Точка возврата

Голос журналиста из телевизора забивает вязкую, густую тишину в палате, но она все равно прорывается в паузах между словами. Проникает в легкие с каждым вдохом. - Здесь, между двумя одинокими скалами, в один день возникшими из ниоткуда посреди пустыни, находится проход на «Зону». Что примечательно, он работает только несколько минут в сутки и никто точно не знает, как работает этот портал. Джесси щелкает каналы, старательно не обращая внимания на человека в полицейской форме, сидящего на стуле у входа. Возвращается к новостям из пустыни. -…Ученые до сих пор не могут понять, что это за место. Почему люди, проходящие между скалами, исчезают? Почему те немногие, что вернулись, стремятся обратно? Почему они обретают специфические знания? Почему они не стареют ни на день с момента исчезновения? И, пожалуй, самый важный вопрос: правдивы ли слухи о том, что вход в Зону перемещается? Мужчина в кадре — костюм с иголочки, синий галстук и голливудская улыбка. - С вами был Сол Гудман с пятого канала, оставайтесь на связи. Порыв ветра треплет его волосы, обнажая залысину. Джесси откидывается на подушки и прикрывает глаза ладонью. Уолтер говорил, что это возможно. Что он встретит в реальности людей, которых видел в карантине. Уолтер предупреждал, чтобы в реальности Джесси не смел к нему приближаться. Ни в коем случае, иначе химик его пристрелит. Хотя, с учетом того, что он умер, стоит ли учитывать его слова? Целый месяц Джесси мурыжат по больницам и департаментам, таскают туда-сюда, задают дурацкие вопросы о карантине. А затем, когда он подписывает все документы, подмахивает небрежно соглашение о неразглашении и невыезде, зная, что навряд ли проживет достаточно долго для того, чтобы задуматься о поездке в Новую Зеландию, которую обещал Джейн, его увозят в приют. Когда воспитатель приводит новенького в столовую, повисает тяжелая, гулкая тишина. Дети замирают, изучая мальчика. Здесь не любят новеньких. Особенно таких, как он. Он странный. Вот что приходит всем в голову. Он странный. Не вписывающийся в обстановку. Возможно, дело в его одежде, слишком большой, грязной, местами порванной, или, как они позже заметят, в его манере держать сигарету — большим и указательным пальцами. Или в его глазах, выцветших, джинсовых глазах, видевших слишком много. Эти старые, усталые глаза дико смотрятся на юном, гладком лице. Мальчик садится на место, указанное воспитателем, с краю стола, не обращает внимания на то, что сидящий рядом инстинктивно отодвигается. Позже, уже сидя во внутреннем дворе, он представляется перед старшими, молча обступившими его. - Джесси. Закуривает, отталкивается ногами от земли, вызывая ленивое покачивание качелей. Воздух такой горячий и сухой, словно пропесоченный. Им едва-едва можно дышать. Старшие молчат, не зная, что сказать. Наконец, Кайл спрашивает, предварительно сплюнув: - Ты был там? Джесси бросает сигарету. Усмехается. - Ну да, - говорит он. - Я был там. «Там». «То место». Они не называют это карантином. Или зараженной зоной. Они никак не называют «То место». И странного они теперь называют «тамошним». «Чужим». Джесси лишь много позже осознает, что одна эта фраза приговорила его к бойкоту. Хотя, даже если бы он мог что-нибудь изменить, навряд ли он поступил бы по-другому. Один из младших в первый день старается с ним поговорить, вызнать, каково было «там». Вечером ему выписывают пару зуботычин и запрещают приближаться к Чужому. За месяц, проведенный приюте, Джесси привыкает к одиночеству и к тому, что его сторонятся другие дети, словно боясь заразиться. Наверное, это правильно. Будь он на их месте, он бы тоже боялся. До него доходят слухи о знаниях, приобретенных другими вернувшимися, об их… привычках. Примерный семьянин, случайно попавший в карантин, в первую же ночь дома, зарезал свою жену и попытался убить детей. Девушка, примерная католичка, вернувшись, пустилась во все тяжкие. Начала употреблять тяжелые наркотики, трахалась со всеми подряд, пока ее не задушил один из случайных любовников. К чему он не может привыкнуть, так это к тишине. Гулкой, поглощающей все звуки. Он заполняет ее сигаретным дымом, чирканьем карандаша в тетради, своим собственным голосом. Песнями под гитару, которую ему отдал один из младших. Младшим он интересен, очень интересен, но они боятся старших и поэтому избегают его. Смириться можно с очень и очень многим, парень знает это по личному опыту. Он надеется на то, что два года до совершеннолетия пройдут также, тихо и спокойно, но… Но его забирают в приемную семью. Он знает, что это нормально, что детей иногда забирают из детского дома, но все равно чувствует себя не в своей тарелке. Соцработник говорит, смачно чавкая жвачкой: - Хэнк и Мари Шрэйдер, малой. Хорошая семья. Она — медсестра, он — коп. Они хотели почти взрослого, наверное, подумали, что так меньше ответственности. Так что не разочаруй их. Не доставляй проблем, чувак. Если приживешься, перекантуешься у них до совершеннолетия. Всё лучше, чем на государственных