Спектр

Уилсон всегда был чересчур дотошным, особенно когда дело касалось такой банальности, как приведение вещей в порядок. Он раскладывал свои книги в алфавитном порядке, сначала по жанру, затем по автору и названию, считал нужным читать нотации Хаусу о важности такой расстановки каждый раз, когда тот переставлял их. Хаус делал это нарочно, зная, как это раздражает его друга. Фильмы он организовывал еще более скрупулёзно, Хаус часто говорил ему найти подружку, ведь его способ сортировки более чем безнадежен. Он начинал с режиссеров, которые ему нравились, потом по алфавиту распределял фильмы каждого из них; если в какой-то момент его переставали интересовать режиссеры, он переходил к жанрам и снова раскладывал всё по алфавиту. Забавно, на что шел Уилсон, чтобы держать всё в порядке. Он делал записи в своем ежедневнике разными цветами чернил: красным, чёрным и синим. Красный обычно подразумевал всякую фигню, связанную с пациентами — умирающими или нет, может даже привлекательными настолько, что он опять загорится желанием переспать с какой-нибудь умирающей чикой; черным записывался нудная рабочая фигня, вроде заседаний, ланчей с Кадди, собраний отделов — бла, бла, бла. Хаус не мог сказать, в чем разница между скучной рабочей фигней и скучной раковой фигней, просто ему было наплевать. Обычно он обращал внимание на синие записи — они всегда его забавляли. Эти записи были связаны с ним самим: повести Хауса на ланч, поужинать с ним… Хаус подозревал, что Уилсон знает о том, что Хаус роется в его вещах, потому что однажды он записал «имитировать бурную деятельность, когда Хаус вваливается в кабинет и отвлекает меня» на 11:30 и «смеяться, пока Хаус тратит время, пытаясь найти на меня компромат в моём ежедневнике» на половину шестого. Хаус догадывался о существовании второго, секретного ежедневника, куда он записывал действительно личные вещи, вроде своих «увлечений на одну ночь» и приёмов у психиатра. Черт, да он бы не удивился, если бы даже мастурбация была по расписанию. Хаус не так уж и удивился, обнаружив, что Уилсон еще более одержим своими галстуками. У него их целые ящики (да, во множественном): с узором в виде ромбиков, шелковые, полосатые, те дурацкие, с изображениями диснеевских персонажей, а также ящики, заполненные галстуками одного цвета. Не то что бы Хаус нарочно устроил беспорядок среди них. В конце концов, это же просто галстуки, да и Уилсон давно собирался их убрать. Хаус считал, что делает ему одолжение, вываливая их на кровать, чтобы удобнее было искать. Используй он свой ежедневник для других целей, кроме рисования пошлых и жестоких комиксов, он бы обязательно сделал пометку «напомнить Уилсону избавится от хлама в ящиках». Серьезно, иметь сотню галстуков — это как-то жалко. У него даже костюмов столько не было. Хаус не отличал и половины из них и подозревал, что Уилсон их даже не носил. Найдя желаемый галстук, он расплылся в ухмылке и, ковыляя, ушел из спальни Уилсона, оставив в комнате беспорядок из раскиданных повсюду галстуков. Смятые порисованные листы валялись на полу и кухонном столе, рядом, неаккуратно сваленные, лежали чистые. Хаус сидел за столом, настраиваясь, галстук лежал прямо перед ним. Он глянул на восковые мелки, которые бездумно катал по столу. Сваленные в кучу обёртки от них покрывали пол под его ногами. Он взял зелёные, которых имелось целых три, и сравнил оттенки с цветом галстука. Наконец, он остановился на самом тёмном и, взяв верхний лист, принялся рисовать. Рисунок был наполовину закончен, когда он услышал, как открылась дверь. — Дорогой, ты дома! — крикнул Хаус, не отрываясь от своего занятия. — И как раз вовремя — я голоден. — Мог бы меня и не ждать, — донесся голос Уилсона из прихожей. — Не собираюсь я ничего готовить. Серьезно, думаешь кто я тебе? Степфордская жена? * — отозвался Хаус, потянувшись за коричневым. Их тоже оказалось три, и он не смог сдержать вздоха. — Не подойдешь сюда на секундочку? Хочу кое-что проверить. Он практически слышал, как Уилсон закатил глаза, и спустя несколько секунд он вошел в гостиную. Здесь обставлено всё уютно, хотя и оставались