A Chemical Romance

Не так много изменилось в семье Уэев, как я и предполагал. Мы все были более чем просто опечалены некоторое время, но то, как мы взаимодействовали друг с другом, оставалось прежним большую часть времени. Теперь не было никаких внезапных открытий, когда он ушел, и не было никаких резких изменений в том, как мы относимся друг к другу, или к тем, кто находится в нашем кругу общения. Любые изменения или постижения, которые перенесла наша семья, происходили постепенно, в течение всей болезни Джерарда. Все это было как в фильме: сюжет развивается, напряжение растет, пока, наконец, не наступает кульминационный момент; только здесь все было выполнено не в лучшей форме. Актеры сыграли самую важную часть, делая релиз, нанося удар, который оказался гораздо менее драматичным, чем должен был быть. Не сказал бы, что разрыв с Джерардом не ранит. Это невыносимо больно. Но между нами тремя ничего не изменилось. Мы по-прежнему сильно любили друг друга, вели те же самые разговоры, и все еще нуждались в поддержке друг друга, когда становилось слишком больно. Джерард всегда был обеспокоен тем, что с нами будет, когда он умрет. Сначала он на полном серьезе спрашивал у родителей, не разведутся ли они после этого. Они посмеялись и заверили его, что развод — это последнее, что они сделали бы. Они нуждались друг в друге. Но Джерард все еще переживал об этом, даже когда был диагностирован во второй раз, и даже в его последние недели в больнице. И обо мне он тоже беспокоился. Мы оба были склонны к депрессии, и оба проделали довольно хорошую работу, чтобы не подпускать это психическое состояние к себе, когда Джерарду поставили диагноз во второй раз. Это не мешает ему беспокоиться, конечно. Когда истекала вторая неделя, в больнице, в ночь, когда в палате были только мы, он просил меня пообещать ему, что я не причиню себе вреда. Было трудно обещать такое, ведь я знал, что захочу заглушить боль, после того, как он умрет. Но я все равно пообещал. Это обещание помогало держать себя в руках долгое время. Были ночи, когда я не мог спать, я думал об одном и том же снова и снова. Он не хотел, чтобы ты делал себе больно, он не хотел, чтобы ты делал себе больно, не делай себе больно, потому что старые школьные привычки могут легко вернуться, если позволить им. Я перестал пить через какое-то время, потому что однажды алкоголизм задел нашу семью. Тогда Джерард сказал мне: «Не позволяй себе стать алкоголиком, Майки. Никогда». Это было сказано за год или два до того, как ему поставили диагноз рака. Тогда он приехал домой после второго курса колледжа с зависимостью от алкоголя, которая началась еще в средней школе и закончилась за короткий промежуток времени после того, как он сказал мне те слова. Я видел, что алкоголизм сделал с Джерардом. Я никогда не хотел дойти до такого. Самый большой отпечаток, который оставил на мне Джи, была дыра, которую он заполнял собой, а теперь она была открыта и пуста, оставив лишь факт о его смерти. Я чувствовал это первый год, или около того, после его смерти, когда приходил из магазина комиксов с чем-то действительно удивительным, что понравилось бы Джерарду, и я шел открывать его дверь вместо своей, а потом понимал, что показывать некому. Когда я сидел на кровати и очень громко слушал панк-рок, ведь мамы и папы не было дома, читал журнал с какой-то рок-звездой, про которую я почти ничего не знал, я замечал отсутствие комментария Джерарда о видео-игре, в которую он сейчас играет. Чувство чего-то важного было потеряно, что я сначала игнорировал, но спустя время это давало о себе знать в глубине моего сознания. Я все еще мог чувствовать это, если я думал об этом. Если я думал о нем. Иногда, когда я был занят, мозг работал и вдруг что-то всплывало о моем брате, отчего я цепенел от боли. Спустя четыре года после смерти Джерарда я обнаружил важную вещь: я принял то, что произошло, как факт, который причинил мне боль и который всегда будет причинять ее, и потом я нашел силы двигаться дальше. Не забывая об этом, не выбрасывая это из своей головы, а просто жить дальше. Загнав себя в тупик, я не верну Джерарда обратно, и определенно