Judgement Day

Прошло несколько дней после того, как король Людовик позволил своему брату отправиться на войну. Дни проходили в сборах, хотя Орлеанский был вовсе не уверен, что Его Величество не передумает, потому что обещание Луи не было заверено письменно. Филипп продолжал точить меч и выбирать себе доспехи, советуясь с женой насчет цвета отделки: красный или пурпурный. Сам принц остановился на последнем, положившись на личный вкус больше, чем на чужие догадки. Однако время продолжало утекать, а ответа Месье так и не получал. Услышав на совете, что де Бурбон хочет назначить командующим армией «кого-то недостаточно готового», герцог искренне возненавидел его. Филипп ворвался в кабинет брата, не обращая внимания на присутствующих. – Как ты посмел дать все мои тактические эскизы ему? Как ты мог? – Орлеанский указал пальцем на дворянина, стоявшего за спиной Короля Солнце, и достал стилет, чтобы отомстить за посрамленную честь, но был остановлен властным голосом брата. – Спроси у меня, кто будет командовать армией, – потребовал Людовик, одним взглядом сковывая Месье. – Кто будет командовать армией? – язвительно повторил молодой человек, готовый сорваться с места, когда услышит имя претендента. – Ты, – коротко заметил Луи, вызвав тем самым безграничное удивление брата, который никак не мог понять, что происходит. – Ваше Высочество, но Вы сказали, что молодой принц не готов..,– начал было аристократ, но был прерван жестом де Бурбона, который, улыбаясь довольно, провозгласил, что на совете имел в виду именно этого вельможу. После король приказал всем покинуть кабинет, желая остаться с братом наедине. – Мои интриги не впору твоим, – сказал Филипп, опершись о стол. На доске из красного дерева была расположена карта с примерной расстановкой сил оппозиционных государств. Красный и черный сплелись воедино, образуя калейдоскоп двух благородных цветов. – Я рад, что ты наконец-то стал признавать мое превосходство, – Луи нарочно поддел брата, смеясь над ним и его чрезмерной эмоциональностью. Не зная, что ответить на подобное замечание, Орлеанский вовсе решил уйти от разговора, бросив брату напоследок колкую фразу о его фаворитке. У самых дверей Людовик смог остановить Месье (лишь на секунду), чтобы оставить в руках принца конверт, на котором блестела в утреннем свете красная королевская печать. Прочитать его Филипп решился только в своих покоях. Он разломал воск на множество мелких частей, чтобы развернуть бумагу, на которой ровным, красивым почерком брата было выведено стихотворение – «pour les créatures des ténèbres». Погружаясь в сюрреальность, герцог водил пальцами по строчкам, которые отпечатывались в памяти нерушимым сводом законов. Библия? Нет, это было чем-то для двоих, нерушимым подтверждением взаимной привязанности. Неужели брат настолько боится за него? Он мог ощущать чужие поцелуи почти физически. Чувствовать, как язык его брата ласкает губы, заставляя чуть приоткрыть их, прикусывает до крови, вызывая тем самым вздох (Месье не может сказать точно, чем он заполнен: наслаждением или болью) и проникает глубже (от этого ведет). В слиянии будет страсть, будет желание, Филипп хочет ощутить всё чётче, но образ остается только пагубным влиянием воображения, которому пока не суждено исполниться. Принц снимает с себя камзол. Он делает это быстро, растягивая застежки так, как это мог бы делать Луи. Касается оголенной кожи торса, сжимая соски между пальцев, и тихо постанывает, раздвигая ноги. Орлеанский закрывает глаза и представляет, как Его Король сдавливает до боли горло, заставляя открыть шею для ласк, а потом проводит языком там, где проходит синяя полоса вен. Там, где бьется пульс (тогда бы, пожалуй, он отстукивал бешенный ритм, стараясь разорвать упругие сосуды). Эта картина – Судный день Месье, которого он желал больше военных побед, больше любого знания, больше развлечений, фаворитов и музыки. Ему нужно было только одно: любовь Короля Солнце. Без этой взаимности Филипп погибал, оставаясь лишь мифом истории Франции. Потому Орлеанский думал о том, как брат будет ласкать его тело, входя в него сантиметр за сантиметром; нотами становились стоны. Принц сжимал в руках свою плоть, водя по стволу вверх-вниз, полагая, как хорошо Луи смотрелся бы между его ног, пока ласкал возбужденный член. Дыхание Филиппа сбилось, он перестал контролировать свои мысли, которые цитировали элементы жизни Орлеанского подле Луи, все их мимолетные касания, удары, взгляды – герцог, казалось бы, помнил все, начиная от своего рождения и заканчивая этой маленькой смертью. Кончая, Филипп стонал имя своего Короля, выгибаясь и представляя себя в его руках. После, сотни раз перечитывая письмо, Орлеанский поклялся себе, что обязательно вернется с войны для того, чтобы быть только с Ним. И он вернулся.