нераспакованные коробки. В основном, декоративные безделушки и прочий хлам, который давно пора выкинуть, но как-то жалко. У Хауса было подозрение, что эти коробки так и останутся нераспакованными еще несколько дней, пока у них не будет выходной. Непонятно, почему Уилсон хочет, чтобы они оба были дома в тот день, от Хауса не стоило ждать помощи… ну разве что совсем небольшой. В конце концов, Уилсон совсем недавно пережил операцию. Уилсон споткнулся о пустую коробку — ту самую, из которой Хаус достал бумагу и мелки, а еще ножницы для левшей и парочку линеек, но их нигде не было видно. — Какого… Хаус, что ты делаешь? — Рисую. — Почему? — Потому что мне было скучно. GH пустили повторно, а у тебя завалялась без дела эта коробка. — Она лежала в чулане. На верхней полке. — Вот почему я распаковал лестницу. — Которая осталась в гараже, — брови Уилсона поползли вверх, он явно находил это забавным. — Я хотел порисовать, — напомнил Хаус, поглядывая на соседа через плечо. — А теперь иди сюда, мне нужно понять, какой коричневый больше похож на цвет твоих глаз. — Ты рисуешь меня? — Уилсон выглядел довольным. — Нет, я рисую образцы кала, и естественно думаю о твоих глазах, — ответил он нарочито ехидно, кивком головы подзывая того ближе. Уилсон цокнул языком и скрестил руки на груди, как раз в том момент, когда Хаус оторвал обёртки у мелков. — Нет! Хаус! Что ты делаешь? — воскликнул он и выхватил мелки. — Ты снял обёртку! — Понятное дело, без неё куда легче видеть, какой это цвет. А теперь верни, — приказал он, затем выдернул мелки из рук Уилсона, поднося их к его лицу, чтобы сравнить с цветом радужки. — Но… но это же мои… — Мамочка не учила тебя делиться? — он вернулся к рисунку Уилсона и начал закрашивать коричневые кружки глаз. — Почему мой галстук на столе? — Сравнивал зелёные оттенки, — пробурчал себе под нос тот, заштриховывая волосы. Уилсон резко развернулся и поспешно скрылся в своей комнате. Хаус молча ждал пока откроется и закроется дверь, и спустя пару секунд услышал крик «ХАУС!» — Да, дорогой? — сказал он приторно сладким голосом, когда его друг стремительно ворвался в гостиную. — Ты, ты все их… — он стиснул зубы на какой-то момент и упер руки в бока. — Знаешь, как долго я приводил галстуки в порядок? — На три часа больше, чем оно того стоит. Это всего лишь галстуки, Уилсон. — Нет, — прошипел он, затем схватил свой зелёный галстук со стола, и гневно указал пальцем на Хауса. — Хаус, ты не можешь просто так… Боже, тебе действительно все равно? Ты ворвался в мою комнату, разбросал мои вещи, мои галстуки. Столько усилий потрачено впустую… — Да что ты говоришь? Усилий? В чем смысл вообще раскладывать их по ящикам? Просто свали их в чулан. Уилсон еще сильнее стиснул зубы и зажмурился. Все еще держа галстук, он провел рукой по глазам и раздражённо выдохнул. — Ты не… понимаешь, — процедил он. Затем потряс головой и прижал ладонь к затылку. — Мне нужно… я не могу… — он запнулся. — Знаешь что, Хаус? Мне плевать. Мне просто уже всё равно, — и он ушел, сжимая в руке шелковый галстук. Хаус в замешательстве смотрел ему вслед. Он никак не испортил галстуки. Может помял немного, но это поправимо при помощи утюга. Наверное у Уилсона просто был тяжелый день на работе: ему приходилось задерживаться из-за какого-то ребёнка с осложнениями — ничего серьёзного, но опять же, Хаус воспринимал «серьёзно» абсолютно иначе. Уилсон считал и кашель серьезным, особенно со слизью. Хаус не считал его даже просто «интересным», разве что у пациента кровь сочится хотя бы из одного отверстия. Он чересчур беспокоился из-за своих галстуков, но не более чем из-за другой одежды. Пациентов бывало тошнило на него, но он никогда так не реагировал. Когда-то дети или внуки одного из пациентов принялись разрисовывать ему галстук, но он засмеялся, подыграл, а после слегка поворчал, отмывая краску с шелка. Но он никогда не кричал. Дверь в комнату Уилсона громко хлопнула. Хаус нахмурился и вернулся к рисунку, дорисовывая человечку угрюмые брови. Его странное поведение требует дальнейшего расследования. Наверняка на работе случилось что-то, о чем он еще не знал.

