A Chemical Romance

Последнее, что мне сказал Джерард, это: «Я люблю тебя, Майки». Это не было случайностью. Это уже вошло в привычку в его последние недели — каждый день перед сном он всегда говорил хотя бы одно «я люблю тебя» каждому человеку, который находился в комнате. — Я не хочу, чтобы мои последние слова были чем-то глупым, — объяснял он в один из последних дней его жизни. Его речь звучала так слабо и медленно. — Я не хочу, чтобы это было что-то вроде… — затем он помолчал какое-то время, пока не придумал. — Что-то вроде «принесите мне суп, когда я проснусь» или нечто подобное. Понимаешь? — он усмехнулся, а затем добавил: — Было бы хорошо, чтобы все знали, что я люблю их. Ты же знаешь, что я люблю тебя, Майки? — я кивнул. Мне было трудно видеть его таким. Этот разговор состоялся за пять дней до его смерти. Он умер рано утром. Врачи говорили, что, возможно, он может умереть ночью, и около пяти раз повторили это за последние три недели, так что я не стал говорить об этом Фрэнку, когда он позвонил в последний вечер Джерарда. Он задержался в своих апартаментах, потому что у него почти не было денег, чтобы доехать на такси, а также у него сломалась машина. Он спрашивал, не мог бы я заехать за ним. Я сказал «нет». Я сказал, что ему нужно отдохнуть. Он разозлился на меня. Но я был уверен, что это не та ночь, когда все произойдет. Когда Джерард умер около десяти часов утра, я возненавидел себя за то, что не поехал тогда за Фрэнком и не привез его в больницу. Когда это произошло, в комнате были только я, мама и еще пару родственников. Никто из нас не был разговорчив. Я сидел в кресле возле кровати, держа за руку Джерарда. Я знал, что он больше не чувствует прикосновений, но в любом случае это было необходимо — держать его руку в своей. Доктор устремился к кровати, как только мама начала отчаянно рыдать. Это было лишь единожды, а потом в ее глазах фактически не было слез. Это было хуже, чем просто слезы. Она вытащила меня из кресла за руку — я был похож на тряпичную куклу — и затем мы просто стояли в тесном объятии, когда несколько сотрудников больницы вошли в палату. Один из моих двоюродных братьев плакал, а второй был слишком молод, чтобы понять, что произошло. Спустя момент они вышли из палаты в коридор, и у меня было непреодолимое желание пойти с ними. Я не хотел быть рядом с его телом. Его там больше не было. Это была пустая оболочка. Его там не было. — Пойдем, Майки, — шепнула мне мама спустя долгую минуту. — Мы должны сказать твоему отцу. Папа расплакался, когда увидел нас, поняв всё лишь по одному нашему виду. Кстати говоря, мы ютились рядом друг с другом, и я знал, что наши глаза выглядели такими измученными. Возможно, самой худшей частью из всего этого (кроме потери Джерарда) было то, что нам приходилось сообщать о его смерти людям, которые не так тесно общались с нами, чтобы быть проинформированным о том, что Джерард был болен еще раз. Хуже всего было с Фрэнком. Молчание после того, как я задыхался, говоря «Фрэнк, мне очень жаль. Я должен был заехать за тобой. Мне жаль. Это… Это случилось». Я боялся, что он взорвется, будет кричать и ругаться на меня, будет сердиться и при этом плакать, как это было пару раз на прошлой неделе. Но… ничего. Только тихое дыхание. Это все, чего он хотел тогда. Звук нашего дыхания на будто пустой телефонной линии. Теперь он не мог слышать дыхание Джерарда, он пропустил последний его вдох, последний выдох. По крайней мере он мог слушать мое дыхание… Мне было грустно и я был так зол на себя за то, что сказал тем вечером: «Нет, он будет в порядке в течение ночи. Если завтра вечером твоя машина не будет исправна, то я приеду и заберу тебя. Просто отдохни немного». Было трудно сдерживать гневные и траурные слезы, так что я дал им волю. Придя домой после того, как я покинул больницу, было не так странно, как я ожидал. Комнату Джерарда не трогали несколько недель. Было довольно легко сделать вид, что в комнате еще кто-то живет, просто сейчас владелец уехал. Он просто уехал. Не умер. И я чуть не позволил себе соскользнуть в эту фантазию. Я рад, что этого не случилось. В конечном итоге, я бы стал таким же как Фрэнк — делал бы вид, что мой брат никогда не умирал. Следующая спальня после моей всегда была пустой, она всегда была дополнительной, так, на всякий случай, для гостей. Было странно, когда, в конце концов, мои родители упаковывали его вещи: все эти комиксы, книги и все его грязные футболки, а также рваные джинсы. И эти коробки с вещами просто будут стоять на чердаке. Я думал о том, что родители сделают с его комнатой. Папа всегда хотел собственный кабинет. Хотя они так и не сделали этого. Эта идея кружилась у них в сознании некоторое время, но, когда я переехал через год, они решили использовать мою комнату для папиного кабинета. Я поддержал их идею. Джерарда хватил бы приступ, если бы ему сказали, что его комната будет превращена в рабочий кабинет. «Но это моя комната!» сказал бы он, даже когда осознавал бы, что не будет больше там жить и пользоваться ею. Один раз я сказал об этом маме. Она на самом деле рассмеялась, и это заставило меня почувствовать, что, может быть, вся эта боль не будет преследовать меня вечно. Мы можем исцелиться и принять все так, как есть. Какое-то время я был уверен, что зияющая дыра в моей груди в конце концов затянется. Конечно, шрам бы остался, но она будет исцелена. Я был неправ.