Выпавший снег никогда не растает

Его зовут Уилл. Спустя восемь лет это имя ложится на язык весомо и правильно. Диппер раз за разом проговаривает его, сжимая пальцы на худых плечах. Это помогает — время останавливается, и март за окном растворяется, тает каплями утреннего тумана и стелется над серым городом, пока Уилл прижимает его, дрожащего, к груди. Диппер думает, что должно быть страшно. Он всё ещё не знает, кто такой Уилл и что их на самом деле связывало в прошлом. Всё, что есть у Диппера — обрывки тягостных, тоскливых сновидений и клочки воспоминаний столь незначительные, что из них невозможно сложить целостную картину. Он знает, что Уилл любил рисовать его. Знает, что был к Уиллу жесток. И что Уилл спас его — снова. Знает, что Уилл никогда не был человеком. Это не имеет никакого значения. Никакого — если Уилл останется здесь навсегда. Полёт в глубину обрывается у поверхности; когда Диппер открывает глаза, Уилл — уже не стороннее присутствие в мыслях. Он держит его на руках, обеспокоенно всматривается в лицо, и в нём Диппер узнаёт человека, чьи фотографии сжёг почти десятилетие назад. Кажется, в другой жизни. Кажется, Уилл убил его семью и разрушил всю его жизнь. Кажется, всё это — бред собачий. Диппер произносит одними губами: — Ты смог вернуться. Уилл проглатывает его голос, его дыхание и горечь. Фраза, незаконченная, расплывается в крови на прокушенной губе. Диппер улыбается ему и с готовностью отвечает на поцелуй. Всю неделю они проводят в квартире Диппера. Единственная комната, небольшая по площади, кажется просторной из-за того, что Пайнс не терпит захламленности и нагромождения вещей. Они не задают лишних вопросов и не касаются друг друга иначе, нежели по ночам в одной на двоих постели. Дистанция упрощает, стачивает сомнения под ноль — но в темноте сомнений не существует. Дипперу больше не снятся кошмары. Диппер спит, прижимаясь к нему всем телом, и Уилл касается губами его волос и, кажется, не засыпает вовсе. Многие вещи Диппер, не зная наверняка, понимает интуитивно; он не в курсе, что Уилл, дождавшись, когда он уснёт, целует его испещрённые тонкими белёсыми шрамами запястья. Просто наутро шрамы пропадают бесследно. Диппер не знает, что Уилл читает его сны, вычищает из них мусор и грязь, лечит усталый разум и заполняет собой — просто наутро он уже не чувствует себя полым внутри. В одну из ночей всё меняется. Уилл зарывается пальцами в волосы у него на затылке, осторожно и ласково перебирает мягкие пряди, и Диппер не смеет закрыть глаза. Ему страшно: заснуть и увидеть сон, в котором всё вернётся на круги своя. В котором Уилл станет не человеком из плоти и крови, а воспоминанием, тенью; в котором он не будет знать, кто он; в котором его полёт с крыши закончится переломанным позвоночником и пробитым черепом, и не будет тёплых рук (по вечерам Уилл греет его замерзшие ладони в своих), Баренцева моря (Уилл провожает его пристальным немигающим взглядом), и улыбки, дрогнувшей в уголке рта, и тихого шёпота: — Это вы вернули меня. Диппер не понимает, что это значит. Не понимает, каким образом его обрывочное воспоминание могло появиться из воздуха, спасти его и вытащить на поверхность. Но какая, к дьяволу, разница? Лазурное пламя, похожее на Северное сияние, обжигает и лижет им спины. Диппер расстёгивает пуговицы на рубашке Уилла. Тот смотрит на него, не отводя глаз, и от этого взгляда у Диппера внутри всё переворачивается, скручивает ледяным узлом внизу живота. Солёная морская вода стынет в жилах. Уилл не помогает ему и не сопротивляется, когда Диппер