Часть 3
10 апреля 2016 г., 10:26
У меня не живут цветы. Красотой их на миг я обманут: Постоят день-другой – и завянут… У меня не живут цветы. Н. Гумилев
Крыса зачем-то включает свет – конечно, просто по привычке. Ванная комната – такая же мертвая, как и вся остальная квартира, такая же могильно-ледяная. Здесь нет ничего – лишь голые стены, покрытые скользким белым кафелем. И пол такой же скользкий и холодный… Единственная полка – маленькая, та, что под зеркалом, пуста: никаких пузырьков-флакончиков, которые он мог бы случайно опрокинуть и разлить, – все свои вещи Крыса собрала и упаковала еще утром. Сейчас она сует ему в руки большую тканевую косметичку, извлеченную из дорожной сумки, – шампунь, гель для душа, еще какая-то ерунда… Вешает на крючок полотенце – пушистое, пахнущее почему-то лавандой. Показывает, где включается вода. – Тебе помощь нужна? – Я разберусь. Спасибо. Кивнув сама себе, Крыса мягко дотрагивается до его плеча (от неожиданного прикосновения Слепой вздрагивает, буквально отшатывается от нее) и неуверенно выходит в коридор, прикрыв за собой дверь. В последний раз он делал это перед тем как поехать к Свиной туше. Механические, привычные манипуляции, все действия доведены до автоматизма: теплая вода, спринцовка, вазелин, ввести на два сантиметра – очистить кишечник, – о том, что его обладатель иногда пользуется задницей по прямому назначению, клиенту знать необязательно (где-то он подслушал это выражение – кажется, кто-то поблизости рассказывал пошлый анекдот или просто пытался грубо пошутить, и, наверное, будь у него другой род деятельности, Слепому тоже было бы смешно); снова вода – большими глотками, два пальца в рот – вызвать рвоту: в желудке тоже не должно быть ничего, что могло бы случайно попроситься наружу и отвлечь его от работы или, еще хуже, расстроить клиента; благо, там и так почти ничего нет, но лучше перестраховаться… Слепой стоит в растерянности, прижимая к груди Крысину косметичку. Он вдруг понимает, что больше не должен всего этого делать. С таким трудом в это верится: он пришел сюда, чтобы просто помыться – не потому, что это нужно кому-то, а потому, что захотел этого сам. И, когда он выйдет из ванной, никто и никуда его не повезет, и никого не приведет к нему. Сегодня он может – нет, серьезно! – просто лечь спать. Или сидеть до утра у распахнутого настежь окна и слушать, как первый снег ложится на ветви деревьев, не успевшие сбросить последние листья… Слепой долго стоит под душем, согреваясь, – только сейчас он вдруг осознает, как сильно замерз, разгуливая по улице босиком и в одной рубашке; в какой-то момент, будто внезапно опомнившись, он начинает тереть свое тело с неожиданно нахлынувшим и все возрастающим остервенением, словно пытаясь добраться до мяса, не замечая, что раздирает ногтями и грубой мочалкой кожу в кровь, размазывая ее и не чувствуя боли, не понимая, что вода уже сделалась слишком горячей и обжигает. Тебе никогда не смыть с себя это. Не смыть с себя то, чем ты являешься. Забыл, кто ты? Ты шлюха. Опытная шлюха, искусная: забыл, за что тебя ценят, забыл, почему за время, проведенное с тобой, клиенты отваливают такие бабки? Ты всерьез думаешь, что сможешь вытравить это из себя? Сможешь стать другим, начать все заново? Брось: что ты можешь? Ты ведь даже читать не умеешь. Ты ни к чему не приспособлен; все, на что ты годишься, это давать в зад и делать отсос. Божественный, кстати, отсос: помнишь, как возросли твои расценки, когда ты научился заглатывать член целиком? Сказал бы лучше спасибо за то, что хотя бы благодаря этому тебя считают профессионалом – хоть в какой-то области. За то, что больше не сидишь на станции метро, облаченный в лохмотья, грязный и вонючий, с табличкой «Подайте слепому на пропитание» (или что там было на ней написано, на той твоей табличке?), не сортируешь по ночам заработанную мелочь: тебя и от этого освободили, ведь твои пальцы должны быть нежными, ты бережешь их, холишь, как баба. Ты каждый день принимаешь душ – а ведь когда-то это было непозволительной роскошью; на тебе всегда чистая одежда – да, не по размеру, но это подчеркивает твою утонченность и хрупкость, увеличивая спрос. Ты шлюха – талантливая и востребованная, и ни на что ты больше не годишься, тупое создание. Тупое и безмозглое, как и все твои коллеги… Голова кружится – то ли от нахлынувших мыслей, то ли от того, что вода, и правда, слишком горячая. А может быть, это банальная усталость и голод. – Ты в порядке? – Крыса тихонько скребется в дверь. Да, он в порядке. И это не слезы, а просто вода из душа, да и мыло попало в глаза так некстати – все дело в проклятом мыле. Полотенце такое огромное – в него можно завернуться целиком. И эта девушка с красивым и мучительно знакомым голосом, девушка с теплыми и нежными руками ведет его в комнату, и впервые в жизни он идет за кем-то и точно знает, что этот кто-то не сделает ему ничего плохого. Если это сон, то пусть он никогда не кончается…***
