Judgement Day

Солнце над Версалем никогда не станет таким ярким, каким был Король его имени. Чем был известен Людовик Четырнадцатый? Своим проницательным умом, волей к власти и любовью к эстетике (в том числе, женской красоте). Не менее интересной личностью был королевский брат – Филипп Орлеанский, который, по мнению свиты, «был хорош не только в войнах, но и в ношении платьев». Месье любил мужчин, открыто показывал свою привязанность к Шевалье, пытаясь доказать брату, что, на самом деле, имел столько же свобод, сколько сам Людовик. После очередной выходки Филиппа, король был обязан провести поучительную беседу – так и произошло; двое сошлись в рабочем кабинете Луи. Стоя друг напротив друга, они держались гордо: ни один не желал уступать другому. – Что за безумие? – спросил с упреком де Бурбон, едва касаясь пальцами краев корсета, стягивающего торс брата. – Это была игра сумасшедшего? – Как ты смеешь издеваться надо мной? – тон Орлеанского выражал истинный гнев; мужчина искрился, словно звезда, находящаяся в последней степени своего увядания. – Ты можешь запретить мне сражаться, но ты не можешь говорить, какую одежду мне носить и с кем спать. Слова принца звучали как пощечина, вызов Его Королевскому Величеству. Людовик схватил брата за запястье, сжав до боли, и посмотрел в глаза, в которых искрилось, как дорогое шампанское, чистое презрение. Это опьяняло больше, чем раздражало, и Луи отшатнулся, отходя обратно к своему столу. – Ты обещал прикрыть мои тылы, но вместо этого ты убиваешь славу нашей семьи. Ты убиваешь мою славу, Филипп! – голос короля дрожал, раздражая пламя, возрождавшееся в груди Орлеанского. Последнему пришлось замереть на несколько недолгих мгновений, сжать пальцы за спиной в кулак, чтобы не осознавать болезненного напряжения, сдавившего грудь, а, после, продолжить диалог. – Я всегда буду твоей тенью. Я хочу пойти на войну вместо тебя. Поверь мне, ты будешь гордиться своим братом, – в этих словах скрывалась нежность, которой Филипп одаривал своё теплое солнце, освещающее судьбу лучами кремовых оттенков желтого, оранжевого и красного. На самом деле, мальчишка не умел любить – его душа с рождения принадлежала брату, который предпочитал это внимание собственным снам. Возможно, Людовик просто не замечал или не хотел замечать; с другой стороны, быть может, де Бурбон страдал не меньше, чем его брат? «Государство – это я», – гордо произносил Луи, когда надо было скрыть болезнь. В тот момент Орлеанский не чувствовал связи с братом, который выстроил стены, чтобы Месье ни за что не догадался, что ощущал Король. – Я верю тебе, мой брат. Но..., я боюсь, – признался он, резко выдохнув, когда холодные пальцы брата коснулись шеи. Филипп ласкал его с осторожностью, а потом опустил руки на плечи, позволяя Людовику перехватить их и сжать. – Ты хочешь войны? «Нет, Луи. Я хочу тебя, потому что ты – жизнь, которая дарится мне с каждым словом и прикосновением. Я хочу тебя, потому что ты – счастье, данное ветром, вплетающим золотистые листы каштана в мои волосы каждую осень. Я хочу тебя, потому что ты – боль, здоровое переживание, которое разрастается в груди осознанием чьей-то важности, кроме собственной. Но ты меня не предпочтешь; поэтому остается выбрать войну». – Да, я хочу войны, – ответил принц, на лице которого появилась улыбка, исполненная добродушием. «Но я не хочу отпускать тебя туда, где не смогу защитить. Я верю тебе… возможно, это моя ошибка. Я боюсь за тебя, и это уничтожает ещё больше. Своими выходками ты, Филипп, убиваешь меня, не замечая этого. Но я не могу не любить тебя, потому что ты подарил мне веру в свет, и тот камень янтарного цвета до сих пор напоминает о беззаботных днях, когда мы могли быть спокойными за своё будущее. Мне хочется приручить тебя, но ты спонтанен, безумен и не поддаешься зависимости, как и временной поток, желающий сбить меня с ног. Пока ты со мной, я чувствую себя в безопасности. Ты и время – вы друг друга дополняете». – Я подумаю над этим, – ответил король, ошпаренный чужим вожделением. Иногда де Бурбон действительно считал, что его брат ведет жестокую игру, издевался над ним, разрушая изнутри – так может только он, Филипп. Будучи актёром, Орлеанский обожал публику и за день мог менять множество масок, начиная с обыденных и заканчивая откровенно скандальными. Месье веселился, потому что знал: ему никогда не получить Звезду пленительного счастья, возможность целовать руки Людовика и объясняться ему в чувстве. Так было проще? Принц день изо дня читал, изучал, готовился к войне – единственной нравящейся ему категории состояния, изредка обращая внимание на своего фаворита. Король правил страной, строя замок своей мечты, где бы он зажил счастливо вместе с любимой, списывая свою привязанность к брату на преломленное отражение сломанного зеркала. Так было проще. Поэтому Луи заставил себя отпустить руки Филиппа, напоследок коснувшись большими пальцами нежной кожи, и Орлеанский готов был поспорить, что осознал, как «работает» его Солнце, которое снова начало обжигать, а не греть. И всё же, что бы ни случилось, Месье всегда возвращался домой – к брату, потому что не знал места роднее их коротких, порой заполненных противоречивостью, диалогов.