снимает с его плеч рубашку и тянется к брючному ремню. Диппер мог бы сказать: я просто хочу знать, кто ты. Я скучал. Я боюсь. Что бы я с тобой ни сделал, мне жаль. Но он говорит только: — Не уходи. Он хочет добавить, что это необходимо, что если Уилл оставит его, новое сердце погаснет, станет чёрной дырой и проглотит его заживо. Уилл улыбается ему так, что эту горькую больную улыбку хочется спрятать в ладони, скрасть касанием собственных губ. — Я не лучший спутник по жизни, господин Пайнс. Однажды вы это поймёте. — Враньё. Уилл глядит на него с жалостью; его плечо крупно вздрагивает, и Диппер, не выдержав, целует над выступающей ключицей. На коже Уилла множество шрамов; у ключицы их целых три, и ещё один, тёмный и небольшой, похож на сигаретный ожог. — Может быть, — произносит Уилл очень тихо, когда Диппер проходится языком по его груди, самым кончиком касается отвердевшего соска и ведёт ртом ниже, по поджарому животу к поясу брюк. — Но у вас теперь новая жизнь. Вы должны начать всё сначала. Без меня. Вы… Четыре параллельных тонких пореза под рёбрами рельефно выделяются на светлой коже. Диппер очерчивает языком каждый из них, и приглушённый выдох Уилла наполняет его неправильным, острым счастьем. От этого счастья горло дерёт горечью. От этого счастья больно дышать. Можно подумать, все эти восемь лет он был мёртв — а теперь вдруг ожил. — К чёрту новую жизнь, — выдыхает Диппер и стягивает брюки с худых длинных ног. — К чёрту всё. Кем бы ты ни был, я нуждаюсь в тебе. Он не спрашивает, нужен ли он Уиллу. Перспектива услышать отрицательный ответ слишком страшна; на боку у Уилла длинный бледный след от ножа, и в ответ на вопросительный взгляд тот едва заметно качает головой: — Ваша сестра. Не вы. Диппер не хочет знать. Он целует шрам, протяжно вылизывает подвздошную косточку и кусает под ней, так что Уилл выгибается, толкается бёдрами навстречу и теснее сжимает пальцы в его волосах. Губами спускаясь ниже, Диппер замирает. Ему сдавливает виски, мысли, подёрнутые серебристой стылой изморозью, выстуживает насквозь. Тёмные, рваные буквы — шрамы — выплёскивают сиюминутную злость на гладкий атлас кожи. Внутренняя сторона бедра обагрена коротким словом: ш л ю х а. Диппер задыхается невысказанным вопросом и скользит пальцами по уродливым шрамам, когда Уилл, крепко сжав его подбородок, тянет вверх и заставляет встретиться с ним взглядом. — Расскажи. Уилл говорит: нет. Уилл мотает головой и, растерянно глядя из-под отросших синих прядей, пытается свести колени, спрятать клеймо от его взгляда. — Расскажи мне. — В голосе звенит металл — давно забытая привычка на уровне условного рефлекса. Уилл каменеет под ним, и Диппер, мысленно выругав себя, добавляет уже мягче: — Я хочу знать. Я должен. Прошу тебя. И Уилл объясняет негромко и очень просто: — Наш первый поцелуй. Ему было четырнадцать. Голод к обладанию, возведённый на пьедестал, уродливо исказил стремление принадлежать до собственнических инстинктов. Диппер зализывает это клеймо принадлежности, пока в груди щемит, разъедает новое живое сердце прогорклой солью, а потом льнёт к Уиллу теснее и говорит, укладываясь под него, врастая корнями, переплетая пальцы и — секундой спустя — языки: — Я твой. Их домашнее бессмертие стынет в мартовской капели и стремится по стокам вниз, мешаясь с грязью и талым снегом. Уилл согласно кивает и целует его — блёклые весенние сумерки скручивают время в бараний рог и берут новую точку отсчёта на этом крайнем витке. Лишь тогда всё окончательно, нерушимо и единственно правильно встает на свои места.