***

Хаус разминулся с Кадди в клинике, поэтому его первым пунктом назначения был офис Уилсона. Он ввалился туда, естественно, без стука, а Уилсон даже не поднял взгляд от бумаг. — Ты не оставил мне завтрака, — сказал Хаус, усаживаясь в кресло перед ним. Уилсон продолжал просматривать документы. — Хм-м, правда? Должно быть вылетело из головы. Хаус приподнял бровь. — Значит, все еще злишься из-за галстуков? — Ты поможешь мне убрать их сегодня вечером. — Серьезно? Ну и с чего ты взял? — Хаус фыркнул. Уилсон наконец посмотрел ему в глаза, и тот злой огонек, что увидел там Хаус, ему совсем не понравился. — Просто у меня предчувствие, что к вечеру ты станешь более сговорчивым, — туманно произнес он, затем вновь вернулся к работе. Хаус попытался прочитать мысли Уилсона, но у него ничего не вышло. В комнате повисла тишина, даже шорох ручки по бумаге казался скрипом гвоздя по стеклу. — Что ты сделал? — потребовал Хаус, прищурившись. — Кто, я? — невинно спросил Уилсон. — Не дури, Уилсон, это всего лишь кучка галстуков. Я их даже не порвал. Не нужно впадать в крайность. — В крайность? Я? — он прижал руку к груди и удивленно округлил глаза. — Я совершенно ничего не сделал. Хаус глянул на него исподлобья, но Уилсон оставался невозмутимым. На нем был серый жилет с голубым воротником и тёмно-фиолетовый галстук. Они ничуть не сочетались, но, опять же, с чувством стиля у Уилсона всегда были проблемы. Он уставился на галстук, о котором и шла речь. — Я не собираюсь помогать тебе наводить порядок среди твоих галстуков. — Как хочешь, — отмахнулся Уилсон, своим видом показывая, что разговор окончен. Силой своего пристального взгляда, Хаус попытался заставить Уилсона открыть ему свои планы, но всякий раз, когда Уилсон поднимал взгляд, он просто моргал и возвращался к работе. Поняв, что не может контролировать Уилсона силой своего разума, Хаус медленно поднялся с кресла. Он покинул офис друга с дурным предчувствием, и оно не спешило покидать его.

