пальцы скользят по динову бедру, сжимая кожу, жестоко сминая ее, раздирая в кровь. Граф приподнимается, тянет Дина к себе, и тот понимает все без единого слова, позволяя любовнику опрокинуть его на стол и занять место ведущего, а не ведомого. Синие глаза жадно и лихорадочно блестят, и капитан уже в этот момент готов сдаться, но гонфалоньер — упрямый сукин сын, надменно ухмыльнувшись, наваливается сверху, выливая себе на ладонь что-то приятно пахнущее и очень скользкое. Винчестер чувствует, как по его бедру течет струйка крови. Человек занимается любовью с самым кровожадным божеством, и это невероятно изумительные ощущения. Дин потом обязательно спросит, зачем младший брат держит в своей каюте склянку с освященным маслом. Обязательно. Когда-нибудь. И, наверное, скажет спасибо. Но это будет потом. Но сейчас, когда он буквально извивается под сильными, размеренными движениями своего графа, Дин не может думать ни о чем, кроме того, что его вот-вот отпустит из своих когтистых лап самая долгая, приятно выкручивающая все его нутро судорога оргазма. Кастиил великолепен. И именно эти слова выдыхает ему на ухо Дин, когда не остается сил ни на что иное. Он обессилено обвивает его плечи руками, прижимается своей грудью к его, и чувствует, как внутри разливается обжигающее тепло. Гонфалоньер позволяет себя целовать, позволяет обнять и утащить вслед за собой прямо на пол, и Дин безмерно счастлив, прижимая его к себе так, будто только Кастиил Гэурро может удержать его на грани меж жизнью и смертью. — Теперь можно и умереть, — надсадно произносит капитан и слышит хриплый смешок. — Нет, — в голосе графа слышна прежняя твердость. Кастиил поднимает голову и смотрит в глаза мужчины спокойным и твердым взглядом. — Теперь нужно жить. И Дин согласно кивает, видя едва заметную, но искреннюю улыбку во взгляде синих, любимых глаз.

***

— Впереди земля! Дин вздергивает голову, слыша радостный голос впередсмотрящего. Он молча переглядывается со стоящим на корме графом, который спешно спускается вниз и широкими шагами направляется к борту. Капитан следует за ним, отчего-то вовсе не разделяя воодушевления своей команды. На горизонте, если его можно так назвать, и впрямь виднеется что-то, имеющее смутные очертания суши. Силуэты мрачных скал прорастают прямо сквозь завесь тумана, и, кажется, Кастиил может различить темно-зеленые отблески зелени, покрывающей титаноподобные тела холмов. За штирбортом, всего лишь в нескольких метрах, показываются обнаженные, изломанные тела коралловых рифов, на которые судно вполне могло наткнуться в ночной мгле. — И что это? — хмуро интересуется подошедший сзади Дин. — Я не знаю этих земель. — Никто не знает, — отвечает граф и кладет руку на его сильное плечо. Винчестер поворачивает голову и скашивает на усмехнувшегося гонфалоньера полный недоверия взгляд. — Но ведь узнать никогда не поздно, верно? — Не горю желанием. Кастиил с легкой усмешкой качает головой и отступает в сторону, позволяя хмурому матросу пройти к бушприту. Тот кидает на своего капитана вопросительный взгляд и кивает в сторону постепенно выплывающих из недр облаков скал. Кажется, все на судне знают о произошедшем, но ни единой сплетни не слышно в рядах моряков. Они так же приветливы со своим капитаном, столь же почтительно и опасливо относятся к Его Светлости. Но Дин все равно чувствует себя немного неловко, когда гонфалоньер оказывается слишком близко. Между тем, граф, игнорируя то, что на них обращено множество глаз, склоняется к самому уху корсара, опаляя его пламенным дыханием, что совершенно не вяжется с его внешней холодностью, и тихо произносит: — А я и не спрашиваю тебя о твоих желаниях, воришка. По позвоночнику Винчестера проносится почти сверхъестественная дрожь. Неужели этот мерзавец не понимает, что именно он делает, когда стоит так непозволительно близко и так горячо дышит безнадежно влюбленному Дину в шею? Мужчина невольно делает шаг в сторону и почти с мольбой смотрит на своего невольного мучителя, а граф… граф улыбается. У него странная улыбка. Она вязко скользит по бледным губам, окрашивает точеное лицо поддельным мягким участием, но не отражается в синих глазах, где стынут, подобно инею, глубокая печаль, недоверие и настороженность. Неужели этот глупец все еще сомневается? Не верит тому, что кто-то может его полюбить? Дин костьми ляжет, но докажет обратное. Но прежде убедится, что чувство взаимно. Он не сомневается, что признание в любви в одно мгновение сгубит все то, что есть сейчас меж ними. Поэтому будет ждать столько, сколько потребуется. Но, все же, он истово молится, чтобы время ожидания не превысило рамки вечности. С Кастиила-то станется… — Капитан? Нерешительный голос матроса вырывает Винчестера из оцепенения. Он вздрагивает и обводит замершую в ожидании приказов команду растерянным взглядом. — Они ждут вашей команды, — в голосе гонфалоньера звучит что-то очень похожее на самодовольство. Дин скрипит зубами. — Будь я на вашем месте, то отдал бы приказ бросить якорь вблизи берега и приготовиться к высадке, — Кастиил пожимает плечами и разводит руками, когда корсар кидает на него хмурый взгляд. — Нам в любом случае нужны припасы и пресная вода, чтобы пережить обратный путь. Кто-то из матросов послушно начинает продвигаться в сторону своего рабочего места, однако раздраженный окрик вынуждает его замереть: — Эй, я все еще капитан! — Дин всеми силами пытается вернуть свою обиженно свернувшуюся где-то внизу живота гордость, но, судя по ухмылке графа, получается у него это, откровенно сказать, неубедительно. — Поэтому вы слушаетесь моих команд, а не этого… — Кастиил вздергивает бровь и скрещивает руки на груди в очень манерном жесте, — графа, — команда почтительно молчит, и лишь Бенджамин едва слышно стонет, сетуя на явную недалекость своего друга. — Что встали? Бегом по местам! Садимся на весла и гребем к этому чертовому… острову, материку, — что это, черт подери, вообще такое?! — готовим лодки! Будем сходить на сушу: нам нужны бочки под воду, сети и… — И заткнись наконец! — рявкает Лаффит. — Твои люди знают, что делать, Дин. Не первый раз на море, а вот тебе явно нужно успокоиться, — лазурные глаза друга сверкают неподдельным возмущением. Матросы же, видя, что назревает конфликт, спешно рассасываются по своим местам, и палуба остается девственно пуста. — Он же просто методично опускает тебя на глазах у всей команды! — Прошу прощения, — лаконично произносит граф, отвешивая им насмешливый поклон. — Идите в задницу, Ваша Светлость. — Заткнись, Бенни. — Ты снова его защищаешь?! — Когда я прикажу вздернуть вас на виселице, господин Лаффит, вы еще с благодарностью вспомните, что капитан пытался вас остановить. — Вмешивается в их перепалку гонфалоньер, но Дин видит, что граф отнюдь не настроен приводить свою угрозу в исполнение. Более того, происходящее его явно веселит. — Но прежде я вздерну тебя на рее, — Бенджамин закатывает рукава, но капитан успевает перехватить его за плечи, развернуть лицом к каютам и пихнуть в спину. — Дин?! — Приведи Сэма, — командует ему Винчестер таким тоном, что не остается сомнений, что за невыполнение этого приказа мужчину будет ждать если и не выброс за борт, то неделя стояния в карауле где-нибудь у склада припасов. — Что-то недопонял, матрос? — О нет, — усмешка Лаффита прямо-таки сочится неприкрытым сарказмом. Дину кажется, что друг вот-вот ляпнет что-то сакральное и раскроет его — безнадежно влюбленного — перед предметом его воздыхания, и вот тогда граф точно раскроит ему лезвием своей скьявоны горло, — я, наоборот, прекрасно все понимаю, кэп. К невероятному облегчению корсара, он покорно направляется прочь, махнув рукой на прощание. Дин уже собирается сказать графу пару ласковых, но замирает, когда встречает взгляд синих глаз. Кастиил недоуменно моргает и будто бы нерешительно вопрошает: — Я что-то пропустил, воришка? — Не обращай внимания, — быстро отвечает Дин, надеясь, что граф не обратит внимание на его излишнюю поспешность. — И вообще, хватит меня так называть. У меня есть имя! Гонфалоньер скептически глядит в ответ. Дину кажется, что он ляпнул несусветную глупость. Ну, конечно, граф знает его имя. Более того, он даже пару раз успел запятнать его низменным звучанием свои «непорочные» уста. Однако это его насмешливое «воришка» столь многогранно и столь значительно: в нем скрыта та странная, болезненная для обоих мужчин связь, образовавшаяся между двумя столь несхожими по духу людьми. В этом коротком слове содержатся те эмоции, которым граф, закостенелый в своих обетах и догмах, не дает иного выхода, и оттого вся его горечь, все сомнения и невольное чувство, испытываемое церковником к Дину, переполняют собой это насмешливое прозвище. С шумом выдвигаются весла, и капитан, откашлявшись, чтобы как-то развеять неловкую паузу, перевешивается через борт, чтобы увидеть, как они разрезают будто бы поддернутую маслянистой пленкой темную воду. Корабль нехотя трогается с места. Скрипит такелаж ­­­­­­­­— люди готовят лодки к спуску на воду. Раздаются отрывистые команды и приказы. Пугающая, но долгожданная высадка на берег приводит моряков в оживленное состояние. Кастиил извлекает из внутреннего кармана потертые тяжелые часы на крепкой серебряной цепочке. С тихим щелчком открывается крышка, и граф удивленно смотрит на буквально сходящие с ума стрелки. Они безостановочно вращаются, явно не стремясь прекращать своего хаотичного движения по циферблату. Нахмурившись, он щелкает ногтем по толстому стеклу в тщетной попытке хоть как-то повлиять на, кажется, поврежденный механизм, однако это, предсказуемо, не дает результата, и граф прячет часы обратно в карман, нервно теребя пальцами холодные звенья цепи. Казалось бы, что такого в том, что в пути сломался карманный брегет? По возвращении его можно просто отдать любому часовому мастеру, но само обстоятельство поломки не совсем обычно, не правда ли? Да и если бы часы просто остановились, то граф не стал бы переживать по этому поводу, но стрелки двигались. Едва ли такую поломку можно будет спокойно объяснить часовщику. Отчего-то Кастиил уверен, что дело вовсе не в неисправности его излюбленного брегета. И, заслышав знакомые, немного неловкие шаги Сэмюэля Винчестера, он почти наверняка знает, что не только его часы сходят с ума. На поясе юного картографа покачивается компас. Сэм выглядит взволнованным, когда останавливается между братом и графом и жадно вглядывается в разворачивающиеся на горизонте скалы. Гонфалоньер буквально кожей ощущает его оживление и нетерпение — он готов прыгнуть в воду и, опережая ход судна, вплавь направиться к неизведанным берегам. — Где мы? — задает вопрос Дин. — А мне почем знать? — изумленно хлопает глазами его младший брат. — Я здесь не бывал. — Ты с самой Альбы просиживаешь задницу за картами, — хмуро отвечает ему капитан. — Неужели даже предположений нет? — Нежели гадать, лучше высадимся на берег и сами посмотрим, куда завел нас забытыми тропами Вершитель, — вмешивает граф, не позволяя Сэму ответить. Юноша благодарно кивает ему. — Что ж, — младший Винчестер решительно ударяет ладонями по фальшборту, — значит, пора собирать вещи. Я в каюте, — он хлопает брата по сильному плечу. — Ваша Светлость, вам тоже стоит подготовиться к высадке. Гуэрро коротко кивает и, одарив капитана долгим и многозначительным взглядом, мягкой кошачьей поступью направляется вслед за Сэмюэлем, не прекращая задумчиво теребить цепочку от лихорадочно стучащего брегета. «Что-то грядет, — думает Дин, глядя им вслед, — и лучше бы это было чем-то хорошим».

