Выпавший снег никогда не растает

Сделать один шаг вперёд. Закрыть глаза. Поймать губами ветер; воздух пахнет снегом и смогом, едким табачным дымом и клейкими почками на тонких и ломких древесных сучьях. Сделать шаг. И больше никаких кошмаров. Никаких сожалений. Ничего. Диппер чувствует себя так, будто в груди у него — дыра. Всё живое и важное в нём выдрано с мясом. Теперь за белым крошевом рёбер пусто. Недостаток и отсутствие. В вязкой бездонности космоса поблекли и навсегда погасли галактики. Его звёзды умерли — только он сам отчего-то жив. Это неправильно. Это — досадная ошибка, сбой в системе. Его система всего-навсего стремится к равновесию. Сегодня он снова видел во сне улыбку. Тонкую и отчаянную. Улыбку человека, едва балансирующего на краю. Так улыбаются, чтобы не потерять себя. Чтобы не захлебнуться в горечи, неподеленной на двоих. Наверное, однажды он видел это вживую. Но он (достаточно восемь лет повторять это монотонной мантрой, чтобы поверить в своё убеждение как в непреложную истину) не хочет ни знать, ни помнить. Сегодня ему снова снились горькая и больная улыбка и глаза — Баренцево море, в котором растаяли все до единой льдины. Толща солёной воды продирала горло до крови и давила на грудь, тянула ко дну, а он не мог, не желал выплывать на поверхность. В этом море он был дома. Будет. Море во сне штормило; теперь мартовская капель звонко бьёт с крыш о щербатый асфальт. (так будет лучше для всех) Серый мартовский снег накроет его одеялом, ветер споёт колыбельную и поцелует напоследок в закрытые глаза. Когда он утонет, хищные рыбы всплывут вверх брюхом, косаток выкинет волной на заснеженный берег, и в море наконец-то наступит штиль. Сегодня во сне он снова слизывал слёзы с худого скуластого лица после того, как наотмашь ударил по нему тыльной стороной ладони. Стирал кровь в уголке рта, искривлённого неправильной и больной улыбкой и, кажется, смеялся и плакал сам. Он не тоскует по нему, потому что не знает, по кому тосковать. Он не вспоминает — у него нет памяти. Но сегодня во сне море снова заполнило дыру за рёбрами ледяной водой и тонким, острым криком одиноких птиц в сером небе. И он смог сделать вдох полной грудью. Как, наверное, мог когда-то вживую — целых восемь лет назад. Диппер не то чтобы боится будущего. Может быть, они увидятся на другой стороне. Там, где сон перестанет быть сном, где ему позволено будет узнать, — возможно. Диппер шепчет: вернись ко мне. Отыщи меня. Забери с собой. И делает шаг вперёд. Тёплый мартовский ветер упруго толкает в спину и вскрикивает за спиной его тихим именем. Город под ногами кренится; дыхание перехватывает, и он, потеряв точку опоры, уже готов упасть в ледяную морскую толщу этого чужого города с частоколом чёрных заборов, монолитами грязных домов и проводами, тонкими, скрывающими небо за тюремной решёткой. За мгновение до того, как Диппер срывается с крыши вниз, чьи-то холодные руки касаются его запястья, успевая притронуться, но не удержать. Не вытянуть на поверхность и не спасти — но теперь падать не страшно. Падать не безнадёжно. Не больно. Потому что теперь он падает не один. В паре метров до приземления, в отрывке секунды, клочке пространства и времени до конца падения Диппер широко раскрывает глаза. Он знает — его глаза пылают лазурным огнём. Талыми льдинами северных морей, надрывным птичьим криком и замогильным пением сотен умирающих выброшенных на берег косаток. Волны заполняют пробоину там, где раньше билось живое сердце. Они тонут вместе — в ледяной толще вод, и Диппер улыбается ему счастливо, и тянется к губам, горьким от морской соли. Уилл отвечает, дрожа и прижимая к себе теснее. И тянет наверх — к морской глади и небу за рыболовными сетями чёрных смоляных проводов.