это никак не могло помочь моему состоянию души. Я очень надеюсь, что Фрэнк тоже это понял. Конечно, он еще не понимал этого, когда ушел, не поговорив ни со мной, ни с кем-либо еще из тех, с кем мы дружили. Перед тем как Фрэнк ушел, он, казалось, был именно там, куда я избегал попасть — в тупике. Он взял на себя боль вместе с гневом, зациклился на этом, позволил этому помешать ему жить дальше. Он перестал выходить из дома. Один из его друзей в группе сказал мне, что какое-то время он даже отказывался играть на концертах. Он не был тем крутым спокойным парнем, каким был, пока Джерард не умер. Время от времени он был взволнован или эмоционален. Раньше он прощал, если иногда кто-нибудь использовал его, но после смерти Джерарда он перестал это терпеть. Вот почему мы поссорились на следующее утро после смерти Джерарда. Он прошел в мою спальню на пять шагов и я сказал: — Ты очень тихо ходишь, — или что-то типа того. Он остановился, когда услышал это и практически прорычал: — Имею на это право. — Я не сказал, что не имеешь, просто… заметил, — пожал я плечами. И потом, из ниоткуда появился кулак, направляющийся к моему лицу, так что я чуть не упал назад, спотыкаясь, лишь бы избежать татуированные пальцы Фрэнка, сжатые в кулак. Когда я остепенился, он посмотрел на меня, почти задыхаясь от гнева. — Пошел ты, Майки. Пошел ты, — казалось, это все, что он смог сказать сквозь стиснутые зубы. Мои руки инстинктивно поднялись над моей головой. Фрэнк выглядел так, будто собирался избить меня. Я никогда не был так шокирован. И это тот парень, который даже не моргнул глазом, когда я вошел в комнату, а он был голым, тот парень, который утверждал, что не дрался со времен школы. Он был тем, кто сворачивался калачиком на наших с Джерардом ногах, когда мы все втроем смотрели фильмы. А сейчас он был словно животное: руки, сжатые в кулаки, глаза были красными, в которых была смесь ярости и глубокой-глубокой печали. — Я мог увидеть его еще раз, — он кричал, но его тело, кажется, расслабилось. В целом он выглядел полностью изнуренным, истощенным всеми эмоциями, через которые он проходил. И тогда он расплакался. — Кто знает, что он сказал бы мне?! Я бы мог поцеловать его снова! — Его тело снова напряглось, но в этот раз с рыданиями. Я не знал, что сказать. Мне просто нечего было сказать. Я тоже злился на себя. Он имел право злиться. — Ты был слишком ленив, чтобы поднять свой зад и приехать забрать меня, и я не увидел его перед тем, как он умер! Следующее, что я услышал, это звук разбивающейся мини-скульптуры из глины. А затем хлопок двери. Второй раз мы поссорились, когда были в квартире Фрэнка, и это было спустя три дня после первого раза. Я пришел туда, чтобы проведать его, и взял с собой еду, которую приготовила моя мама. Я беспокоился, что его новая привычка — забывать о еде, никуда не делась. Я нашел его спящим в его кровати, хотя было уже четыре часа дня. — Долго не мог заснуть, — объяснил он, протирая глаза. — Ты куда-то ходил? — я спросил, потому что не общался с ним с тех пор, как он выбежал тогда из моего дома; он не отвечал на мои звонки. — Нет. Просто не хотел спать, — он сидел на краю кровати, болтал ногами в воздухе, опираясь локтями на колени и потирая руками уставшие глаза. Он не очень хорошо выглядел. Но, скорее всего, он чувствовал себя хуже, чем выглядел. — Почему? — я хотел присесть, потому что чувствовал себя очень не удобно, держа в руках блюдо. — Мне до сих пор снятся сны про… Ну, ты знаешь. Я кивнул. Мне тоже уже несколько раз снился Джерард. Просыпаясь от этих снов, окутывало разочарование, ведь я снова в этой реальности, которая больше не включала моего брата. — Наверное, это происходит, когда ты видишь кого-то каждый день в течение шести месяцев, а потом вдруг это исчезает, — голос Фрэнка звучал глухо. Он сидел и несколько минут руками прикрывал лицо, и я просто смотрел на него, размышляя, не плачет ли он. Когда тишина стала слишком тяжелой, я пробормотал: — Я принес тебе немного еды. Просто хотел убедиться, что ты ешь. Наконец, его руки оторвались от лица, но только чтобы он мог на меня взглянуть. — Я не пятилетний. Я знаю, как позаботиться