***

Полупрозрачная кисея тумана мягко колышется над высоким обрывистым берегом. Дин щурится, оглядывая рваные края суши, что угрожающими утесами нависают над лазурно-зеленой гладью воды. Ему не нравится это место. Слишком здесь тихо, спокойно, даже чаек на видно — извечных спутниц моряков да искателей приключений. Да и то, что эти берега внезапно выросли на их пути, не внушает доверия. Если верить всем известным доселе картам, то земли в этой части Неспящего моря быть не должно, как и на сотни лиг вокруг. Капитан поджимает губы и переводит взгляд на оживленного младшего брата, что, обложившись картами, бумагами и своими собственными заметками, безжалостно заваливает своей воодушевленной болтовней спокойно выслушивающего его графа. Кастиил односложно что-то бросает в ответ на очередной вопрос Сэмюэля и с легким налетом заинтересованности изучает своим обманчиво-меланхоличным взором открывающиеся пейзажи. Дин смотрит на него и не может отвести взгляда: все в этом человеке выдает в нем истинного аристократа. То, как он сидит, сложив ногу на ногу и величественно откинувшись на борт их небольшого шлюпа, то, как он слегка надменно поворачивает голову, когда младший Винчестер обращается к нему, то, как улыбается, — едва заметно, самыми уголками бледных губ, будто не знает, как это в действительности делается. Винчестеру хочется сесть рядом, дотронуться, сжать в дружеском и очень интимном жесте тонкое плечо сквозь жесткую ткань темных одежд, заглянуть вглубь льдистых глаз, услышать хриплый, мелодичный, приглушенный смех. Кастиил бросает на него короткий взгляд и едва заметно кивает, нервно постукивая пальцами по колену. То, что не столь давно произошло меж ними, до сих пор не идет из головы капитана. Он помнит, каким ужасом в один миг оказалось сковано его сердце, когда огромная волна накрыла палубу. Ему все еще видится, как граф — это обманчиво хрупкое изваяние языческого бога воины — оказался буквально придавлен нескончаемым потоком ледяной воды к фальшборту, как младший брат, испуганный и растерянный, исчез в хаосе стихии, и как гонфалоньер, едва придя в себя, бросился на помощь Сэму тогда, когда он сам был буквально парализован страхом. Дин сглатывает вяжущую рот горечь и невольно смотрит на затянутые в черные перчатки изящные ладони Кастиила. Бледная, почти алебастровая кожа, что едва ли бывала на солнце больше нескольких минут, в тот момент была залита тонкими кровавыми ручейками, и после он целовал и гладил эти длинные пальцы, эти запястья. Дину хочется прямо сейчас сжать его ладони и запечатать ссадины легким касанием губ, но граф кажется в этот момент столь далеким, хоть на самом деле так невыносимо близок. Винчестер лелеет в своем сердце надежду, что это чертово путешествие станет тем самым ключом, которым капитан отворит сердце графа. Он во что бы то ни стало отыщет эту трижды проклятую книгу, из-под земли достанет. Святая борода Вершителя, да он самолично напишет ее, если потребуется и торжественно вручит гонфалоньеру в качестве обручального браслета! В облаке тумана над водой, на вершине грот-мачты слабо колышется флаг Альбы — черный, с идеально-белоснежным пятилистником в середине. Белая вербена — символ чистоты и святости на фоне облака тьмы и забвения. — Дин! — капитан вздрагивает, выныривая на поверхность из своих мыслей, и вопросительно смотрит на брата. Сэм указывает ему рукой на небольшой пологий берег, во всей своей скромной красоте раскинувшийся перед взглядами людей, стоило их лодке миновать скалистые обрывы и заплыть в узкую бухту. — Вижу, — Дин дает знак сидящему на веслах хмурому Бенджамину, и тот, тихо ворча что-то себе под нос, разворачивает шлюп и правит его к предполагаемому месту высадки. — Если там не будет вашей книжонки, — рычит Лаффит, зло стрельнув глазами в сторону спокойного графа. Тот даже бровью в ответ не ведет, — я самолично утоплю вас в ближайшем болоте. — А если тут нет болот? — наивно вопрошает Сэмюэль, что-то ожесточенно вычерчивая на своей самодельной карте и не поднимая глаз на спутников. Свободная рубаха болтается на его широких плечах, а волосы, собранные в хвост, забавно подпрыгивают, когда лодка покачивается в такт движения весел. — В озере, — хмыкает Бенджамин. — Или реке. Поверь мне, я озабочусь. Найду самую глубокую лужу и утоплю в ней. — Океан вокруг для этого не подходит? — наконец подает голос граф, и Лаффит бросает на него хмурый взгляд. — Или у тебя предрассудки по поводу того, что в соленой воде людей топить сложнее? Дин закатывает глаза. Судя по выражению лица Бенни, тот готов претворить свою угрозу в жизнь прямо сейчас — так сильно белеют его пальцы, сжимающие древко весла. — Уймитесь, — пресекает начинающийся спор капитан и, удостоверившись, что шлюп достаточно приблизился к берегу, подкатывает свои штаны, сбрасывает ботинки и прыгает в воду. Брызги летят во все стороны, лодка в панике покачивается. Дин усмехается, слыша ругань младшего брата, на чьи чертежи попала вода. — Предупреждать надо, черт тебя дери! — рычит Лаффит, раздраженно стряхивая влагу подобно угрюмой большой собаке. И лишь граф едва слышно фыркает, но больше ничем не показывает своего недовольства, хотя и ему досталась изрядная доля воды и соли. Он достает из рукава небольшой платок и молча вытирает черную ткань своей одежды. Бесплодность этих попыток очевидна, но никто не произносит ни слова. Дин хватается руками за натянутый по периметру лодки канат и принимается тянуть ее по мелководью к пологому песочному берегу. С другого борта в воду спрыгивает один из его моряков и, кивнув капитану, хватается за трос по левую сторону. Тонкие водоросли цепляются за лодыжки, и корсар искренне надеется, что в них не обретается какая-нибудь незнакомая ему ядовитая морская живность. Было бы очень неприятно сдохнуть здесь, так и не достигнув долгожданной цели. — Святая борода Вершителя! — едва мужчины, натужно дыша, подводят шлюп к самому берегу, благоговейно шепчет Сэм, переваливаясь через борт и взволнованно ступая на влажный белый песок. Он с щенячьим восторгом осматривает богатый спектр зелени в нескольких метрах от них — джунгли, в которых вполне возможно может водиться все — от полевых мышей до мифических драконов, плюющихся огнем. — На эти земли не ступала нога человека! Гигантские деревья, достигающие в вышину двухсот футов, тесно переплетаются между собою ползучими лианами, что образовывают настоящие гамаки, созданные самой природой. Мимозы, гимностомы, казуарины, огромные вековые деревья, гибискусы, широколистные пальмы в гирляндах зелени, венчающей их вершины — говорят о плодородии здешней природы, что очень странно, учитывая бесконечные клубы тумана, затмевающие даже солнце. Под зелеными сводами у подножия древесных стволов пышно разрастаются незнакомые кусты и папоротники, усеянные крохотными белыми цветами. Граф бережно тянется к одному из полураспустившихся бутонов и осторожно срывает его с тонкой ветки. Хрупкие, почти прозрачные лепестки трепещут от дыхания, когда он подносит цветок к самому лицу и с интересом принимается разглядывать. — Бросайте свои фиалки, граф! — весело окликает его Дин, чьим вниманием завладевает невысокая кокосовая пальма. Цветы ему не интересны. Жадно оглядевшись по сторонам, Винчестер хватает увесистый камень и, размахнувшись, метким броском отправляет его прямо в один из зрелых плодов. Кокос валится на землю, брызжа молоком из пробитого бока. — Есть! Сзади фыркает Бенджамин, перехватывая у одного из матросов канат и помогая втаскивать лодку на песок, чтобы ее не смыло приливной волной. Гонфалоньер же с легкой, несколько снисходительной насмешкой наблюдает за тем, как капитан, позаимствовав со дна шлюпа мачете, разрубает свою добычу и восхищенно, будто мальчишка, впервые увидевший конфеты, разглядывает сочную белую мякоть. — Все лучше, чем подкисшая солонина, — довольно замечает Сэмюэль, потирая руки. Все происходящее его явно вдохновляет, и он с наслаждением вгрызается в «добычу», пачкая губы в сладком молоке. Юноша сдавленно мычит от удовольствия. — Вершитель, оно того стоило! — То, что мы не напоролись брюхом на рифы — всего лишь счастливая случайность, — Бенджамин раздраженно плюет себе под ноги и осторожно ступает на белоснежные барханы, будто бы пробуя поверхность на прочность. Дин видит, как брезгливо морщится гонфалоньер — едва ли платочком не начинает отмахиваться. — Сомневаюсь, что ты бы так радовался, сядь мы на мель. Эти скалы как будто прямо из-под воды выросли. Еще бы немного и… — Но мы живы, — резонно замечает Кастиил. Каблуки его сапог вязнут в мокром песке, и он недовольно цокает языком, подобно манерной девице. Дин не может сдержать изумленного смешка, и тут же зажимает рот ладонью, стоит графу надменно вскинуть темную бровь. — И судно не пострадало. А ваш боцман, капитан Винчестер, слишком суеверен. Не лучше было бы оставить его на корабле? — Посмотрим, как ты заговоришь, когда я вытащу твою тощую задницу из трясины, — фыркает Лаффит, прокручивая в руке крепкое мачете, отобранное им у капитана и перепачканное в липком молоке. Кастиил лишь коротко хмыкает и ровным шагом направляется к ближайшим зарослям, чтобы обследовать их на предмет тропы или хоть какого-либо прохода сквозь стену растений и скал. — Говорю Вам, это — проклятое место. Не бывает так, чтобы посреди тумана внезапно вырос целый континент, о котором не знает ни один достопочтенный географ Ависа. — Берешь на себя смелость говорить за всех? — несколько нервно смеется Дин, не отрывая взгляда от мерящего шагами побережье гонфалоньера. Кастиил выглядит почти столь же увлеченным, как и скачущий рядом Сэм, однако он более сдержан в своих эмоциях. Руки заложены за спину, плечи идеально расправлены, лишь легкий бриз мягкими пальцами перебирает черные волосы. Он похож на ворона, важно расхаживающего по белому песку. Вот-вот, кажется, завернется в свой плащ, взмахнет руками и обратится птицей, а затем стремительно взмоет в небо и скроется в клубах тумана. — За всех? — заметив его интерес, Лаффит кладет ладонь на его плечо и сжимает в предупреждающем жесте. — Погляди на своего брата. Он изучил все существующие трактаты и манускрипты. И даже он твердит, что об этих землях никто и никогда ничего не слышал. Не думаю, что Сэм станет нас обманывать. — Ему тоже свойственно ошибаться, — неуверенно произносит корсар, зная, что ошибки действительно быть просто не может. Он и сам чувствует, что эти незнакомые земли таят в своей глубине что-то опасное: будь то обычные хищные звери или же древние чудовища из старых легенд. Но одно Дин знает точно: Книга здесь. Ее не может не быть, иначе зачем Вершитель направил их именно сюда? Если где и может обретаться древняя реликвия, то только лишь в таком забытом всеми Музами месте. И его последнее умозаключение подтверждает ликующий крик Сэмюэля. — Дин! Дин! — брат налетает на него и оживленно тычет пальцем в пожелтевшую от времени страницу, исписанную аккуратным каллиграфическим почерком, однако ни одно слово капитану непонятно. — Это те самые Туманные Земли! — Что? — растерянно переспрашивает капитан, озадаченно хмурясь. — Туманные Земли, Дин! — удрученный его недогадливостью Сэм закатывает глаза и, практически как нашкодившего котенка, тычет брата носом в хрупкую бумагу, от которой исходит вполне отчетливый запах плесени. — Они являются заблудившимся кораблям, попавшим в шторм, когда нет надежды на спасение. — Прах Вершителя, Сэм! — всплескивает руками корсар, отпихивая от себя руку брата. — Это всего лишь легенда! — Как и Книга Душ, капитан, — хриплый и тягучий голос графа возникает в воздухе совершенно неожиданно, подобно разлитой по пространству и времени патоке. — Но ты все же отправился за ней. Так почему бы и Туманным Землям не быть реальностью? — Потому что не быть! — упрямо поджимает губы Винчестер и отстегивает от пояса тяжелый компас. Он истово молится богу, в которого не верит, чтобы синяя стрелка показывала на Север, а красная — на Юг. — Неужели? — издевательская улыбка трогает уголки тонких губ гонфалоньера. Винчестер качает головой и нажимает едва заметный рычажок под крышкой компаса. Она со щелчком открывается, и Дин обреченно вздыхает — магнитные стрелки крутятся, подобно волчку и, похоже, не собираются замирать. Рядом столь же удивленно охает Сэм, трогая брата за плечо. Кастиил же вовсе не выглядит удивленным. Винчестер замечает, как он запускает руку во внутренний карман, из которого свисает серебристая цепочка. — А я говорил, — довольно хмыкает Лаффит. — Поплыли обратно, пока еще можно уплыть. — И куда ты поплывешь? — с прохладной вежливостью интересуется