Не те отношения

В жизни Кёнсу было два романа и оба не слишком удачные. Его первый мужчина был старше на семнадцать лет, умен, хорош собой и с безупречными манерами. И его начальник. Кёнсу познакомился с ним, когда проходил практику, почти сразу влюбился и ни на что не рассчитывал, пока однажды начальник сам не обратил на него внимание. Кёнсу был так счастлив, что его первая любовь взаимна, что прошел путь от первых робких, пока никто не видит, прикосновений до секса, меньше, чем за месяц. Естественно, никаких свиданий, никаких подарков, они не должны привлекать ничье внимание, двадцатилетний Кёнсу все понимал и ничего не требовал взамен. Ему хватало собственной любви и ласк чуткого, умелого партнера, Кёнсу боялся его потерять, не хотел разочаровывать и соглашался на все, что тот предлагал. Это теперь Кёнсу понимал, что ни чему хорошему не могли привести смущение, неопытность и искреннее желание угодить, а тогда он просто любил. Кёнсу узнал, что в мужской любви роли четко распределены, если в первый раз снизу понравилось, значит, сверху уже не получится, что женщина никогда не сможет оценить любовь так, как это сделает другой мужчина, что будешь всегда помнить того, кто лишил тебя девственности, что в постели с другим мужчина более требователен. Кёнсу старался отдавать, идти на компромиссы, оставался после рабочего дня, приезжал на выходные, когда было можно, скучал, когда было нельзя, не навязывался и учился доставлять удовольствие. К концу учебного года Кёнсу умел все, что нужно, и был абсолютно счастлив. Он приготовил подарок на четырнадцатое февраля и обрадовался звонку, потому что мог подарить в день праздника, Кёнсу никогда раньше такого не делал и волновался. Он вошел, снял куртку и поцеловал, как обычно, и получил такой же, как обычно, ответ, сел на чужие колени и позволил обнять себя за пояс, запустив руку под одежду. — Знаешь, Кёнсу-я, нам лучше расстаться, — задумчиво поглаживая теплую кожу, сказал начальник. Сейчас Кёнсу даже не помнил его имени. — У нас ничего не выйдет. Я ошибся, когда думал, что у нас получится. Ты слишком мягкий и уступчивый, мне нужен кто-то с более твердым характером, мужественный и решительный. Мы друг другу не подходим. Давай не будем устраивать из этого драму. Твоя практика уже закончилась, мы просто перестанем видеться. Хорошо? — Хорошо, — машинально пробормотал Кёнсу. Больше они не встречались, и Кёнсу не жалел. Он вовсе не был уверен в своей реакции. Своим вторым романом Кёнсу тоже не гордился. Он устал от одиночества, ему хотелось о ком-то заботиться, а Чжунхо искал того, кто мог бы защитить его в большом чужом городе и с кем можно было бы заниматься сексом. Любовник из Чжунхо был так себе, особенно по сравнению с прошлым, но Кёнсу предложил ему переехать не из-за секса. Чжунхо с трудом вставал по утрам, не умел готовить, забывал стирать одежду, боялся оставаться один в темноте — он заставлял чувствовать себя нужным и говорил, что без Кёнсу бы точно не выжил. Наверное, Кёнсу переусердствовал и здесь, потому что однажды Чжунхо закатил истерику. Кёнсу, в общем, привык к его истерикам, у него даже имелось два средства от головной боли, в зависимости от тяжести плохого настроения Чжунхо, — но такого он раньше не слышал. — Ты еще хуже моей матери! — Чжунхо швырнул в стену чашку. — Она такая же мелочная, и гадкая, со всем соглашается и ничего не дает мне делать! Она меня в Сеул зато отпустила, а ты! — Вслед за чашкой полетела сахарница. — Я думал, ты другой! Я думал, что ты мужчина! — О, вот как? — Кёнсу меланхолично наблюдал, как Чжунхо уничтожал остатки сервиза. — И кто же я? — Тряпка! Ничтожество! Ты… Ты… Да я тебя даже не любил никогда! Да тебя вообще нельзя любить! — Ну, я тебя тоже не сильно, — хмыкнул Кёнсу, проходя к шкафчику с посудой. — Так что, когда я вернусь, тебе лучше съехать. — Достал стопку тарелок, поднял на вытянутые руки и отпустил. — Надо же, помогает. Утром следующего дня Чжунхо