***

Обычно Хаус старался не засиживаться в комнате совещаний. По непонятной причине, как только он там оказывался, окружающие думали, что он хочет работать. Сегодня он сделал исключение. Он швырял любимый мяч в стену, которую делил с Уилсоном. Мяч ударялся об пол, попадал в стену и отскакивал ему в руку. Предчувствие не отпускало, он продолжал сверлить взглядом стену. Звук ударяющегося мяча стал своеобразной мантрой пока он обдумывал поведение Уилсона. Ханжа Уилсон и раньше бесился из-за Хауса, но никогда из-за чего-то дурацкого, как беспорядок в ящиках. Обычно Уилсон выходил из себя по делу, хотя Хаус часто оказывался причиной этому и ему совсем не нравилось такое положение дел. Почитает нотации, покричит немного, а потом продолжит жить как ни в чем ни бывало. Его трудно по-настоящему вывести из себя, но если все же получится, то плохо будет всем. Стук, стук, шмяк. Возможно что Хаус оказался той самой последней каплей, но Уилсон уже давно не заморачивался этой фигней с «последними каплями». Он купил лофт чтобы свести счеты с Кадди и этим самым избавится от раздражения. Когда Уилсон нервничал, об этом говорили и внешние признаки: он чаще тёр виски, засыпал днём, иногда даже запирался у себя в офисе от Хауса. Вчера Уилсон казался спокойным — до тех пор, пока Хаус не перевернул вверх дном содержимое его ящиков. Стук, стук, шмяк. Возможно, это не так. Он был совсем немного недоволен до тех пор, пока не узнал про галстуки. Рассердился ли он из-за беспорядка? Хаус мысленно вернулся к тому разговору. Нет, он даже развеселился. А затем Хаус снял обертку с мелков — тех, которыми он пользовался только когда рисовал что-то с его раковыми детишками. Что ж, это вполне могло разозлить его, ведь он всегда так заботился о больных, но… это только часть причины. Он расстроился только когда узнал про галстуки. Но почему? Диагност раньше издевался над ними, насмехался, «случайно» проливал на них горчицу. И он никогда так не злился. Может он пересек личные границы? Стук, стук, шмяк. — Перестаньте так делать, — раздраженно произнес Чейз. Хаус поймал мяч и задержал в руке. — Почему? — Это отвлекает. — В этом и суть, — сказал Хаус, швыряя мяч об стену и наблюдая, как тот, шмякнувшись о пол, вернулся к нему в руку. — Да что я такого сделал? — Чейз поднял мученический взгляд к потолку. — Я не тебя отвлекаю, а Уилсона. Он что-то замышляет. Я должен помешать ему, пока моя гитара снова не оказалась в заложниках, а я не остался без морковочки на ланч, — при одном только упоминании еды его желудок заурчал, напоминая о пропущенном завтраке. — И что вы натворили? — спросил Чейз. — Почему ты думаешь, что виноват я? — Эм, может потому что вы всегда виноваты? Хаус прищурился, быстро осмотрев комнату. — А где все? — Работают, наверное. — Тебе стоит к ним присоединиться. Поняв, что делать ему здесь больше нечего, Чейз взял газету, пожёванный карандаш и удалился, в то время как Хаус продолжил кидать мячик в стену в попытке заставить его друга раскрыть свои замыслы или хотя бы намекнуть, что не так.

***

Вскоре Хаус отказался от плана по выкуриванию Уилсона из норы и вернулся в свой офис, в поисках других способов убить время. Проверил своё кресло на наличие чего-то липкого или скользкого, поискал записки на стенах, наконец сел за стол и включил компьютер. На черном мониторе ярко выделялись красные буквы. «Я взял твой iPod в заложники. Хочешь вернуть его — жди дальнейших указаний.» — Ах ты сукин сын, — проворчал он, вставая с кресла. Прохромав по коридору до кабинета Уилсона, он обнаружил того за всё той же бумажной кипой. — Верни его, — потребовал он. — Вернуть что? — Мой iPod. — Твой iPod пропал? — спросил Джеймс, и черт возьми, он действительно звучал заинтересованно. — Проверял рюкзак? Хаус глянул на него с гневным прищуром. — Не строй из себя простачка. Я знаю он у тебя. Мне положено ожидать твоих дальнейших указаний. — Я честно не имею ни малейшего понятия, о чем ты, — он черкнул пару слов на бумаге. В страхе навсегда потерять свой iPod, Хаус прошелся ураганом по офису, проверив также содержимое подушек. Ему даже пришлось наклонится и заглянуть под диван, что отозвалось вспышкой боли в ноге, но, в конце концов, это был его iPod! — Может ты просто его еще не распаковал? — осторожно предположил Уилсон, на что Хаус стрельнул в него еще один гневный взгляд через плечо. Он поднялся, не потрудившись положить подушки на место. — Окей, я понял. Я помогу тебе привести галстуки в порядок. Теперь верни его. — Очень мило с твой стороны помочь мне, раз уж ты сам навел среди них беспорядок, — пробормотал Уилсон, расписываясь на каком-то документе. — Я же сказал, что помогу, отдай его! Уилсон поднял голову, посмотрел на него равнодушно. — Отдать что? Твой iPod? Как я уже сказал, у меня его нет. — Ага, я понял. Ты не собираешься его возвращать до тех пор пока я не займусь галстуками. Уилсон моргнул. — Хаус, ты даже не знаешь почему я так расстроен. — Потому что я разрушил твою драгоценную четко отлаженную систему? Твоё чересчур сильное внимание к деталям никогда ни к чему хорошему не приводило. — Напомни мне спрятать твой DVD с «Догмой», — пробормотал Уилсон, захлопывая папку с документами, которые он заполнял. — В отличии от тебя, я действительно делаю свою работу. Можешь обыскивать мой офис сколько хочешь, — с этими словами он встал и ушел. Он не ухмыльнулся напоследок, никак не показал, что просто пошутил. Не знай его Хаус так хорошо, то подумал бы, что он ни к чему не причастен. Но Хаус был более осмотрительным, поэтому, как и предположил Уилсон, продолжил поиски.