Кастиил, скосив на боцмана взгляд ледяных глаз. — Компас не работает, звездного неба не видно, а под ногами у нас не валяется набор географических карт. Мы в Туманных Землях. И единственный наш шанс отсюда уйти — найти Книгу. — Предлагаю дождаться остальных, — хмуро цедит Бенджамин. — Нужно разбить лагерь и найти воду. Соберем припасы на обратный путь, загрузим на корабль, найдем вашу книгу и уплывем отсюда. Дин трет виски, понимая, что друг отчасти прав. Они не могут без какого-либо подспорья ломиться в дебри незнакомого леса. На волнах, невдалеке от берега, покачиваются еще две лодки, готовые пристать по первой же команде капитана. Поэтому Дин широко взмахивает рукой и зычно окликает своих матросов, веля приблизиться к пляжу и сойти на белоснежные пески Туманных Земель. — Нужно найти пресную воду, — небрежно бросает замерший рядом с ним граф, наблюдая, как взлетают над водой весла и лодки послушно приближаются к побережью. — Вы со мной, капитан? Дин с недоумением оборачивается к нему. — А ты собрался идти один? Кастиил усмехается и качает головой с таким видом, будто корсар умудрился сказать уже давно потерявшую свою первоначальную прелесть шутку. — Будто бы ты отпустил меня в одиночестве бродить по этим лесам, — произносит он. — Еще бы, — самодовольно хмыкает Дин, хлопая гонфалоньера по плечу, — кто вас знает? Заблудитесь еще, Ваша Светлость, а мне потом отчитываться перед Отцом Захарией за потерянного главнокомандующего. Ну уж нет, на это я пойти не могу при всем своем желании, — заметив улыбку, тронувшую уста графа, воодушевленный корсар оборачивается и громко свистит, вынуждая брата и друга вопросительно обернуться. — Хватайте мачете, веревки и топаем на поиски воды. Может, и Книгу заодно найдем, граф. — Сомневаюсь, что все будет так просто, капитан, — в голосе гонфалоньера слышна легкая веселость. — Однако все в руках Вершителя. После этих слов Кастиил Гуэрро отходит от него на несколько шагов и легким движением рук отстегивает наплечи тяжелого плаща. Ткань падает на песок с мягким шелестом, и один из причаливших к берегу в одной лодке с ними моряков спешит поднять ее и отряхнуть от белоснежных былинок. — Что ты… — Не помните его, — велит граф матросу, и тот заискивающе кланяется, аккуратно складывая тяжелый плащ. Кастиил извлекает из лодки легкий арбалет и отлаженным движением вешает его себе за спину, цепляет рядом колчан с короткими болтами и оборачивается лицом к ожидающему его Винчестеру. — Я за ним еще вернусь. — Слушаюсь, Ваша Светлость, — бормочет мужчина и, кинув почтительный взор на своего капитана, направляется к лодке, откуда люди уже извлекают бочки, сети и прочие снасти. Дин с хмурым вопрошанием глядит на графа, ожидая объяснений. Кастиил передергивает плечами — слишком непривычно не ощущать на них давления привычной тяжести. Он будто вмиг лишился щита или части доспеха. Теперь ему кажется, что в любой момент в спину может вонзиться стрела или кинжал, а он непростительно беззащитен перед этой опасностью. — Плащ в этих дебрях мне будет только помехой, — поясняет граф, нервно постукивая пальцами по эфесу своего оружия. — И я буду вас задерживать. — Пожалуй, ты прав, — кивает ему Дин и приглашающим жестом указывает в сторону густо зеленеющих кустов и деревьев. — Главнокомандующие и дамы вперед. — Даже не знаю, ударить тебя за это или проигнорировать, — тихо цедит Кастиил, тем не менее послушно приблизившись к едва заметной среди сочной зелени тропе. Судя по ее ширине и чуть примятой высокой траве, протоптал ее явно не человек и не близкое ему существо. Скорее, животное, и довольно крупное. — Здесь наверняка есть дичь, — отмечает Сэм, подцепляя длинными пальцами клочок серой шерсти, висящий на одной из веток. Дин кивает, невольно проверяя излюбленный свой кинжал, спрятанный за поясом. Еще неизвестно, кто и на кого будет охотиться: они на еду или еда на них? — Пойдем здесь, — граф оборачивается и подзывает Бенджамина, что нетерпеливо покачивает в руке свое излюбленное мачете. — Тропа почти не видна, но она все же есть. Отдав последние распоряжения касательно высадки и возведения временного лагеря на берегу, Дин хватает короткий кинжал, флягу и моток веревки. Предосторожность ведь никогда не повредит, не так ли? Трава достигает высоты плеч взрослого высокого мужчины, и потому острое лезвие длинного и широкого ножа оказывается очень кстати. Лаффит деловито срубает тонкие стебли, возглавляя их небольшой отряд. Мягкая земля прогибается под ногами путников, хрустят ростки и крохотные камешки под каблуками и подошвами. Под плотными, темно-зелеными сводами деревьев царит полутьма. Едва слышно стрекочут сверчки, в противовес им очень громко исполняют свои трели цикады, где-то над головами перекрикиваются птицы. — Как думаете, — голос Сэмюэля звучит несколько приглушенно, будто юноша боится нарушить отточенную столетиями, идеальную мелодию здешнего леса своим глубоким баритоном, — этот остров очень велик? — Надеюсь, что нет, — Дин касается ладонью толстого ствола дерева, собирая пальцами вязкую субстанцию, которой покрыта светлая кора. — Иначе мы здесь надолго застрянем. — Что это? — заглядывает Кастиил ему через плечо, с некоторым интересом осматривая его ладонь. — Без понятия, — хмыкает тот, сетуя, что не додумался взять с собой платок или еще что-нибудь, чем можно без потерь обтереть руку. Ну не об штаны же, в самом деле? — Похоже на смолу. С ее помощью можно будет подлатать обшивку корабля, — граф, вынув из кармана идеально чистую тряпицу, протягивает ее Дину. — Держи. Можешь не возвращать. — Спасибо, — Винчестер принимает платок из его руки и на мгновение дольше положенного задерживает свою. Кастиил поднимает на него всепонимающий взгляд и украдкой пожимает его пальцы. Кожа у графа прохладная. Капитану хочется согреть его руки своим дыханием, но мгновение исчезает, стоит им услышать воодушевленный голос Сэмюэля. Они с Бенджамином уже успели отойти довольно далеко от своих спутников. — Сюда! Дин! Ваша Светлость! Кастиил мягко отнимает свою руку и, одернув слегка задравшийся рукав, направляется в сторону, откуда доносится клич. Стоит запоздавшим мужчинам подойти, как граф настороженно замирает и внимательно вслушивается в окружающие их звуки. Сэм радостно улыбается: — Вы тоже это слышите? Церковник кивает и, шагнув вперед и небрежно оттолкнув в сторону возмущающегося Лаффита, раздвигает руками широкие зеленые листья, преграждающие путь. Его руки натыкаются на скалу. Неровная поверхность холодит ладони. Граф приникает к ней ухом и хмурится. — Кас? — Горный источник, — констатирует граф, игнорируя то, что Дин вновь сократил его имя. Он ведет рукой по заросшим мхом камням и аккуратно подцепляет зеленый налет ногтем. Мох отстает с легкостью. — Нужно найти место, где вода пробивает себе путь наружу. — Тогда идем вниз по склону, — кивает Сэмюэль. — Думаю, внизу должен быть родник. Четверо мужчин аккуратно спускаются вниз. Холм невысокий и пологий. Однако, влажная трава скользит под ногами и цепляется за лодыжки, мешая идти. Здесь легко можно свернуть шею, если случайно оступиться. Поэтому Дин внимательно следит за своими спутниками, готовый в случае чего схватить, поймать и помочь. Однако в помощи никто не нуждается. Бенджамин по-прежнему бредет впереди, только вот теперь рядом с ним вышагивает граф, указывая предполагаемую дорогу. Лаффит не выглядит довольным, но слушается, прорубая путь через свисающие до самой земли лианы и диковинные цветы. — Ну что? — Сэм многозначительно улыбается, дождавшись, покуда брат догонит его и подстроится под торопливый шаг. — Вижу, вы поговорили. А взгляд — хитрый-хитрый, как у лисицы, умыкнувшей с постоялого двора самую жирную курицу. — Заткнись, Сэмми. — И не только поговорили, — младший Винчестер шутливо толкает зардевшегося Дина в плечо. — Ты смущаешься прямо как… Капитан угрожающе щурит глаза и грозно глядит на брата. — Ну-ну, договаривай. — … как самый настоящий мужчина, — кивает Сэм, давясь едва сдерживаемым смехом. — С чего ты вообще взял, что между нами что-то могло быть? — с раздражением интересуется Дин, мрачно засучивая рукава. Ему становится невероятно жарко, и он сам не может понять, отчего — от смущения, злости или от того, что в джунглях и впрямь довольно знойная погода. Во вздохе Сэмюэля слышится ирония. — Вы весь день друг с друга глаз не сводите. Еще немного, и между вами двумя воздух гореть начнет. — Воздух не горит, умник. — Я образно. Источник они находят спустя некоторое время: ледяная, чистейшая вода мощной струей бьет сквозь расселину в скале, размывая почву. Пробив себе неширокое русло, ручей направляет свой стремительный поток прямиком в сторону побережья, и это не может не радовать. Кастиил опускается на одно колено, стягивает перчатку и окунает ладонь в поток, зачерпывая воду. После долгих недель, проведенных в море, свежая вода из горного источника на вкус подобна амброзии. Граф утирает губы тыльной стороной ладони и одобрительно кивает своим спутникам. Дин тут же наполняет свою флягу и с блаженным стоном омывает разгоряченное лицо. — Как мало для счастья надо человеку, — саркастично хмыкает Бенджамин. — Всего лишь ручей посреди джунглей и тело, чтоб согревало постель одинокими ночами. Дин не успевает возмутиться: с тонким, со смертельно опасным свистом из ножен графа стремительно выскальзывает скьявона и замирает всего лишь в паре миллиметров от нервно дрогнувшего кадыка Лаффита. — Еще один такой комментарий, боцман, и ваша голова будет красоваться в моей спальне на стене, — лезвие касается шеи, — я ясно выражаюсь? — Вполне, — обиженно отвечает Бенджамин, поднимая руки в знак капитуляции. — Кэп, уйми свою любовницу, больно она нервная… Винчестер успевает заметить раньше всех, как неуловимо меняется выражение лица гонфалоньера, и потому хватает замершего рядом Сэмюэля за плечи и отталкивает в сторону. То же самое делает и Кастиил с Лаффитом. Боцман, не ожидавший подвоха, падает на землю. Граф же, отбросив свой меч, резким движением выхватывает заряженный арбалет и успевает выстрелить раньше, чем сорвавшееся с одной из верхних веток дерева существо успевает до него долететь. Дикий визг заполняет пространство. Дин зажимает уши — так невыносим издаваемый тварью звук. Кажется, что голова вот-вот лопнет. Рядом на земле в точно таком же положении, что и он, лежит Сэм. Бенджамин сжимает голову ладонями и не может даже открыть глаз, и лишь Кастиил стоит идеально ровно и стремительно перезаряжает свое оружие, не сводя глаз с застывшего в полете существа. Птица — а Дин думает, что это именно птица, — яростно машет черными крыльями. Ее глаза горят жутким красным светом, а клюв открывается и закрывается, будто ее обладательница тщетно пытается что-то сказать. Жесткие перья отливают металлическим блеском, а лишенная оперения голая шея перепачкана чем-то, по цвету напоминающим болотную тину. Когтистые кожистые лапы угрожающе напряжены — существо готово вцепиться в своих жертв в любой момент. Дин не сомневается, что такое столкновение будет фатальным, ибо черные острые «коготки» похожи на смертельно заточенные искривленные кинжалы. Оказывается, что эта дрянь умеет не только кричать. Очередной визг буквально сносит листву с ближайшего дерева, а после на спину Дина давит незримая скала. Он чувствует, как начинают жалобно трещать его ребра, как хрустит позвоночник, а внутренности буквально сплющиваются. От боли перед глазами завихряются иссиня-черные круги. В легких резко заканчивается воздух, будто кто-то острой иглой проткнул наполненный живительным газом шар. Еще немного, и они все тут умрут. Просто останутся лежать в грязи с переломанными костями, и никто их не найдет. Он едва может различить перед собой силуэт графа. Кастиил опускается на одно колено, тоже испытывая чудовищное давление со всех сторон, и дрожащими руками нацеливает арбалет. Первый выстрел лишь отвлек существо, но не попал в цель. Теперь он не имеет права промахнуться. Если стрела вновь пройдет мимо, то они все полягут здесь. Невольно взгляд синих глаз находит распластавшегося на земле Дина Винчестера. Тот жмурится, раскрывает губы в немом крике, сжимает голову ладонями. Кастиил видит, как ломается его тело под невероятной силы давлением, как под ним прогибается земля. Если он промахнется, то этим убьет Дина. Арбалетный болт буквально пронзает крохотную голову твари, влетев точно в широко раскрытый для крика клюв. Тварь давится собственной кровью, захлебывается силой своего крика. Изломанное, корявое тело конвульсивно вздрагивает. Алые глаза светятся ненавистью, болью и яростью еще несколько долгих мгновений, пока