о себе, — я нахмурился. — Я знаю. Просто приглядываю за тобой. Он встал, взял блюдо из моих рук и прошел мимо меня на кухню. Я последовал за ним на безопасном расстоянии. Я боялся, что, когда его руки освободятся, он попытается ударить меня снова. Когда он поставил тарелку в холодильник, то повернулся ко мне и пожал плечами: — Я в порядке, не нужно проверять. Спасибо, что заглянул. И потом он просто стоял, скрестив руки на груди, опустив глаза, как будто это его оскорбило. Он ждал, когда я уйду. Но я не мог просто взять и уйти. — Фрэнк? — потребовалось несколько секунд, но он наконец посмотрел на меня, — Почему ты такой… — я искал подходящее слово, — такой мудак? Прислонившись к стойке, он надул губы, закатил глаза и был похож на сердитого подростка. — Пошел ты. Это был не самый приятный опыт. — Да нет, я понимаю. Поверь мне. Я правда понимаю. На самом деле, такое ощущение, будто ты забыл, что ты не единственный, с кем это происходит, — я не понял, что случилось, но во мне будто что-то щелкнуло. Я кричал, не осознавая этого. — Ты не единственный, кого он оставил, Фрэнк! Нас очень много. Я, мама, папа, родственники, друзья из колледжа… — я продолжил: — Ты не единственный, кому сейчас очень больно. Но знаешь, что? Ты единственный, кто ведет себя как полный придурок. — Может быть, я не был бы таким придурком, если бы ты сказал мне! — теперь он кричал на меня в ответ, прямо в лицо, и он снова сжал кулаки, как тогда. Потребовалось много мужества, чтобы выстоять и не отступить за предмет мебели для безопасности. — Знаешь, до того, как ему оставалось жить всего лишь три недели! — Он сделал еще один шаг по направлению ко мне и сжал мою футболку в кулаке. — Может быть, я не был бы таким придурком, если бы ты поднял свою чертову задницу и привез меня в больницу! Он толкнул меня и я ударился о стену, и я остался стоять на том же месте, только чтобы он больше не трогал меня. Он плакал слезами, полными злости и горечи. — Может быть, — закричал он, — я не был бы таким ебаным придурком, если бы ты понял, что никто не дал мне времени, чтобы я успел принять это! Ты сказал мне, что должно случиться и это случилось! У меня не было времени, чтобы смириться с этим! У меня не было долгих месяцев, как у тебя! — его лицо было красным, вены вздулись на лбу и шее, слюна летела изо рта, а слезы градом лились из глаз. Я боялся говорить. Он просто стоял там какое-то время, кипя от злости. Фрэнк плакал и тянул свои собственные волосы. Через несколько минут он вытер свое лицо рукавом кофты, а потом покачал головой и сказал, заикаясь: — Я не… не хочу о нем говорить больш… больше, — он вышел из кухни, пошел в спальню и захлопнул дверь. Почти сразу во входную дверь постучали. Я открыл, и управляющий зданием сказал, что мы издаем слишком много шума. Я извинился за себя и Фрэнка, коротко вздохнув: — Я ухожу, так что шума больше не будет. После того раза я больше не слышал, чтобы Фрэнк говорил когда-нибудь о моем брате. Иногда он говорил на эту тему, сказав большую часть предложения, а потом резко останавливался, когда нужно было сказать «он» или «Джерард». Я рад, что не так пытался одолеть боль. Такое ощущение, что Фрэнк держал все в себе, рассматривая проблему так, как будто это не имело значения и вообще не существовало. Он делал вид, будто этого никогда не случалось. Он просто собрал вещи и уехал, не оставив ни единого следа, даже управляющий дома ничего не знал о том, куда он уехал. И в тот день, когда я узнал, что Фрэнк ушел, никому не сказав об этом, я поднялся в его комнату и увидел, что дверь заперта, что было странно. После нескольких минут стука в двери и скандирования его имени, я спустился в вестибюль. — Айеро? Съехал вчера. — Что? Вы уверены? Кивок. — Вы не знаете, где… — Не сказал. Но… Как вы сказали, вас зовут? — Майки Уэй. Еще один кивок. Она попросила меня немного подождать и исчезла в двери за длинным столом. Когда она вернулась, в ее руках был конверт. — Он сказал, что вы придете. Просил передать. Это было тяжелее, чем я ожидал, и, несмотря на мое рвение, я ждал, пока вернусь в свою машину, чтобы открыть конверт. Оттуда выпало обручальное кольцо.