В квартире, которую Крыса снимает, холодно и не особо уютно. Все потому, что она здесь почти не появляется. Только ночует, и то не всегда. Здесь пыльно, но при этом царит почти идеальный порядок. Вещи собраны. Посуда вымыта. Больше она сюда не вернется. Слепой сидит в старом кресле, забравшись в него с ногами и зябко завернувшись в колючее одеяло из верблюжьей шерсти. Волосы падают на лицо черными сосульками, с них капает вода. Крыса устраивается на подлокотнике кресла – оно такое здоровенное, что способно было бы уместить на себе еще парочку таких же субтильных существ, как они. – Только сейчас поняла – ведь мы с тобой до сих пор так и не познакомились, – говорит она и на ощупь находит его ладонь в недрах одеяла. Кладет ее себе на лицо и замирает, позволяя длинным, холодным пальцам изучить его – медленно и осторожно – густые брови, глаза (пришлось сомкнуть веки), острый нос, обветренные губы. Она ловит себя на мысли, что ей хочется сидеть вот так всю ночь, позволяя его рукам исследовать каждый сантиметр своего тела. Жуткая мысль, неприличная, совсем неуместная. – Откуда же я тебя знаю? – еле слышно произносит он. – Откуда… Звонок в дверь – оба вздрагивают, Слепой отдергивает руку, Крыса соскакивает на пол. – Ужин принесли, – говорит она, направляясь в прихожую.***
Большая плоская коробка. В ней – что-то круглое, как лепешка, разрезанное на треугольники, и горячее; когда проводишь пальцами – к ним пристает какая-то липкая субстанция, пахнущая, в общем-то, довольно вкусно. – Ты извини, я совсем не умею готовить, поэтому – вот… – бормочет Крыса, раскладывая еду на журнальном столике. Пицца. Рулетики с курицей и беконом, завернутые в тонкий лаваш. «Цезарь» с тигровыми креветками и еще какой-то салат – она забыла название – в пластиковых контейнерах… – Это пицца, – говорит она, когда Слепой с неподдельным интересом ощупывает содержимое плоской коробки, пачкая пальцы в сыре и кетчупе. – Ты что, никогда не ви… – «не видел», – хочет сказать она, но вовремя прикусывает язык, – никогда не пробовал пиццу? Вместо ответа Слепой лишь грустно улыбается. Крысе становится невыносимо стыдно. Она была так голодна, когда заказывала еду, и только по этой причине набрала так много всего. Сейчас же аппетит куда-то моментально улетучился. Сегодня утром она чудесно позавтракала – кофе с круассанами в маленьком кафе напротив дома. В час дня довольно плотно пообедала в своем любимом японском ресторанчике, и даже перед самым визитом к Свиной туше купила себе шоколадку, пытаясь хоть чуточку поднять настроение. А когда в последний раз ел Слепой? И что именно он ел? – Давай помогу, – говорит она, забирая у него банку с кока-колой, которую он изучает, точно какую-то диковинку. Щелкает ключом и выливает содержимое в стакан, который вкладывает в его ладони. Слепой делает маленький глоток и снова улыбается, все так же грустно: – Забавно. Похоже на кофе. Только холодный. И пузырьки. Как в шампанском. Крыса смотрит на него все так же ошарашенно, не в силах произнести ни слова – язык словно прилип к небу. Ей даже в голову не приходило, что все может быть настолько… страшно. Чуткие пальцы ощупывают содержимое стола, а их обладатель – несомненно, очень голодный – не знает, с какой стороны подступиться к лежащему перед ним изобилию – сомнительному с точки зрения Крысы и невероятному для такого как он. Взяв, наконец, кусок пиццы, Слепой начинает есть – медленно и вдумчиво, словно прислушиваясь к ощущениям, роняя на пол крошки и кусочки ветчины. Его начинает тошнить. Он не привык, чтобы еды было так много. Слепой срывается с места, прижав ладонь к лицу, и буквально вылетает из комнаты, по пути впечатавшись в дверной косяк. Благо, ванная находится практически напротив, это он успел запомнить. Крыса вовремя догоняет его – успевает поднять от лица волосы, чтобы он их не испачкал, и терпеливо ждет, стараясь не смотреть. Помогает умыться. Слепой сползает на пол и ложится, подтянув колени к животу, прямо на холодный кафель. – Прости, – говорит он и прячет лицо в полотенце, протянутом ему Крысой. – Нет. Это ты меня прости, – отвечает она, опускаясь рядом с ним на колени. Хочет прикоснуться к нему, но не решается. Интересно, он когда-нибудь перестанет от меня шарахаться? – Я должна была прийти гораздо раньше.