подобие жизни покидает существо. Птица издает хрипящий, булькающий звук и на последнем издыхании бросается на своего убийцу, выставив вперед изогнутые когти. Граф вскидывает руки, прикрывая ими лицо, но ужасные лапы так и не касаются его тела. С оглушительным хлопком тварь взрывается прямо в воздухе, и ошметки ее чудовищного тела с чавкающим звуком валятся в высокую траву. По поляне разносится жуткая вонь, от которой на глаза наворачиваются слезы. Давление резко прекращается, и мужчины жадно втягивают воздух, пропуская сквозь зубы страдальческие стоны. — Что… — слабо сипит Бенджамин, отнимая не слушающиеся руки от головы, — что это была за дрянь?.. — Если б я знал, — так же с трудом отвечает ему Дин, пошатываясь и поднимаясь на нетвердые ноги. Рядом над ручьем клонится Сэм. Его лицо бледно, будто снег в далеких Предвечных Горах. А после он сгибается, его колотит и начинает выворачивать. Капитан морщится и отворачивается, считая, что брата сейчас лучше не трогать. — Дин, — в голосе Лаффита слышна несвойственная ему дрожь. — Твой… Но Винчестер уже и сам видит, что происходит: он из последних сил бросается к пошатнувшемуся и дрожащему, будто в лихорадке, Кастиилу, из чьих рук вываливается вмиг ставший невыносимо тяжелым арбалет. — Кас! Он не успевает его поймать, так как тело все еще плохо слушается. Винчестер падает коленями на влажную траву рядом с неподвижным телом и приподнимает его с земли. Граф мертвенно-бледен, все и без того не слишком богатые краски в одно мгновение схлынули с его лица. Дин с замиранием сердца осторожно поворачивает его голову: из глубины уха течет тонкая струя алой крови. Та же картина и с левой стороны. Винчестера прошибает холодный пот. — Что с ним? — Сэмюэль медленно подходит к ним и опускается по другую сторону, встревожено разглядывая бесцветное лицо. — Не знаю, — подавляя испуг и волнение, отвечает ему брат. Глаза графа открыты, но сапфировую синь портят полопавшиеся алые капилляры. Дин мягко треплет его за плечо, а после, не получив ответа, отвешивает довольно ощутимую пощечину. Кастиил вздрагивает и будто бы в мимолетном испуге вцепляется в руку Винчестера. Его грудь судорожно вздымается и опадает. — Кас? — Дин в волнении обхватывает его лицо ладонями, чувствуя неестественный холод тонкой кожи. — Эй-эй, посмотри на меня… Кас? — он с трудом ловит блуждающий взгляд больных синих глаз. — Как ты? — граф несколько секунд напряженно смотрит на его подрагивающие губы, а после отстраненно кивает, расцепляя пальцы, сжимающие сильные предплечья капитана. Винчестер с облегченным выдохом утыкается лбом в тонкое плечо, сжимая гонфалоньера в нервных объятиях. — Оно мертво? — сдержанно интересуется граф. Мужчины разом оборачиваются и настороженно оглядывают высокую траву, в которую должно было упасть существо. Вернее, то, что от него осталось. Никто не замечает, как на долю секунды испуганно расширяются зрачки в синих глазах. Первым набирается смелости проверить их опасения Бенджамин. Он осторожно раздвигает высокие стебли, страшась, что тварь может оказаться вполне себе живехонькой и кинуться на него. Но там, где трава примята, нет ничего, кроме длинного черного пера и склизких зеленовато-серых капель. Лаффит морщится — у этой гадости даже кровь какая-то неестественная. Боцман демонстрирует своим спутникам небогатую добычу. Сэмюэль бережно и с долей испуга принимает перо из его руки и разглядывает с интересом ученого, открывшего новую звезду на небосводе. Таким пером можно смело разрезать ствол не слишком толстого молодого деревца, настолько оно жесткое. — Боюсь, что наш новый друг на днях забежит в гости, — констатирует Бенни, смачно плюнув себе под ноги. Граф брезгливо морщится. Дин всем телом ощущает его дрожь, и это не может не волновать. Хотя для вида церковник явно пытается храбриться. Он привычно выпрямляет спину, глубоко дышит, выравнивая сердцебиение. Но Дин-то понимает, что этого явно недостаточно, чтобы Гуэрро вернул себе былое спокойствие. — Молись, чтобы этого не случилось, — хмуро бросает Винчестер, бережно оттирая не столь давно полученным от того же графа платком кровь с бледного лица. — Только таких вот пташек нам не хватало. Команда и так на взводе. — Возвращаемся? — Не думаю, что это возможно в нынешних обстоятельствах, — вместо капитана отвечает церковник. Его голос звучит, как кажется Дину, слишком громко, но он списывает это на постепенно унимающийся в ушах звон. — Это еще почему? — Сдается мне, что кроме ангельского, — граф морщится, стирая пальцами кровавую дорожку, протянувшуюся от уха к шее с левой стороны. Дин хмуро глядит на испачканные в алом пальцы — там он еще кровь утереть не успел, — голоска, наш пернатый знакомец имеет еще одну неприятную… особенность… Оглянитесь. Поляна вокруг неуловимо поменялась. Дин не понимает, как он мог этого не заметить: ручей теперь больше похож на полноводную реку. Трава здесь явно ниже, а деревья верхушками едва ли не царапают небо. И, что самое странное, они покрыты иглами, а не листьями. Сосны. Огромные корабельные сосны. Сосны, которых еще несколько минут назад здесь и в помине не было. — Что?! Крик боцмана настолько громок, что сидящие на вершине одного из деревьев птицы с испуганным свистом срываются в полет, покидая гнезда. — Куда эта дрянь нас забросила?! Дин невольно крепче сжимает плечи графа, все еще сидящего на земле. Гуэрро выглядит растерянным, но не напуганным. Его все еще слабо потряхивает от пережитого, но кровь, кажется, остановилась. Винчестер опасается, это может быть последствием какой-нибудь нехорошей травмы, но Кастиил не подает вида, что ему больно или плохо. Хотя это глупо — ожидать жалоб от такого человека, как граф. — Как бы то ни было, — Сэм сжимает плечо старшего брата, — здесь нельзя оставаться. Мы должны двигаться. Эта… птица может быть здесь не одна. Здесь небезопасно. Что Его Светлость? Дин ловит взгляд покрасневших глаз. Граф не выглядит хорошо. Его щек касается хладной рукой мертвенная бледность, а вкупе с измученными глазами и неровным дыханием… Винчестер всерьез опасается за его состояние. Еще немного, кажется капитану, и гонфалоньер попросту потеряет сознание. — Кас? — он аккуратно приподнимает его подбородок, второй рукой утирая теплую кровь. Граф слабо кивает и даже пытается выдавить улыбку, но не выходит. Кастиил морщится, подрагивающей рукой охватывая свои ребра, будто ему больно. Дин сглатывает ком в горле и переглядывается с такими же встревоженными спутниками. — Ты как? Идти сможешь? —У меня трещина в ребрах, — выдыхает граф, — но не перелом обеих ног, — красивые губы кривятся в жесткой усмешке, больше похожей на судорогу. — Я могу идти. — Сомнительное утверждение, — хмурится Бенджамин. — Ты выглядишь так, словно только что восстал из могилы. Но Кастиил, что удивительно, пропускает шпильку мимо ушей и, опираясь на плечи братьев, поднимается на негнущиеся ноги. На боцмана он даже не смотрит. Все его внимание, все силы сосредоточены лишь на том, чтобы не утерять шаткого равновесия. Поэтому Дин, не медля ни секунды, обхватывает его за тонкую талию и закидывает правую руку на свои плечи. Граф тяжело опирается на него, по-прежнему держась за ребра. Видимо, встреча с тварью не обошлась для него без серьезных последствий. Он единственный, кто сумел не только выстоять, но и дать отпор, и за это поплатился. Сказать честно, Дин не представляет, что ему делать. Тащить пострадавшего гонфалоньера на себе через дебри, учитывая, что на остров уже медленно опускается ночь, — не самый лучший вариант из возможных. Сегодня они уже явно не сумеют вернуться к лодкам. Придется искать ночлег и еду здесь, посреди леса, кишащего странными тварями, способными своим голосом сносить целые скалы. — Нужно найти безопасное место для ночлега, — резюмирует Сэмюэль, аккуратно поддерживая графа под локоть свободной руки. Его также беспокоит состояние церковника. Как ни странно, но младший из двух братьев за время их краткого знакомства, успел довольно-таки сильно привязаться к нему. Граф — единственный человек на корабле, кто полностью разделяет все его — сэмовы — взгляды. С ним можно разговаривать на любые темы, пусть Гуэрро и не слишком многословен. Однако понимание и одобрение в глубоких синих глазах всегда заставляет Сэма чувствовать себя едва ли не самым счастливым человеком Ависа. Чувствовать себя нужным. Даже с Дином, порою, Сэм не достигает такого всеобъемлющего взаимопонимания. И потому он охотно помогает брату бережно поддерживать гонфалоньера, покуда они вновь бредут сквозь незнакомые леса. Однако, с каждым шагом, к Кастиилу возвращается былая уверенность движений. Вскоре он почти не опирается на сильные плечи капитана, лишь иногда морщится, когда боль в треснувшем ребре неприятными уколами напоминает о себе. В такие моменты Дин аккуратно помогает ему перешагнуть через какую-нибудь кочку или толстый корень, торчащий прямо из земли. Высокие стволы корабельных сосен тянутся высоко в небо, и их верхушки теряются в клубах белесого тумана. Дин думает, что облако спустилось гораздо ниже. Это может значить то, что чародейство той крылатой дряни закинуло их в преддверие горного хребта. Здесь и растительность иная, и гораздо холоднее, чем в низине. Он не удивится, если спустя еще несколько часов бесцельного блуждания по этому лесу наткнется на сугробы или заледеневшее озерцо. Однако полноводная река и не думает кончаться или превращаться в ледник. Напротив, поток становится все мощнее, русло постепенно расширяется, обрастая по краям неглубокими болотцами, в которых на сотни ладов переговариваются лягушки, с треском шелестят крылышками стрекозы. Сосны постепенно мешаются с низкорослыми ивами, а потом их и вовсе заменяют тонкие стволики мангровых деревьев, чьи корни вздымаются высоко над мутной водой. Здесь очень много комаров. Об этом путники узнают тогда, когда кожа, не скрытая под одеждой, начинает нещадно чесаться. Высокие и толстые стебли рогоза, обвитые острыми зелено-желтыми листьями, преграждают путь, но мачете легко с ними справляется. Обзаведшийся по пути длинной палкой Бенджамин, щуря уставшие глаза, прокладывает дорогу сквозь чавкающую почву. Когда Сэмюэль с криком оскальзывается на одной из не особо надежных кочек, Дин не успевает броситься к нему, но зато рядом оказывается граф. Он, схватив юного Винчестера за запястье, затягивает его обратно и помогает встать на ноги. Резкий укол в груди заставляет его поморщиться, но он вежливо отстраняется от поспешившего ему помочь Сэма. — Все в порядке. Дин сжимает зубы почти до судороги, зная, что граф безбожно лжет. Ничего не в порядке. Они блуждают черт знает где, едва ли не в садах самого Забытого, уставшие, почти отчаявшиеся, голодные. Рядом обитают страшные твари, от которых они едва ли могут отбиваться. Что же тут может быть в порядке? Шум воды усиливается. И вскоре вместо илистой почвы под подошвами сапог оказывается довольно твердая каменистая земля. Дин поднимает голову и невольно вздыхает, оглядывая раскинувшуюся перед ним картину: поток устремляется к отвесному обрыву и широким каскадом бушующей воды падает вниз, разбиваясь об острые клыки скал. Гремящий дым воды. Именно так может капитан описать то, что видит, когда они вчетвером взбираются на широкий плоский камень, нависший над бездной океанских соленых вод. Может, но не делает этого, так как все его слова оказываются выражены свесившимся вниз Сэмюэлем, произнесшим громкое и восторженное: — Выдох Вершителя! — Лучше и не скажешь, — поддакивает Бенни, устало опускаясь рядом с ним и свешивая ноги вниз. Брызги мгновенно окропляют его ботинки и низ обтрепавшихся за время блуждания штанов. — Предлагаю сброситься вниз и красиво умереть на тех прекрасных скалах, чтобы наши тела потом обязательно кто-нибудь нашел. Хоть какую-то память о себе нужно оставить потомкам. — Знаешь, ты ничуть не облегчаешь нам задачу своим пессимизмом, — хмыкает Дин, мягко отодвигая Кастиила от края. На удивление послушный граф покорно делает шаг назад. В синих глазах блестят теплые искры, а в уголках губ таится легкая улыбка. — Темнеет, — хмуро констатирует Бенни. — Что делать будем? — Предлагаю здесь и остаться на ночь, — поразмыслив, решает Дин и вопросительно смотрит на Кастиила. Тот согласно склоняет голову. Взор его синих глаз скользит по губам Винчестера, и такое внимание смущает корсара. Слишком часто за время пути Кастиил вот так пристально наблюдает за выражением его лица. — Нет смысла впотьмах бродить по этим лесам, — поддерживает идею капитана Гуэрро. — Тем более не хотелось бы в темноте наткнуться на подобного крикуна, — он усмехается, скрещивая