Vade mecum

Когда падаешь в бездну, самое страшное — это тот момент, когда сердце, замершее в груди, вдруг начинает биться. Это рваный вдох до боли в легких, когда тьма проникает внутрь. Когда неизбежность становится настолько ощутимой, что разум начинает пытаться обмануть себя и вспомнить, за что потянуть, чтобы за спиной появились крылья. Но никаких крыльев нет. И тогда алым снопом искр внутри взрывается страх. Подобно холодящей кровь стали он пронзает каждую клеточку тела, безжалостно разрывая нити самоконтроля. Страх рождает безрассудство. Локи помнил, каково это — падать. Жестокая закономерность взлетов и падений уже оставила в памяти шрам. И миг, когда бессознательное одерживает верх — о, Хель — трикстер надеялся больше никогда не испытать его. Однако с каждым новым позвякиванием кандалов, эхом отражавшимся от стен Золотых чертогов, Локи ощущал, как его окутывает липкая паутина помешательства. Он поднял взгляд на Всеотца. Один слишком постарел за полтора года — пару дней по меркам Богов. Меж тяжелых бровей залегла глубокая морщина, в мутноватых глазах — осуждение. Локи задержался на них, а потом начал медленно опускать взгляд вниз, скользя им по золоченым ступеням. Трон Всеотца всегда был слишком высоко. Локи не ждал от него снисхождения. Намерения Одина казались ему предельно ясными, смешными в своей предсказуемости. Перед ним сидел царь, а не отец. Трикстер намеренно не брезговал язвительными замечаниями. Если «семья», которая не видела его так долго, даже не справилась о том, как он провел годы вне владений Асгарда — а до аудиенции у Одина он несколько часов провел в подземелье — что толку было связывать себя ненужными формальностями? Если все уже решено — разве было, что терять? Локи успел несколько раз обдумать, что скажет, прежде чем с него сняли ненавистный намордник-кляп. Но кто мог подумать, что вывести Всеотца из себя теперь так легко? — Ты был рожден, чтобы умереть еще в детстве!.. — каждое слово в этой неосторожной фразе впечатывалось в сознание. Локи недоверчиво вскинул брови. Всеотец противоречил сам себе.  — Так казни же меня, — трикстер усмехнулся. — Или заточи в подземелье вместе с повстанцами, чтобы навсегда забыть о своей оплошности. — Не указывай мне, что делать, — жестко отрезал Один. Напряжение между ними стало ощутимым. Губы Локи растянулись в усмешке, обнажая белые зубы. Он нашел взглядом Фригг, скрывшуюся за дальней колонной. Последний выдох дался с трудом. — Жаль, что даже здесь, в славном Асгарде, я не могу рассчитывать на справедливый суд. — Ты не смеешь говорить о справедливости, — нахмурился Один. Трикстер сделал шаг в сторону, нарочито громко звякнув цепями. Зеленые глаза сверкнули, на мгновение явив хитрость и безумие замысла их обладателя.  — Если мне не позволено говорить, то зачем с меня сняли кляп? Один вскинул подбородок, его взгляд замер. Локи продолжил, упиваясь собственной находкой: — А что скажут в Ванахейме, Муспельхейме, когда до них дойдет слух о том, как ты обошелся с приемным сыном, которого из-за своей слабости не оставил умирать во льдах Йотунхейма? — трикстер крепко сжал губы, яростно вдохнув. — Или так ты исправляешь свою ошибку? И сколько же еще ошибок ты мог совершить, отец?  — Довольно! — прервал его Один. — Я больше не желаю тебя слушать. — Я говорю лишь о том, что даже изменники Родины имеют право на суд, — Локи ядовито оскалился и покосился на ближайшего стражника. — Верно? — Ты не изменник. Ты лжец и убийца, — голос Всеотца и был тверд, как камень. Он крепче сжал Гунгнир. — Поэтому ты выносишь приговор единолично? — Разговор окончен, — вынес вердикт Один. — Уведите его. Конвойные дернули цепи, и трикстеру пришлось подчиниться, попятившись назад. Но он смотрел на Всеотца до последнего, с вызовом, с ожиданием. Терять было больше нечего. И эта мысль будоражила кровь, как никогда раньше. Планировал ли Локи такое заранее? Никто не узнает. Но его безрассудная идея, слетевшая с языка, уже осталась висеть в воздухе.