действительно съехал. Кёнсу проявил еще немного удушающей материнской заботы, проследил, как он устроился, и попросил знакомых за ним приглядывать. Перед Чжунхо Кёнсу испытывал вину, это ведь он не был честен, Чжунхо просто был такой, какой есть. Лучше бы Кёнсу кота завел, кошки тоже спасают от одиночества. Уж лучше Бэкхёна так точно, вряд ли у них что-то получится. Кёнсу ворочается в постели всю ночь и выходит на кухню в шесть утра, под сдавленные чертыхания Бэкхёна и сгоревшую яичницу. — Зачем? — Кёнсу ставит сковородку в раковину и заливает водой. — Подумал, тебе это понадобится. — Ты же не умеешь готовить, — Кёнсу достает вторую сковородку, ставит ее на огонь, режет помидоры с сыром. — Кёнсу… — Все в порядке, ничего такого ты вчера не сказал, — Кёнсу разбивает четыре яйца, по два каждому. — Тосты будешь? — Я не… — О, точно, я забыл хлеба купить, так что и тостов не будет. — Кёнсу, — Бэкхён кладет руку ему на плечо. — Все со мной хорошо, — Кёнсу изображает искреннюю улыбку. — Ты на меня не смотришь. — Давай просто… не будем об этом, сделаем вид, что вчера ничего не было, — но Бэкхён не верит, конечно. Впрочем, он кивает, соглашаясь, и за это Кёнсу ему искренне благодарен. Бэкхён отвозит его на работу и забирает поздно вечером, везет к себе вместе с заказанной едой из доставки и бутылкой бакарди, не слушая протестов, по правде сказать, довольно вяленьких, заставляет выпить полный рома винный бокал и усаживает на диван между собственных ног. — Ты как? — Нормально все. — Есть хочешь? — Нет, и я не понимаю… — Еще бокал? — Тебе не стоит обо мне беспокоиться. — Еще, — кивает сам себе Бэкхён. После второго бокала — может, второй полный бокал немного перебор, почти полбутылки — Бэкхён впихивает в него мясо и два куска каких-то овощей, Кёнсу обмякает, позволяет себя обнять и сползает вниз. — Я тебе нравлюсь? — Очень. — Странно, — Кёнсу кладет ладонь поверх обнимающих его рук Бэкхёна. — У тебя руки красивые. — А ты красивый весь. Кёнсу хмыкает. — Такие комплименты обычно девушкам делают, знаешь? — Ну и что? — Бэкхён пожимает плечами, Кёнсу чувствует движение. — Это же правда. — Ну да. Правда, — Кёнсу говорит совсем тихо, но Бэкхён слышит. — Ты только мне не веришь? — Почему? — Кёнсу не то чтобы пьянеет, скорее, расслабляется. — Понятно. А я-то надеялся хоть в чем-то быть единственным. — Ты первый мне сделал минет. Бэкхён от неожиданности кашляет. — Ну, это, несомненно, победа. — И познакомил с друзьями. И корейскую музыку слушаешь. И еду мне готовил. Мне даже мама еду не готовила. — Почему? — А-а-а, долгая история. — Мы никуда не торопимся, — Кёнсу поглаживает пальцы Бэкхёна, тот так уютно обнимает, что очень хочется утратить бдительность. — Она работала, и отец тоже работал, пришлось самому научиться. Хорошо, в семье больше никого не было. — А у меня есть брат. Старший. — Я помню, — Кёнсу сползает еще чуть ниже и заворачивается в Бэкхёна как в одеяло. — В детстве вы уезжали на летние каникулы к бабушке на побережье и любили кататься на велосипедах. Однажды ты с него упал, рассек колено ракушкой и не смог ехать, и тогда брат довез тебя на своем. Тебе недавно исполнилось пять. Бэкхён некоторое время молчит. — Ты все помнишь, что я говорю? — Я не нарочно, оно как-то само, — Кёнсу чувствует что-то, похожее на раскаяние. — Цифры лучше, я же бухгалтер. — Ты ведущий специалист отдела венчурных инвестиций. — Какая разница? — Кёнсу берет коробочку с едой, есть не хочется, но надо. — Все равно с деньгами работаю. — Действительно, — ворчит Бэкхён. — Сколько вас таких ведущих в компании, наверняка целая сотня. — Эй, нас трое! И я лучший, — Кёнсу жует кусочек мяса и решает, что все не так плохо. — Ладно, понял я, понял. По красноречивому вздоху Бэкхёна Кёнсу понимает, что тот не верит ему ни на грош. — Расскажи что-нибудь про себя. — День рождения двенадцатого января. Люблю свинину, не люблю морские гребешки, очень не люблю коктейли, разбавленные напитки и постмодернизм. — Да