руки на груди. У подножия деревьев лежит множество сухих ветвей и травы. Собранного хвороста им вполне хватает для того, чтобы развести костер, который не потухнет до самого рассвета. Кастиил быстро разжигает пламя, чиркнув спрятанным в одном из карманов на поясе огнивом. Искры мгновенно воспламеняют сухие стебельки, и вскоре на небольшой поляне ровно горит небольшой костер, вокруг которого греются усталые путники. — Вот, держи, — Дин пересыпает несколько спелых чернобоких ягод на колени вздрогнувшего от неожиданности гонфалоньера. — Собирал по пути, — поясняет он в ответ на вопросительный взгляд. — На сегодня это весь наш ужин. — Небогатый улов, — хмыкает Бенджамин, забрасывая горсть себе в рот. — Но хоть что-то. Так что не привередничайте, Ваша Светлость. Однако граф будто бы игнорирует очередную шпильку Лаффита. Он сидит к нему спиной и задумчиво разглядывает добытые капитаном ягоды. Боцман хмыкает, отряхивая ладони, и бросает, надеясь на хоть какую-нибудь реакцию: — Оглох что ли? И если для друга это всего лишь очередная шутка, то Дин же смотрит на происходящее несколько иначе. Он украдкой переглядывается со столь же насторожившимся братом, и Сэмюэль, встав со своего места, намеренно громко приближается к сидящему гонфалоньеру со спины. В тот момент, когда его рука уже готова лечь на расслабленное тонкое плечо, в бок младшему Винчестеру утыкается короткий кинжал. Кастиил лениво поворачивает голову и насмешливо глядит в широко распахнутые от испуга светло-зеленые глаза. — То, что я ничего не слышу, не значит, что не замечаю ваших многозначительных взглядов и не чувствую движения воздуха за своим плечом, Сэм. Кинжал бесшумно оказывается спрятан за пояс, и младший Винчестер нервно смеется, потирая бок. — Так это правда! — выдыхает Дин, вновь обращая внимание аристократа на себя. Кастиил вопросительно приподнимает темную бровь. — Ты ничего не слышишь! — Тогда все ясно, — в голосе боцмана слышны нотки облегчения. — А я-то уж подумал, что стал безразличен нашей принцессе. Дин кидает на друга хмурый взгляд. Лаффит пожимает плечами и присаживается ближе к костру, протягивая озябшие руки к трескучему пламени. — Но как… — В монастыре научился читать по губам, — обрывает Сэма граф, прекрасно осознавая, какой именно вопрос тот хотел задать. — Поэтому отлично понимаю все, что вы мне говорите. — Это ж что за монастырь такой? — интересуется с недоверием Бенни, подсаживаясь ближе к ним. — Я думал, что в монастырях учат… смирению, — нерешительно соглашается с боцманом младший Винчестер, потирая озябшие руки. Дин хмурится и, сбросив с себя свою кожаную куртку, накидывает ее поверх широких плеч брата. На едва слышные возражения капитан лишь машет рукой и вплотную придвигается к Кастиилу. Тот усмехается уголками губ и слегка покачивает головой, но все же покорно позволяет мужчине впитывать свое тепло. — В большинстве монастырей именно этому и обучают, — в голосе графа слышна легкая надменность, совершенно не вяжущаяся с плещущейся в сапфировых глубинах нерешительностью. Он аккуратно взвешивает каждое слово, оценивает его. — Но не в моем. Там воспитывали… — он запинается, пытаясь подобрать верное определение, — истовых служителей Вершителя. Нас еще называли… — Хранители? — охает Сэм. Дин никогда не слышал такого искреннего и восторженного благоговения в голосе младшего брата. Граф, прищурившись и считав слова с губ юноши, одобрительно дергает уголком губ и согласно кивает. — Именно. Хранитель. К этому меня и готовили в монастыре с самого детства, — Кастиил сжимает и разжимает тонкие пальцы на изящной рукояти стилета. Это нельзя считать полноценным оружием, скорее, декорацией, украшением и знаком принадлежности к древнему ордену, ныне от которого осталось только одно название. Хранители. Крепкая, теплая ладонь ложится поверх его плеча. Зелень чистых, искренних глаз капитана встречается с искристой заоблачной синью. — Расскажи. И Кастиил сдается.

***

— Ублюдок! Мальчишка сплюнул сгусток крови и упрямо вздернул голову, исподлобья разглядывая высокого грузного мужчину, из-за чьего пивного живота невозможно было увидеть лица — так он заплыл жиром. Светлые жидкие волосы были собраны в неряшливый хвост и перевязаны черной обтрепанной лентой. Простецкие штаны сверкали проплешинами на коленях, а на рубахе виднелись пятна всех цветов и мастей. Однако сапоги были добротные — это юный Джеймс уже успел ощутить на своей шкуре. Наверняка, пьянчуга стащил их где-нибудь: снял с ног мертвого стражника или умыкнул из-под носа у зазевавшегося торговца. Железные набойки на каблуках предназначены для того, чтобы их обладателя было слышно за версту, покуда он чеканит шаг в строю таких же военных людей, как и он сам, а не для того, чтобы проламывать ребра одиннадцатилетнему мальчишке. — Шлюхино отродье! Очередной удар обрушился прямо на тонкое детское плечо. Раздался короткий влажный хруст, и синеокая жертва жестокого избиения протяжно всхлипнула, взбешенно скрипнув зубами. Но ничем больше Джеймс не выказал своей боли. Лишь украдкой бросил взгляд в сторону расхристанной постели. Его мать дрожала, забившись в угол — прямо под бархатный полог — и прижимая бледной рукой простынь к своей обнаженной груди. Черные кудрявые волосы беспорядочно разметались в разные стороны, губы алели от поцелуев-укусов, шея посинела от удушья. Блекло-серые глаза с легким налетом голубизны полнились слезами, что неровными дорожками чертили себе путь по впалым, посеревшим щекам. Мужчина вновь яростно занес кулак. — Не трогай его! — Молчать! — резкий удар заставил худое тело мальчишки дернуться: хрустнула переносица. Кровь хлынула на пол, заливая светлый паркет и старую рваную хламиду, в которую был облачен Джеймс. От боли потемнело перед глазами. — Ты сдохнешь здесь, ублюдок, — мужчина схватил ребенка за грудки и встряхнул. Тонкие мальчишечьи руки вцепились в толстые загорелые запястья. В синих глазах полыхнула бессильная ярость. — Ты вообще не должен был родиться. Я делаю тебе одолжение, слышишь? Я убью тебя, пока ты сам не сдох в подворотне… Джеймс оскалился и плюнул прямо в заплывшие поросячьи глаза обидчика, из последних сил вдавливая короткие ногти в податливую плоть, чтобы хоть как-то ослабить нечеловеческой силы захват, сомкнувшийся на тонком, бледном горле. В нескольких метрах от него всхлипывала привязанная к спинке кровати мать, пытаясь распутать узлы на крепких путах. Она была бессильна хоть как-то помочь собственному сыну, прижимая к груди вывихнутую в пылу борьбы руку и дрожа от ужаса. Мужчина зло выругался: из-под пальцев мальчишки несколькими рубиновыми бусинами брызнула алая, будто спелая вишня, кровь. Давление на шею ослабло, и Джеймс смог наконец-то вздохнуть. — Ах ты!.. Воспользовавшись моментом, мальчик вывернулся и что есть силы ударил ногой насильника в промежность, с наслаждением слушая полный боли и ярости вой. Откатившись в сторону и засадив пару заноз, он, пошатнувшись, поднялся на ноги и, не оборачиваясь, поспешил на помощь своей несчастной матери. Вынув припасенный за поясом короткий ножик, Джеймс попросту перерезал веревку, удерживающую женщину от побега. Схватив ее за тонкое, сухое запястье, мальчик потянул пленницу за собой к двери, краем глаза наблюдая за тем, как согнутый болью пополам негодяй изрыгает проклятия. — Бежим! Оказавшись за пределами тесной комнаты с зарешеченными окнами, беглецы короткими перебежками преодолели узкий коридор, погруженный в интимный полумрак. Огоньки свечей дрожали на стенах, заливая их бархатистым, оранжевым отблеском. Тяжелые портьеры прикрывали окна; резные, но уже обветшалые двери были плотно прикрыты, чтобы никто не смел тревожить посетителей и невольных обитателей этого публичного дома. — Сюда! Джеймс нырнул в приоткрытую дверь одной из комнат, по иронии судьбы оказавшейся кухней. Плотно заперев засов изнутри, мальчик обернулся к дрожащей матери. Она вжалась спиной в стену и теперь медленно сползала по ней на пол, глотая горькие слезы, катящиеся по бледным щекам. — Мам… — хрупкие со сбитыми костяшками пальчики вцепились в ее колено. — Мам, вставай!.. Пожалуйста, мама… Амедеа подняла серые глаза на своего ребенка — бледного, тощего неказистого подростка, на чьем худом лице виднелись следы многочисленных, хоть уже и сошедших, побоев. Его хрупкое тело… все было покрыто царапинами, ссадинами, уже зажившими шрамами.Тонкая рубашонка с неровными заплатами мешком болталась на его плечиках, свисая почти до колен. Штанишки сползли набок, обнажая полосу бледной кожи. Черные волосы — такие же, как и у нее самой, — беспорядочно встопорщились. Он весь был каким-то поломанным, тонким. Казался хрупким и слабым, несмотря на то, что только что дал отпор взрослому сильному мужчине. В борделе к детям относились как к вещам, а не как к людям. Но в синих — самых синих и прекрасных глазах, какие она только видела, пылала такая несокрушимая сила и мольба, что назвать их обладателя слабым не поворачивался язык. Она протянула ему дрожащую руку, и Джеймс ухватился за нее, будто утопающий за дрейфующий по воде обломок обшивки ушедшего на дно судна. Амедеа сжала его ладонь, слегка подрагивающую от страха и волнения, и мягко, обреченно улыбнулась, с нежностью разглядывая свое единственное и горячо любимое чадо. — Мне некуда идти, любовь моя, — прошептала она, притягивая мальчишку к себе ближе и укутывая в судорожные объятия. — Здесь мой дом. — Я построю тебе другой! — клятвенно принялся заверять ее Джеймс, все еще силясь поднять мать с пола. Но некогда обворожительная и пышущая энергией женщина лишь покачала головой в ответ на его горячность. — У нас будет сад, мам! С прудом! С розами! Только бежим!.. Вставай же! — Ангел мой, — Амедеа огладила дрожащие плечики. — Мой Джеймс, — взгляд ее серых глаз чуть прояснился, и она тихо рассмеялась сквозь слезы, — нет, Кастиил. Это имя я дала тебе при рождении. Запомни его, ладно? — она провела холодной ладонью по его лицу, тщательно запоминая родные черты. — Запомни, и уходи. Это место не для тебя. — Мама… Дверь содрогнулась от мощного удара. Женщина конвульсивно дернулась, расширившимися глазами взглянув на заскрипевшие петли. Джеймс, наплевав на слова матери, выпрямился и героически заслонил ее своим телом от влетевшего в кухню мужчины. Завсегдатай публичного дома мощным ударом отшвырнул сопротивляющегося мальчишку и, схватив со стола мясницкий нож, зло оскалился. — Что она тебе сделала?! — Не твоя печаль, — рыкнул в ответ негодяй, замахиваясь, чтобы отрубить нахальному отпрыску Амедеи хоть какую-нибудь часть тела. Лишь бы не мешался под ногами, пока он будет оприходовать его строптивую мать. Но Амедеа оказалась куда более непредсказуемой, чем ее сын. Нож опустился. На старый паркет брызнула кровь. Изломанное, тонкое тело безжизненно опрокинулось на спину. Черные длинные волосы разметались по доскам, бледные руки раскинулись в стороны подобно двум лебединым крылам. Грудь застыла в последнем отчаянном вдохе, и губы… губы замерли — посиневшие, тонкие, обкусанные. Серые глаза бесцельно уставились в стену, навеки потеряв живой блеск. Окровавленное широкое лезвие вошло меж тонких женских ребер и застыло там, будто вечный памятник жестокости и насилию, человеческой злобе и ненависти. — Мама! Нет! Джеймс, глотая рыдания, упал рядом с телом матери на колени, обхватил ее лицо ладошками, в тщетной надежде вглядываясь в опустевшие глаза. Убийца невольно шагнул назад, в растерянности рассматривая распластавшийся пред ним труп. Не на это он рассчитывал, войдя в комнату этой женщины нынешней ночью. Не на убийство. — Вот же… Тонкие детские пальцы сомкнулись на грубой рукояти ножа совершенно незаметно для растерявшегося мужчины. Подросток слепо проводил застланными невыплаканными слезами глазами с хлюпаньем выскользнувшее из плоти лезвие, с которого капали алые бусины крови. — Эй, пацан, — в грубом голосе слышалась лютая угроза. — Ты никому об этом не расскажешь, ясно? Твоя мать была шлюхой, она заслужила такой исход, — толстые пальцы вцепились в непослушные смоляные вихры и с болью потянули за них, принуждая мальчика обернуться. — Смотри на меня, ты!.. Джеймс резко выбросил руку вперед, чувствуя, как послушный его воле нож врезается в чужое тело, изымая из него жизнь. Мужчина захлебнулся очередным оскорблением, в неверии и ужасе опуская глаза на тонкую дрожащую руку, что до судорог сжимала рукоять оружия. Кровь полилась на бледные пальцы. Мальчик растянул бескровные губы в холодной, почти звериной усмешке и, склонив голову набок, подобно любопытной птице, медленно провернул лезвие в содрогнувшемся теле, разрывая