***

Тонкие белоснежные шторы покачивались от легкого сквозняка, гулявшего в царских покоях. На Асгард надвигалась ночь, неспешно вступая в свои владения, и свет заходящего солнца окрашивал просторный зал оранжево-красный. Фригг сидела в кресле уже несколько часов, погруженная в тяжелые раздумья. Сердце царицы нестерпимо ныло — во все времена не существовало большего горя для матери, чем потерять своего ребенка. Пусть не родного. Но разве не вкладывала она в него свои любовь и надежды? Супруга Одина — правителя всех девяти миров — что могла она сделать, кроме как быть сильной и стойкой, подобно мужу? Быть ему опорой, поддержкой, хранительницей семьи — столько обязанностей, которые она взяла на себя в тот день, когда сочеталась у алтаря священными узами брака, и исполняла с достоинством и честью. Асы любили ее за милосердие и уважали за твердость нрава. Но Фригг была не только царицей — она была матерью. А Локи остался ее сыном, частью нее самой, и никакие силы не могли заставить ее душу найти успокоение: материнские инстинкты не обмануть никакой магией, не притупить, выпив зелья. Матери слепы в своей привязанности к детям, а Фригг была из тех, кто готов стараться до последнего, чтобы уж если не вернуть потерянное дитя, то облегчить его участь. Когда Один зашел в покои и утомленно опустился на кровать, царица лишь повела головой в его сторону. Супруг посмотрел на нее с пониманием, но остался молчалив. Фригг печально улыбнулась. — Трудный день, — тихо произнесла она, то ли спрашивая, то ли утверждая. — За трудностями всегда следуют облегчения, — ответил Один, не спеша расстегивая под горлом плащ. Покои окутала вязкая тишина. Фригг явственно почувствовала, как она затягивает ее в пучину тоски, но не стала продолжать разговор. Она знала мужа хорошо. Ей следовало ждать. Один неторопливо поднялся, снимая доспех. Былая энергичность уже покинула его, шаги стали тяжелее, но царская стать оставалась неподвластной векам. Фригг наблюдала за супругом ненавязчиво, но понимала, что он ощущает на себе ее взгляд. За столетия брака она научилась угадывать его мысли даже по мимолетному движению головы, даже если он стоял спиной, как теперь. — Расскажи, что тревожит тебя, — глухо отразилось от стен. — Тебе известен ответ, — угасшим голосом ответила царица. Мышцы на шее Одина едва уловимо напряглись. — За столько лет ты так и не научилась разделять дела, касающиеся семьи, и дела, касающиеся трона? — Как можно, — Фригг тяжело вздохнула. — Мне не познать всей мудрости правления, подобно тебе, но мне открыты другие тайны. Один повернул голову так, что царица различила в его мимолетной улыбке оттенок грусти. — Поэтому наш союз так прочен, а царство процветает. — Потому что мы всегда прилагали усилия, чтобы наш народ… и наши дети жили так, как предписано нашими правилами. Мы никогда не бросали их на произвол судьбы. — Фригг, — царь, наконец, обернулся. — Я уже приложил много усилий, даже слишком. Нельзя заставить встать на правильный путь того, кто сам того не желает. Царица прикрыла глаза, пряча подступившую горечь. — Локи нельзя заставить. Но можно дать шанс. — Он уже был ему предоставлен. — Дать шанс понять, что на самые страшные злодеяния не стоит отвечать тем же. — Твоя снисходительность не доведет до добра, — оставался непреклонен Один. Царица замолкла — дальнейшие уговоры были ниже ее гордости и здравого смысла. Теперь ее надежда была обречена на стремительное угасание, подобно солнцу, уже почти скрывшемуся за горизонтом. Но если небесное светило обязательно должно засиять на следующий день, то в душе Фригг навсегда суждено было остаться темному отпечатку. Легким движением руки она зажгла свечи. Языки пламени заплясали в неведомом танце, на стенах задрожали замысловатые тени. Дворец погружался в сон, и царица устало поникла в кресле, склонив голову. Один прошел к открытому балкону и, заложив руки за спину, всматривался вдаль, будто видел за бескрайней водной гладью нечто очень значимое. Ночная прохлада всегда приносила царю умиротворение и возвращала силы, потраченные за день. Легкий порыв ветра принес в покои тонкий аромат звездчатого флидера*. — Значит, ты хочешь, чтобы Локи предстал перед Высшим судом Асгарда? Фригг затаила дыхание. Один повернулся к супруге, смерив ее оценивающим взглядом, и продолжил: — Ты предлагаешь созвать Суд? Царица кивнула. Всеотец задумчиво повел бровью. — Полагаю, тебе известны порядки? — Несомненно известны, — подтвердила Фригг. Супруг пристально посмотрел на нее, но царица выдержала его взгляд. — Предоставь все заботы мне. Один хмуро вздохнул. Молчание нависло над ними невидимым гнетом, грозя рухнуть и разрушить и без того хрупкое согласие. Фригг вознамерилась выдать свой последний аргумент, но была опережена. — И что же это за жена, которая во всем перечит своему мужу? — голос Одина вдруг прозвучал удивительно мягко, с той иронией, после которой любой спор сходил на «нет». На губах царицы возникла тень благодарной улыбки. Она подошла к супругу и коснулась его плеча. — Едва ли. Я способна лишь направить тебя.