это прям приговор, — снова усмехается Бэкхён. Кёнсу наугад тыкает палочками вверх и назад. — Это зачем? — Лук-порей тоже не люблю. — Ну, прости, я не особенно просвещен в этом вопросе. — Ничего страшного, — из врожденного чувства справедливости Кёнсу отправляет наверх и мясо тоже. — Мясо я ем все, рыбу больше морскую, чем речную, но это потому, что ее чистить проще. Овощи — ну, тут лучше смотреть по способу приготовления. Очень люблю жареное, но сам не готовлю. — Жареный рис? — Какой кухни? — Ну, наконец-то мы нашли общий язык, — Бэкхён ерошит ему волосы на макушке, жест такой родной и уютный, что у Кёнсу встает ком в горле. — Раньше я любил мультфильмы про Пороро. — Раньше? — глупо было рассчитывать, что Бэкхён не заметит новенький брелок на ключах. — Ладно, сейчас тоже иногда смотрю. Я ходил на него в кино, и если ты хоть кому-нибудь про это расскажешь, я разошлю всем твои голые фотографии. — У тебя нет моих голых фотографий, — Кёнсу чувствует, как Бэкхён напрягается. — О, поверь мне. Еще как есть и они что надо. Следы от моих зубов видны четко. — Ты кусал меня за бедро… ох черт. — Тайна Пороро умрет с тобой, не так ли? — Ты страшный человек, До Кёнсу. — Я милый и беззащитный, то есть, бесхребетный,— Кёнсу съедает сколько может, отставляет коробочку и опять зарывается в Бэкхёна. — В милого верю, милый — это правда. — И бесхребетный тоже. То есть беззащитный, — Кёнсу чувствует, что засыпает. — Вызови мне такси. — Разумеется. Делать мне больше нечего. — Не хочу тебя обре… обременять. — Ты и не сможешь. — И рас… расс… растраивать. Как правильно? — А вот это сможешь. Сегодня ты спишь здесь, со мной. — Ты странный. Кёнсу надоедает спорить, он укладывает голову Бэкхёну на плечо и закрывает глаза. — И это я, блядь, еще странный… — слышит он на прощание. Кёнсу просыпается на диване, сверху накинут какой-то плед, Бэкхён так и обнимает со спины, закинув на него ногу. Тепло, уютно, двигаться совсем не хочется, но надо. Кёнсу выползает из объятий и идет в туалет. Тело затекло за ночь, но Кёнсу от этого почему-то даже приятно. Бэкхён оставил его в одном белье, аккуратно повесив костюм рядом, снова раннее утро, и Кёнсу намеревается одеться и тихо уйти. Когда он возвращается, Бэкхён сидит на диване. — Снова удрать собираешься? — Нет, — виртуозно врет Кёнсу. — Хотел будить тебя и завтракать. Он понятия не имеет, как Бэкхёну удается видеть его насквозь, но удается вот как-то. Бэкхён накидывает на него плед, обнимает за пояс и ведет в кухню. Кёнсу, наверное, в первый раз видит его в домашней одежде, полотняных брюках и тонком пуловере с треугольным вырезом, и невольно засматривается. Хлопковый черный пуловер облегает плечи, Бэкхёну идет не меньше костюмов. Бэкхён включает кофеварку и лезет за остатками вчерашней еды, Кёнсу смотрит, как ткань скользит по его телу. В холодильнике сиротливо стоят две коробки, Кёнсу становится неловко. — Лапшу или курицу? — Я приготовлю. Бэкхён кривится. — Там не из чего. — Мне хватит. Лишить Бэкхёна ужина у него рука не поднимется. Не после вчерашнего. В холодильнике лук, кетчуп и несколько обрезков колбасы, негусто, но Кёнсу справится. В шкафах он находит неплохой выбор посуды и приправ, слишком неплохой для Бэкхёна, который не умеет готовить, но это Кёнсу решает оставить до лучших времен. — Надеюсь, тебе не надоел омлет. — Нет, — Бэкхён садится за стол и наблюдает, как он готовит. Кёнсу впервые в жизни начинает на кухне стесняться. Как будто экзамен сдает. — Может, в кино сходим? — Мы? — Кёнсу замирает как был, со сковородкой в руках, и встречается взглядом с Бэкхёном. — После работы, заедем ко мне, ты переоденешься, размер у нас одинаковый. Кёнсу осторожно ставит сковородку на стол. — Зачем? — Не обязательно сегодня, — пожимает плечами Бэкхён. Кёнсу не про это спрашивал, но, кажется, не готов услышать ответ. Он раскладывает омлет по тарелкам и ест молча. Их ноги под столом соприкасаются, и от этого Кёнсу не по себе.