плоть. — Ублюдок… — прохрипел умирающий, опускаясь на колени и пытаясь непослушными руками зажать рану, а после с хрустом повалился набок, растягиваясь рядом с неподвижным телом женщины. Джеймс застыл, не выпуская из пальцев ножа и глядя на развернувшуюся перед ним кровавую картину. Боль свернулась где-то у сердца, вибрируя и наполняя душу едкой тьмой и пронзающим холодом. Ноги подкосились, и он ударился коленями об пол. Мать была мертва, как и ее убийца. Как и он сам. Джеймс был мертв. Никому ненужный, всеми брошенный, залитый кровью и слезами. Именно в таком положении его и нашли спустя несколько часов обеспокоившиеся пропажей одной из работниц хозяйка борделя и две ее «питомицы», в ужасе застыв у распахнутой двери. Тогда, в той крохотной кухне, женщины обнаружили сразу трех мертвецов: неизвестного мужчину, впоследствии оказавшегося простым разнорабочим, прекрасную Амедею, похожую на окровавленного ангела и ее сына, когда-то нареченного обитательницами борделя Джеймсом, а теперь обвиненного ими же в убийстве матери и ее любовника. Джеймс отстраненно смотрел, как девушки, плача от ужаса, на его глазах оттаскивали тела в сторону, размазывая алые пятна крови по полу, ощущал, как руки мадам Манчини — хозяйки сего заведения — хватали его за плечи для того, чтобы грубо вздернуть на ноги и затолкать несопротивляющееся тело в чулан. Слышал ее судорожные шаги и причитания, проклятия, которыми сыпала эта когда-то красивая, но теперь уже престарелая и сварливая дама. Он, рожденный в публичном доме от одной из здешних женщин, проведший все свои неполные двенадцать лет в окружении распутниц и похотливых посетителей, видевший такое, от чего впечатлительные девушки попадали бы в обмороки, теперь совершил убийство. Джеймс прислонился спиной к холодной стене, размышляя о своей незавидной участи и втайне радуясь тому, что сумел отомстить за гибель матери, пусть и таким жестоким способом. Он не чувствовал раскаяния или вины. Лишь полнейшее опустошение царило в его детской душе, будто Забытый во Тьме попросту высосал из него все чувства и эмоции. Перед его взором все еще стояли мертвые серые глаза женщины, падшей так низко, но столь высоко поднявшейся в своей искренней любви к собственному сыну. Будь у него возможность, Джеймс бы еще раз пронзил каменное сердце убийцы ножом. Мальчик знал, что за совершенное им преступление, его может ожидать лишь смерть. Никто не простит безродному сироте, выросшему в борделе, даже убийство зараженной оспой собаки, а тем более — человека. Когда спустя многие часы со скрежетом замка отворилась старая дверь, Джеймс все так же сидел у стены, бесцельным взглядом сверля собственные ногти, под которыми темнела кровь. Он даже не поднял головы, когда незнакомый ему посетитель медленно прошел внутрь и замер сбоку от него, пристально разглядывая склоненную черноволосую голову. — Меня казнят. В голосе мальчика не звучало и капли страха или сожаления за свой поступок. Он не спрашивал, а утверждал с холодным безразличием такой ужасный факт, как собственную смерть. Мужчина не вздрогнул, лишь с легким интересом приподнял бровь и кашлянул, чтобы привлечь внимание своего младшего собеседника. — А ты ожидал чего-то иного? Джеймс поднял глаза, щурясь от проникающего в темный чулан света из коридора. У незнакомца были длинные темно-рыжие волосы, собранные в невысокий хвост. Кое-где проглядывали пепельно-седые пряди, что говорило о почтенном возрасте мужчины. Его длинное лицо с гладкими и приятными чертами будто светилось изнутри каким-то потусторонним светом, а, может, измученному мальчишке все это и привиделось. — Нет, — честно ответил Джеймс. — Я убил человека. — Верно, — кивнул ему мужчина, строго глядя на него из-под грозно нахмуренных бровей. — Заслужил ли он смерти, этот человек? Синие глаза внезапно полыхнули гневом и яростью, а тонкие пальцы сжались в кулаки. — Заслужил, — почти прорычал ребенок. — Он причинил боль моей маме. И многим другим, называл меня ублюдком! Он заслужил смерть! Мужчина поджал губы и сухо кивнул стоящим в дверях женщинам, что с неприязнью и страхом взирали на парнишку. Они спешно ретировались по своим делам, не преминув обменяться многозначительными взглядами. Джеймс проводил их не читаемым взглядом и вновь встретился глазами со строгим незнакомцем, что, по-видимому, явился, чтобы наказать его. Однако, вопреки ожиданиям мальчика, тот присел пред ним на корточки и, стиснув пальцами его подрагивающий подбородок, вынудил поднять голову. Долго он вглядывался в бледное узкое лицо, будто пытаясь там разглядеть что-то такое, что должно было как-то повлиять на ситуацию. Джеймс втянул воздух и как можно более дерзко и смело посмотрел в его охристые глаза. Мужчина усмехнулся такой горячности, а после, явно удовлетворенный увиденным, разжал пальцы. Мальчик шмыгнул носом и украдкой бросил взор на одежду незнакомца: на нем были черные плотные одежды и столь же темный плащ, на бляхе пояса виднелся белый пятилистник. Но не это привлекло внимание Джеймса: у мужчины были ножны, в которых покоился длинный клинок с изящной гардой. Заметив испуг в широко распахнутых синих глазах, незнакомец ухмыльнулся. — Хочешь такой же? Мальчик вмиг потупился и прижал колени к груди. Если бы у него был такой меч, то он смог бы защитить свою мать от любых бед, сумел бы и сам избежать многих нанесенных ему обид и побоев. — Вижу, что хочешь, — хмыкнул мужчина и по-отечески потрепал изумленного Джеймса по вихрастой голове. Ребенок замер, боясь шевельнуться. Он ожидал совсем иного. — И он у тебя будет, — мальчишка вздрогнул, в изумлении распахивая глаза. Даже рот у него приоткрылся. Судорожно трепещущее сердце забилось где-то у самого горла. — Ты сейчас же уходишь со мной отсюда… — мужчина задумчиво окинул его цепким взором. — Как, говоришь, твое имя? — Кастиил, — произнес Джеймс, нервно облизнув пересохшие губы и подавшись вперед. — Вы меня не убьете? — Кастиил, — его собеседник одобрительно склонил голову. — Хорошее имя. Лучше того, каким тебя называли эти… дамы, — мужчина поднялся на ноги. Плащ мазнул полой по обнаженным ногам мальчика. — Зови меня брат Иларио. Иларио Гуэрро. И я тебя не убью. Мне приказано забрать тебя с собой в монастырь Пура. — Монастырь? — недоверие в голосе ребенка заставило брата Иларио издать легкий смешок. — Именно, — подтвердил он, хватая мальчишку за запястье и поднимая на ноги. — Там тебе дадут воспитание, — охристые глаза мужчины встретились с синими глазами Кастиила. — И ты сможешь наказать тех, кто причиняет боль другим. Прямо как сегодня. — Убийство? — тихо спросил он. — Кара. Позже, шагая рядом с братом Иларио Джеймс впервые чувствовал, что, кажется, нашел свое место.

Спустя несколько лет…

— Не понимаю. Юноша, до этого смиренно стоявший в стороне, поднял голову и в недоумении сдвинул темные брови: — Чего именно вы не понимаете, настоятель? Мужчина, облаченный в темную сутану, утомленно взглянул на него, кладя перед собой распоряжение, что до этого крепко сжимал в руках. — Кто просил тебя мне это передать? — Брат Иларио. Настоятель монастыря Пура сжал губы так, будто его мучила сильная зубная боль. Стоящий перед ним в ожидании поручения юноша покорно позволял себя разглядывать. За пять лет, что он провел здесь, в окружении досточтимых монахов и послушников, когда-то забитый и неказистый мальчонка превратился в статного шестнадцатилетнего юношу, почти мужчину. На нем также надеты были монастырские серые одежды, черные волосы коротко острижены, а на кончиках пальцев виднелись пятнышки от чернил. Прилежный ученик, спокойный, внимательный, сдержанный — все учителя отзывались о Кастииле очень и очень положительно, что не могло не радовать его покровителя. Однако настоятель не разделял восторгов. Хотя бы потому, что на поясе юноши явственно выделялись ножны. Это то единственное, что отличало его от прочих послушников, никогда не бравших в руки оружия. — Я не понимаю, — в лице настоятеля читалось отчаяние. Он устало потер виски пальцами. — Что они хотят сделать из тебя? — Настоятель? В голосе юноши послышалось волнение. Кастиил шагнул ближе. Ножны изящно качнулись на его поясе, поблескивая тонкой гравировкой. — О чем вы говорите? Седовласый мужчина мотнул головой. Он клялся никогда не лгать и не скрывать правды ни от кого, тем более от своих послушников. Но это был тот случай, когда ему более всего следовало бы промолчать. Из стоящего перед ним юноши вышел бы прекрасный богослов — высокообразованный, дипломатичный, способный заставить уверовать даже самого последнего безбожника. Но судьба, видимо, решила распорядиться иначе. — Помни о своей душе, мальчик. Брат Иларио ждет тебя у внешних ворот, — тихо произнес настоятель. — Не стоит заставлять его ждать. Кастиил открыл, было, рот, чтобы что-то спросить, но, видя, как помрачнел старец, покорно склонил голову и поспешил покинуть аккуратную келью, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь. Во внутреннем дворе монастыря никого не было — все обитатели скрылись под крышей их священного обиталища, спасаясь от начавшегося холодного дождя. Тучи затмевали небо вплоть до самого горизонта. Кастиил спешно преодолел прямоугольный двор, даже не пытаясь прикрыться от ледяных капель. Рядом с воротами нервно перебирал длинными ногами статный черный жеребец, раздраженно фыркая, когда по его крупу щелкала вода. Стоящая рядом гнедая кобыла, на чьей спине восседал брат Иларио, то и дело норовила ущипнуть коня мягкими губами за длинную гриву. Завидев своего юного ученика, Гуэрро одобрительно сощурился и поманил его рукой, призывая поспешить. — Садись на коня, Кастиил. Юноша послушно вставил ногу в стремя и изящно взлетел в седло, вопросительно взирая на монаха. Жеребец встряхнулся, почувствовав вес всадника. Юный послушник потрепал его по сильной шее, успокаивая. Они выехали на дорогу, ведущую вниз по склону — прочь от монастыря. — Куда мы направляемся? — Не мы, а ты, — отвечал ему Иларио. — Я лишь провожу тебя до границ монастырских земель. Дальше ты сам выберешь свой путь. Кастиил сжал поводья и натянул их, вынуждая коня остановиться. Животное раздраженно дернуло головой. — Что? Лошадь монаха продолжала свой путь как ни в чем не бывало, поэтому юноша вновь легко пришпорил жеребца и, нагнав Гуэрро, подстроился под его шаг. — Ты дал обещание служить церкви и выполнять все, что от тебя потребуется, — произнес Иларио, смерив взволнованного ученика пытливым взглядом. — Все, Кастиил. Надеюсь, ты понимаешь ответственность, которую Вершитель возложил на твои плечи? — Да, но… — Никаких «но», мальчик, — в голосе монаха зазвенели знакомые стальные ноты. — Теперь ты — Его орудие. Через тебя Он будет вершить свой справедливый суд, через тебя отдавать приказы своей армии. Теперь ты — Хранитель. Для этого тебя растили, для этого тебе была сохранена жизнь. Древний Бог жаждет выбраться из своего заточения. — Настоятель… — Этот старый дурак считает, что мы не нуждаемся в Хранителях, — скривил губы Гуэрро. — Что нужда в них отпала тогда, когда Забытый был свергнут и заперт в своей туманной темнице. Но старикам свойственно ошибаться. Кастиил мрачно кивнул, отнюдь не разделяя мнения своего спутника, но спорить с братом Иларио было невозможно. Резкий, хладнокровный, язвительный — он был тем человеком, в котором люди видели воина, но никак не спокойного и богобоязненного монаха. Именно он обучил мальчишку, взятого из борделя, военному искусству, выучил держаться в седле, не пугаться вида крови и истово верить в свое дело. Именно он поведал ему о древнем ордене Хранителей, что однажды загнали темное божество в сумрак и нарекли его Забытым во Тьме. Именно его считал Кастиил своим единственным отцом. — Держи, — в руку юноши легла рукоять стилета. — Это оружие я получил от одного из них. Ты покажешь его Святому Отцу в Альбе, и он примет тебя без единого возражения. Ты займешь мое место и станешь тем, кем пророчила тебе стать сама судьба. Кастиил взглянул на своего учителя. Когда-то огненно-рыжие волосы совершенно поседели. На строгом лице прибавилось морщин, а взгляд острых ястребиных глаз успел несколько смягчиться за эти годы. Сердце юноши болезненно стукнулось о ребра. Ему вовсе не хотелось покидать стены родного монастыря. — Как же мне предстать перед Святым Отцом? — тихо спросил он, сморгнув влагу с ресниц. Он и сам не понимал, был ли то дождь или же это сорвалась невольная слеза. — У меня нет фамилии, которой я мог бы назваться. Брат Иларио улыбнулся и остановил лошадь. — Дальше вы продолжите путь в одиночестве, граф Кастиил Джеймс де Гуэрро. На горизонте над пиками Ледяных Зубьев поднималось солнце.