харчах, верно? Подмигивает, на что Джесси криво улыбается. Этот мужчина старается быть своим в доску, отчего становится лишь противнее. Они подъезжают к дому, соцработник чертыхается под нос, паркуясь. Педаль тормоза срабатывает не сразу. - Запомнил? Джесси кивает. Он помнит Хэнка. Как не помнить человека, который избил тебя до полусмерти? Он мог бы отказаться, конечно же. Сослаться на то, что побывав в карантине, каждую ночь борется с желанием убивать. Наверное, ему бы не поверили, ведь все тесты у психиатра подтвердили лишь то, что Джесси и так знает о себе — он нормальный. Пусть слишком эмоциональный и обидчивый, но Джесси — не хладнокровный психопат. Но его бы проверяли. Возможно, заперли бы в департаменте. Кто знает? Когда соцработник звонит в дверь дома Джесси внутренне готовится к тому, что увидит. Возможно, это не тот Хэнк, возможно, это ошибка. Несмотря на то, что дом — тот же самый, он надеется на то, что этот Хэнк — другой. Дверь открывается и Джесси понимает, что надежда — самообман. Хэнк, тот Хэнк, которого застрелили на его глазах, стоит перед ним с широкой улыбкой. И та самая Мари, смотревшая на него испуганным взглядом Бэмби, стоит рядом с ним. - Ты, должно быть, Джесси? - ласково спрашивает она. Всё это неправильно. Мари пахнет цветами и ванилью. Вся такая отутюженная и идеальная, прическа — волосок к волоску, в красивом платье. Из Джесси рвутся на волю извинения. «Простите, ваш муж умер из-за меня». «Простите, но вам лучше меня ненавидеть». «Простите, я не могу». «Простите, но я не заслуживаю прощения». - Они вам сказали, что я из карантина? - наконец, выдавливает он. В этой оглушительной тишине хлопок от лопнувшего пузыря жвачки кажется оглушительным. Улыбка на лице Хэнка меркнет. - Да, Джесси, сказали. Мари обхватывает его за плечи мягкими руками, говорит: - Пойдем, покажу тебе твою комнату. Так ты музыкант? Даже диван здесь тот же самый, на котором он сидел и сдавал всех. Джесси чувствует себя обманщиком. То, что ему шестнадцать, его внешность — тощий мальчишка с огромными глазами, всё это — ложь. Он — варщик, убийца и наркоман. Он предал всех и вся, чтобы выжить, он убивал и растворял трупы в кислоте. Мари открывает дверь в спальню. Безликие, пустые стены, белый шкаф, белый комод, стол у окна. Кровать. - Обустраивайся, Джесси. Если тебе что-то нужно… - обрывает себя, ласково улыбается. - Ладно, я зайду попозже. И она оставляет его одного. Джесси бросает рюкзак со скудными пожитками на пол, пристраивает чехол с гитарой у комода. Сидит пару секунд у стола, смотря на зелень за окном. Хватается за гитару, как утопающий за соломинку. Говорит, стараясь уверить самого себя: - Это нереально. Это было нереально. Но почему тогда так болят несуществующие шрамы? Почему его передергивает каждый раз, когда он не видит татуировку на запястье? Джесси лениво наигрывает аккорды, стараясь успокоиться. Пальцы дрожат, как от ломки, но это тоже ложь. Тишина обступает его со всех сторон, давит хрипы в горле — последнюю надежду на спасение. Тишина пришла за ним из Зоны. Струна лопается со звонким звуком, отдающим зубной болью. - Джесси, можно с тобой… поговорить? Чета Шрейдеров стоит в дверях. Джесси ненавидит, когда взрослые сидят на кухне, сложив руки на столе, смотрят на тебя во все глаза, словно ты можешь… словно ты что-то можешь. С детства, с тех пор, когда родители также пытались заставить его измениться. - Мы знаем, что тебе сейчас очень сложно, со всеми этими галлюцинациями из Зоны сложно справиться, но ты должен знать, что мы… - Мари хватается за ладонь мужа, - мы здесь для того, чтобы помочь тебе. - Во-первых, «мамочка», - Джесси тянет гласные, - это не было галюнами. Это реальная жизнь. Опасная и… неважно. Во-вторых, мне не нужна помощь. - Так почему ты вернулся оттуда, плохиш? - усмехается Хэнк. - Стало слишком круто для тебя? Джесси смотрит на него, но видит лишь тот день в пустыне, когда его приговорили к смерти, приставили пистолет к голове. Джесси помнит: Синее-синее небо. Одинокую птицу - росчерк в вышине. Вкус крови во рту. Видимо, что-то в его лице меняется, потому что мужчина тушуется. - Прости. Мы наседаем. Соцработник говорил нам, что не нужно давить. После изложения правил проживания (комендантский час, посещение школы и т. д.) сладкая парочка переглядывается. - Итак… у тебя есть какие-то вопросы или замечания? Возражения? - Это не сработает, ребята. Они не сдаются. Шрейдеры, чтоб их, - упорные ублюдки, и они определенно намерены сделать из Джесси образцового члена общества. Словно ему не двадцать пять и он не сидел на героине. Словно он никого не убивал. Они играют с ним в настольные игры, говорят о всякой ерунде вроде комиксов и татуировок. Дни до школы пролетают в цветной круговерти. И постепенно, очень медленно, ему становится легче Теперь Джесси перестает внутренне содрогаться при взгляде на Хэнка и даже задумывается над тем, что Зона была лишь галлюцинацией. В один из жарких августовских дней Шрейдеры вывозят его в гости к сестре Мари. Скайлер Уайт. И мир рассыпается.