***

Над островом царит ночь. Дин поднимает взгляд к небу — нет звезд. Нет луны. Нет ничего. Небеса — одна сплошная фиолетово-чернильная дымка. Едва ли сквозь такую завесу тьмы может проникнуть взор милостивого бога. Если бы Вершитель видел происходящее, то они бы точно не встретили на пути то странное крылатое существо, от воспоминаний о котором по спине Дина до сих пор пробегает дрожь. Создания забытых миров. Он крутит в руке черное перо. Оно жесткое, с толстым и острым стержнем, а о его края можно порезаться. При желании его можно использовать как нож. Что за тварь может иметь крылья, сплошь состоящие из таких вот смертельных орудий? Какой извращенный ум мог ее придумать и поселить здесь? И есть ли на этом острове что-то подобное? Чего еще им стоит опасаться? И пройдет ли глухота Кастиила? При мысли о последнем, Дин со вздохом в темноте на ощупь находит узкую ладонь и чуть сжимает прохладные пальцы. Дыхание графа даже не сбивается с ритма. Грудь вздымается ровно и размеренно. Но синие глаза приоткрываются и смотрят на капитана прямым и спокойным взглядом. Все это время гонфалоньер просто дремал. Наверное, думает Дин, он не может уснуть из-за абсолютнейшей тишины. В представлении корсара едва ли что может быть хуже, чем не слышать, как в ночи кто-то подкрадывается к тебе со спины. А графу, что привык всегда надеяться лишь на самого себя и собственные способности, такое состояние дел явно не по душе. Тягучий, хрипловатый голос все еще звучит в подсознании Винчестера. История, рассказанная гонфалоньером, не могла не затронуть души Дина. Он всегда знал, что Кастиил особенный, но то, что он настолько особенный он не мог и предполагать. Хранитель. — Почему ты не спишь? Гонфалоньер отрицательно качает головой, и Винчестер чертыхается — в темноте и тусклом свете костра церковник едва ли может разглядеть его губы и понять, что именно они произносят. — Я знаю, о чем ты думаешь, воришка, — тихо произносит Кастиил, приподнимаясь со своего места. — Пусть и не слышу твоих слов, но я знаю тебя. Ты боишься, — в темноте при ярких рыжих отблесках костра синие глаза кажутся черными. — Но не за себя. За брата. За друга. За свою команду, оставленную в неизвестности на берегу этих забытых самим богом земель, — узкая ладонь выскальзывает из-под его руки и привычным жестом обхватывает основание диновой шеи. Граф сближает их лица и выдыхает ему прямо в губы: — За меня. Именно это и делает тебя тем, кто ты есть. Тем, кто сумел выкрасть венец из-под носа у викария, кто выиграл в карты целое судно и стал великолепным капитаном, — вторая ладонь ложится на грудь прямо напротив сердца. — Не позволяй себе сомневаться и страшиться неизвестности. Дин притягивает графа к себе в объятия, и тонкая фигура Кастиила просто идеально располагается в его руках. Гонфалоньер позволяет Дину приникнуть ухом к сильной груди и слушать ровное биение холодного, но умеющего любить сердца. Они целуются. Медленно, тягуче. Они никуда не торопятся, ведут себя как люди, которым некуда бежать, да и мелочиться — незачем. Свидание в эту ночь, как и в предыдущую, они назначили еще тогда, когда их взгляды встретились на крыше одного из домов, а воришка попался в собственные сети и навсегда полюбил блеск льдистых синих глаз. Руки скользят по рукам. Губы касаются губ. Дыхание сплетается с дыханием. Так непозволительно близко, так грешно и так неправильно, что все остальное просто перестает иметь значение. Он нужны друг другу, как воздух. Они совсем не святые. Но грешники ли, если так любят? Дин приоткрывает глаза, чтобы увидеть те же вопросы в синей глубине, но вместо этого замечает разрастающееся за спиной Кастиила темное пятно, наступающее на них прямо из глубины леса. — Черт! Вмиг почувствовав настроение и состояние Дина, Гуэрро вскакивает на ноги, выхватывая из ножен меч, и направляет его на дрогнувшее бестелесное существо, застывшее прямо перед ним и тянущееся к судорожно подскочившему с земли Сэмюэлю. — Да откуда они берутся?! — истерично выкрикивает проснувшийся Бенни, что есть силы запуская в сгусток клубящейся тьмы крупный и увесистый камень. Морок рябит и смещается. Дым закручивается и явно поворачивается лицом… или что там у него — Дин не может, да и не горит желанием разбирать, — к боцману. Мужчина нашаривает мачете в траве, но сталь ничуть не вредит бестелесному существу. Напротив, оно злится еще пуще прежнего и издает стрекочущий, шипящий звук, будто тысячи цикад вспархивают одновременно с насиженного места. — Берегись! Клубы извивающейся живой тьмы расширяются, будто эту тварь изнутри что-то разрывает. Дым вспучивается, пузырится, шипит и свистит. — Сэм, отойди! Дин не успевает оттащить брата. Сэмюэль, будто завороженный, тянет руку в объятия ужасного существа. Хаос обвивается вокруг его запястья, окутывает локоть и плечо. Юноша пустым взглядом смотрит прямо в центр клубящейся шипящей массы. Дин бросается вперед в последней попытке спасти младшего брата, но сильные руки гонфалоньера хватают его за плечи раньше, чем тот успевает достигнуть цели. Кастиил прижимает его к себе и не позволяет вырваться. В этот момент Дин его почти ненавидит, расширившимися от ужаса глазами наблюдая, как единственный оставшийся в живых член его семьи вот-вот погибнет на его глазах. — Кас, отпусти, — стонет Винчестер, тщетно пытаясь отодрать от себя цепкие руки, — отпусти, молю тебя! Пусти! Сэм! Сэм! Но граф не слышит. Даже будь у него слух, он бы сделал вид, что вмиг потерял его, лишь бы удержать капитана от безрассудного шага в неизвестность и в смерть. Гуэрро знает, о чем кричит сердце корсара, но лишь крепче сжимает свой захват и оттаскивает возлюбленного на несколько шагов назад. Ему нравится Сэм. Добрый, прекрасный и умный юноша, подающий большие надежды. Но граф не привязан к нему, как Дин, братскими узами. Он понимает, что просто не может позволить себе потерять старшего Винчестера. Не так. Пусть тот злится, проклинает его — бесчувственного мерзавца, предателя и убийцу, но Кастиил не выпустит его. Тварь насытится и уйдет. Ни к чему геройствовать. Ни к чему погибать им всем. Шипение и свист резко пропадают, и на землю ложится гробовая тишина, чего не слышит и не ощущает и без того лишенный слуха гонфалоньер. Но Дин прекращает рваться из его рук и замирает, как и распластанный на земле Бенджамин, все еще сжимающий оружие, но не представляющий, что ему дальше делать. Тьма, будто стремительный отлив, отстраняется от своей жертвы. Сэмюэль — вполне здоровый и целый, лишь слегка потрепанный ветром, безвольно оседает наземь. — Сэм?! Кастиил невольно выпускает рванувшегося мужчину из рук. Его взгляд встречается с кроваво-блеснувшими глазами существа, у которого оказывается вполне человеческое женское лицо. Она смотрит прямо на него. Ни одна эмоция не портит ее совершенной красоты. Черные, длинные, до самых пят, волосы неровно обрамляют узкий лик. Женщина дерганым, неестественным движением, будто дикое животное, склоняет голову набок и делает шаг навстречу застывшему графу. Тьма клубится вокруг ее плеч, скрывая свою хозяйку от постороннего взгляда. — Что тебе надо? — Кастиилу кажется, что у него вовсе нет голоса. Рука невольно дергается к горлу. Не хватало ему еще и это потерять. Женщина не отводит кровавых глаз. Тьма произрастает прямо из ее белого, хладного тела. Она сплетается со смоляными прядями, пронзает мрамор белоснежной кожи. Даже самый извращенный эстет не мог бы выдумать такой пугающей красоты. «Один умрет, — алые глаза безжалостно прожигают графа буквально насквозь. — Один станет тьмой. Один станет гласом немых». От скрежета этого механического голоса хладнокровного графа пробирает почти сверхъестественная дрожь. Ему страшно. Впервые в его жизни страшно так, что подкашиваются ноги. Он даже не может достать свой меч: ужас парализует буквально все его тело. «Остальных испьет до дна темный властелин памяти». Она медленно поднимает руку. С белоснежных тонких пальцев капает чернота, расплескиваясь патокой по пространству. Женщина, не отрывая взгляда от своего невольного собеседника, резко сжимает руку в кулак. Лаффит падает на колени, зажимая лицо ладонями. Кастиил уверен, что он кричит. Кричит так, что у находящегося всего в нескольких шагах от него Дина закладывает уши. Граф видит, как в отчаянии раскрываются губы Винчестера, что прижимает к груди младшего брата. Сэмюэль в сознании. Он собственной рукой стискивает свое горло и испуганно вращает глазами. «Север. Пойдут за светом». Женщина опускает прозрачные веки и раскрывает синюшные губы. Из глубины ее горла вырывается оглушительный стон, будто сотни людей враз испытывают непереносимые муки. Гонфалоньер отшатывается, когда струя ледяного воздуха в яростном порыве ударяет его в грудь. Он чувствует, как обрастают инеем изнутри его ребра, как сжимается от холода сердце. Будто сама Смерть, проходя мимо, дохнула на него. А после она с хлопком сворачивается прямо в воздухе до крохотной черной точки, больше похожей на ночного мотылька, и устремляется в небо, откуда, похоже, и появилась. Костер гаснет. Кастиил моргает. Голова его гудит так, будто по ней бьют кузнечным молотом. Он пошатывается и, нашарив за своей спиной шершавую кору дерева, опирается на ровный ствол и сползает по нему на землю. Кажется, что сознание вот-вот покинет своего владельца. Но нельзя. Ему нельзя сдаваться, если он сейчас упадет, то Дин окажется один посреди всего этого хаоса с тремя бесчувственными телами на руках. Поэтому ему ничего не остается, и он на подгибающихся ногах приближается к Бенджамину, что лежит на земле, все так же прикрывая лицо ладонями. На его пальцах — кровь. Граф с опаской разводит его руки в стороны и замирает, чувствуя, как подкатывает к горлу тугой ком страха и понимания: на него совершенно бессмысленным взором глядят абсолютно пустые белесые глаза. Женщина ослепила боцмана, а Сэма лишила голоса, судя по тому, как последний открывает и закрывает рот в попытках выдавить хоть один звук из стиснутого проклятием горла. Сам граф ничего не слышит, и лишь Дин в относительном порядке. В относительном — потому что едва ли можно быть в полном порядке после всего произошедшего. — Я… я не понимаю… — дрожащим голосом выдавливает капитан, обессилено сжимая колени руками. — Банши больше не вернется, — хрипло произносит граф, помогая осоловело моргающему боцману сесть. — Она выполнила то, зачем ее послали. — Выполнила что? — в голосе Лаффита слышна ярость, густо замешанная со страхом и ненавистью. Он отталкивает от себя руки гонфалоньера и вертит головой, надеясь тем вернуть себе зрение. — Эта дрянь лишила меня глаз. Она их выжгла! — забыв, что граф в силу своего увечья не может его слышать, мужчина накидывается на него и валит на землю, на ощупь вцепляясь в тонкую шею. — Это все из-за тебя! Это ты привел нас сюда! Тебя нужно было убить еще тогда, когда ты взошел на борт! Утопить, как вшивую псину! — Кастиил судорожно впивается в его запястья, пытаясь ослабить захват на горле. Сильные пальцы моряка пережимают трахею, и граф не может вздохнуть. — Бенни! Нет! Братья в один миг оказываются рядом. Вдвоем они все-таки оттаскивают брыкающегося боцмана от распластанного на земле графа. Гуэрро кашляет, хрипит и жадно хватает губами воздух, с явным трудом переворачиваясь набок и пытаясь принять вертикальное положение. Его руки предательски дрожат. — Нет, нет-нет, — Бенджамин почти безумно усмехается. — Я не прав. Тебя нужно было утопить еще в детстве, ублюдок. Тогда мы все избежали бы многих проблем. Слышишь меня?! — Заткнись! — зло приказывает ему капитан, встревожено касаясь плеча графа рукой. Церковник слабо кивает, потирая посиневшее горло. — Не слышит! Он спас тебя от той орущей твари в джуглях! — Но прежде он завел меня в них! — рычит в ответ Лаффит, вырываясь из рук Сэмюэля. По нему видно, что кидаться в драку он больше не намерен, так как попросту не видит объект свой ненависти. — Давайте убьем его. Может, именно этого этот остров и желает, натравливая на нас подобную дрянь. — Я сам тебя убью, если не заткнешься, — угрожает ему капитан, поднимая графа на ноги. Кастиил бледен и выглядит крайне измотанным, но уверенно кивает и высвобождается из-под руки Дина. Винчестер напряженно оглядывает своих замерших спутников, видимо, что-то решая для самого себя: — Предлагаю продолжить путь. Никто из нас уже не уснет, а сидеть здесь и терять время я больше не намерен. Сэмюэль обреченно кивает. Капитан не сомневается, что брат всегда пойдет за ним, даже если весь мир на них ополчится. Таковы нерушимые братские узы. Такова их семья. Так их научили родители. Стоять друг за друга горой. Всегда быть вместе. Просто быть. Поэтому Дин не собирается сидеть и ждать, когда очередная неведомая тварь решит наведаться к ним в гости. Он решительно хватает Кастиила за руку и тянет за собой. Граф покорно следует за ним, позволяя своему капитану быть ведущим, а не ведомым. Позади точно также поступает и Сэм, аккуратно подталкивая пышущего негодованием боцмана вперед. В темноте идти оказывается гораздо сложнее, нежели днем. Под ногами ничего не видно, впереди маячат размытые стволы деревьев и темные шапки кустов. Ноги цепляются за выступающие корни, одежда — за ветки и сучки. Рядом раздается надсадное дыхание графа и тяжелые шаги ничего не видящего боцмана, хруст травы под подошвами ботинок. — Она сказала идти за светом, — тихо произносит граф, касаясь локтя Дина, и указывает на парящих в воздухе светляков. Их достаточно много, чтобы осветить им путь. — Кто «она»? Граф бросает в его сторону полный укора взгляд и свободной рукой указывает на собственное ухо. Дин чертыхается. Но Кастиил, понимая, что сам так и не уточнил, о чем идет речь, добавляет: — Банши, — он невольно облизывает губы.— Думаю, она имела в виду именно это. У нас нет выбора. Мы либо последуем ее совету, либо будем обречены на вечные скитания здесь. Дину хочется рычать. Он не жаждет доверять свою жизнь, жизни брата, друга и возлюбленного какому-то мифическому облаку, что, к тому же, страдает высшей степенью садизма и жестокости. Но Туманные Земли не устают диктовать людям свои собственные правила, от которых судорогой сводит зубы. Здешние законы не предназначены для человека. Здесь никого не ждут с распростертыми объятиями и добрыми улыбками. Сначала шторм и туман, потом застывшее море и проклятые рифы, затем неизвестные безрадостные берега, густые джунгли и нападения неизвестных чудовищ, отнимающих не жизнь, но слух, зрение и голос. Куда хуже? Разве может Забытый придумать что-то, что может быть страшнее неизвестности? И потому Дин, обреченно вздохнув, направляет свой путь по тонкому, почти прозрачному следу светлячков, парящих в ночной тиши подобно далеким звездам, которыми, должно быть, усыпано небо где-то там — за вечными облаками. Кастиил шагает следом — верный, преданный, готовый кинуться в бой, стоит какой-либо опасности появиться на их пути. И Винчестер бесконечно благодарен ему за это. Светляки ведут их сквозь лес, освещая путь впереди, но стремительно угасают за их спинами. Дин встречает взволнованный взгляд младшего брата. Назад дороги уже быть не может. Им не дадут сойти с намеченного пути. Рок неминуемости чего-то страшного тяжелым облаком сомнения висит над головами людей. Лес вскоре превращается в редкую рощицу, а затем и вовсе сменяется пустырем. Начинает светать. Под ногами лишь голые трескучие камни. Вокруг — ни единой живой души. Но перед взорами изумленных мужчин раскидывается широкая полоса наваленных друг на друга валунов. Камни идеально ровные, гладкие, со сточенными краями — это явно совершила не природа. Да и не человек. Издалека эти завалы можно было бы принять за обычные скалы или горы, но вблизи Дин видит, что в нагромождении нет хаоса. Перед путниками выстроена стена, способная годами сдерживать осаду. Лишь местами она разрушена, да и то, вероятнее всего, из-за ветров времени, а не потому, что на нее кто-либо нападал. — Что это за место? В голосе графа слышно искреннее изумление. Он явно не ожидал наткнуться на что-то столь древнее в этих заброшенных Вершителем землях. — Хоть я и не вижу ни зги, — напряженно произносит Бенджамин, слепо нащупывая плечо стоящего рядом Сэма. — Но отчего-то уверен, что ничего хорошего впереди нас не ждет. Где мы? — Здесь… руины, — Дин дотрагивается до крепкой стены и тут же отдергивает ладонь, чувствуя неестественный холод, исходящий от этих почерневших от времени камней. — Разваленная крепость в горах, — по земле проходит гул, будто какое-то гигантское существо ворочается в ее недрах, погребенное под тоннами камней. Капитан хватает за руку графа и дергает его в сторону деревьев. — Мне здесь не нравится. Уходим отсюда. Сейчас же. Однако мужчины тут же замирают. Боцман дотрагивается до напряженной спины капитана и подрагивающим голосом интересуется: — Что происходит? — Они здесь, — граф делает шаг вперед, крепко сжимая ладонь старшего Винчестера. — Хранители. — Что?! Множество теней преграждают им путь. Бестелесные, объятые вихрями тьмы, голодные до чужих жизней, они обступают смертных плотным кольцом хаоса, не позволяя повернуть назад. Граф видит знакомый женский лик и в немом приветствии склоняет голову. Дин сжимает его пальцы до боли. — Что ты делаешь, черт тебя дери?! — шипит он. Кастиил качает головой. — Они здесь не для того, чтобы убить нас, — поясняет он. — Для того, чтобы направить. Капитан не успевает задать очередной вопрос. Женщина ступает вперед, замирая прямо перед гонфалоньером. Бледная прозрачная рука, обвитая хвостиками тьмы, тянется к его груди, но Винчестер, не вытерпев, буквально выдергивает возлюбленного из-под ее прикосновения. Банши склоняет голову. Взгляд ее мертвых алых глаз впивается в помешавшего ей человека подобно ядовитому клинку. «Ты, — скрежещет ее ужасный голос. Рука, прежде направленная в сторону церковника, тянется к замершему в ужасе Дину, — пойдешь ты…» — Кас… — Винчестер сглатывает, когда женщина, стремительно приблизившись к нему, дотрагивается до обнаженной шеи. — Кас, что оно делает?!.. Холод ползет по его горлу, тянет острые коготки к плечам, скользит вдоль позвоночника, пропитывая собой все тело. Дин чувствует, как Смерть оборачивает его в погребальный саван. Алые глаза пронзают его ядовитым взором, смотрят на агонизирующее в груди сердце. И он не может освободиться. Незримые оковы оплетаются вокруг непослушного тела. «Проводник, — шепчет ему тьма на ухо, поворачивая его лицом к замершим спутникам. Время вокруг застыло, замерзло, превратившись в ледяной осколок вечности. — Выбери проводника. Он введет во мрак…» Дин видит. Впервые он видит все. Младший брат, которого он поклялся беречь больше собственной жизни, протягивает ему руку в попытке вытащить из хладных лап Смерти. В его светлых глазах боль и страх мешаются с решительностью и желанием спасти. Светлый, искренний, сверкающий в своей доброте и открытости. Он слишком чист, чтобы вводить его вслед за собой во тьму неизвестности. Бенджамин Лаффит. Самый лучший и самый верный друг, всегда прикрывающий спину, вытаскивающий из самых страшных передряг. Сейчас он слеп. Испуган и растерян. Именно он до последнего отговаривал его от рискованного приключения. Именно он пророчил ему боль и разочарование, когда Дин впервые взглянул на графа влюбленными глазами. Именно он в порыве паники пытался лишить жизни того, за кого капитан готов был отдать все, что у него есть. И даже больше. Бенни слишком устал. Ему не под силу будет пройти еще одно испытание. Тьма смотрит его глазами на замершего во временной ловушке Кастиила Джеймса де Гуэрро. В его волшебных звездно-синих глазах нет страха, нет ужаса, нет слабости. Граф не по рождению, но по духу — король. В нем столько силы, столько могущества, столько веры, что хватило бы на весь погрязший в неверии мир. Именно он привел всех сюда. Именно на его плечах лежит ответственность за всю их экспедицию. Дин понимает: дело вовсе не в Книге. Может, ее и вовсе не существует. Кастиил шел сюда не за древней реликвией. Тьма тоже это знает. И потому выскальзывает из его тела, пронзая все мышцы невероятной слабостью, и устремляется к графу. Дин слезящимися, больными глазами смотрит, как мертвые окровавленные губы женщины касаются живых теплых губ Кастиила, закрепляя негласный договор. «Выбор сделан». Гонфалоньер на глазах изумленного и испуганного капитана содрогается всем телом. Его будто что-то ломает изнутри, и Дин падает на колени, пытаясь сократить небольшое расстояние, разделяющее их, тянет руки. Кастиил впервые на памяти Винчестера стонет от боли, сгибаясь пополам. Его руки покрываются язвами, кожа рябит, идет кровавыми трещинами. Дин тянется к нему, всхлипывая от ужаса, касается его сжатых в кулаки пальцев. Граф вскидывает на него загнанный, полный страдания взор. Белки его глаз залиты кровью. Его трясет. Винчестер ощущает, как горит его кожа, — он будто касается открытого пламени. — Кас… Нет, нет-нет! Кас, пожалуйста… Прекратите! Из кровавых трещин прорываются наружу черные острые перья. Одно из них режет ладонь Винчестера, и тот с криком отдергивает руки. Кастиил на его глазах превращается в одно из этих ужасных существ, в птицу, очень похожую на ворона, и Дин в ужасе. Он молится, чтобы все происходящее оказалось всего лишь очередным кошмаром или просто шуткой его подсознания, но граф по-прежнему истекает кровью и обрастает перьями. — Я не хотел… Но обреченный шепот человека теряется в оглушительном вое, который издает Кастиил, выгибаясь в последний раз. Все вокруг заливает ослепительный свет, а затем… Весь мир пропадает во мраке.