***

Слишком просто. iPod лежал в нижнем ящике стола, рядом с мелками и раскрасками. Хаус открыл коробку мелков и обнаружил, что ими уже пользовались, хотя мелки лежали в том порядке, в каком их запаковали, начиная с красного и заканчивая фиолетовым, за исключением белого, чёрного и серого в самом конце спектра. Его не особо удивляло что Уилсон хранил все вещи на своих изначальных местах — он говорил, что проще положить что-то туда, где оно лежало раньше, хотя Хаус никогда не понимал этого объяснения. Довольный собой, он вернулся в свой офис, надел наушники. И понял — что-то пошло не так. Высокий, пронзительный голос Мэрайи Кэри едва ли не заставил Хауса схватить мусорное ведро. Его бедный, несчастный iPod осквернили, и сейчас, листая песни, он понял, что вместо любимых песен теперь Мэрайя Кэри, Барбара Стрейзанд и кучу поп-музыки, за которую Хаус сотни раз стебал Уилсона. Весь мир обрушился с осознанием, что больше тысячи фантастических рок-песен канули в никуда, и на их месте теперь эта лажа. — Вот засранец, — проворчал он, срывая наушники.

***

Хаус не преследовал его. Он не хотел быть похожим на преступника, который умоляет посадить его в тюрьму. Однако, он наблюдал за Уилсоном издалека, следил за тем как этот подлый, хитрый сукин сын улыбается медсёстрам, здоровается с пациентами, и в целом ведет себя как невинный святоша. Они все заливались румянцем и хихикали над его учтивым-граничащим-с-кокетливым поведением, и он практически мог слышать их мысли: как кто-нибудь настолько чуткий и милый может быть другом такому придурку как он сам. Если бы только они знали, кто здесь на самом деле дьявол. Хаус был невиннее младенца, всего-то одолжил зелёный галстук чтобы его рисунок выглядел более-менее прилично, а Уилсон внезапно повел себя как истеричка. Возможно существует какое-то неписанное правило, как с женской обувью и волосами. Никто не трогает женскую прическу и галстуки Уилсона. Кроме множества раз до этого, но тогда это не выводило Уилсона из себя. Может он разве что не злился. Уилсон не вел себя так без причины — он всегда хотел доказать что-то. Заставить его нанять команду, вернуть уверенность в себе, отомстить за то, что заставил его обмочиться во сне… Когда Уилсон наконец закончил болтать, обсуждать политику и флиртовать, Хаус подошел к нему и протянул iPod. — Верни всё как было, — прорычал он. — О, ты нашел его. И где же он был? — Ты знаешь где. Теперь верни все мои песни. — Какие-то из твоих песен пропали? Почему бы тебе не скачать их с iTunes, а? — Ты знаешь почему, — пробурчал Хаус, Уилсон непонимающе моргнул. — Ты изменил мой пароль. Он комично удивился. — То есть, кто-то смог узнать твой пароль, войти в твой профиль на iTunes и загрузить на твой iPod песни, которые ты очевидно ненавидишь? Использовав твою кредитку вместо той, которой обычно пользуешься ты? Боже, ты действительно имеешь дело с настоящим гением, я волнуюсь за твою безопасность. Это плохо кончится. — Кредитку? Ты что, действительно купил их вместо того чтобы незаконно скачать, как это делают все нормальные люди? Что с тобой не так?! — Опять же, хочу заметить, что я не причастен к этому. Нужен кто-нибудь намного умнее меня, чтобы совершить такой ужасный поступок, — он вложил iPod обратно в руку Хаусу и легким движением поправил галстук. — Уилсон, да ладно тебе. Мне скучно, я хочу расслабиться под Pantera. — Помог бы, если бы мог, а так от меня толку мало. Хаус топнул левой ногой, не заботясь о том, что похож при этом на капризного ребёнка. — Из-за каких-то галстуков? Они даже не красивые. Какую-то секунду Уилсон собирался что-то сказать, но, стиснув зубы, промолчал. Вместо этого, он резко развернулся и направился к лифту. Хаус неуклюже последовал за ним, жаждая всё выяснить. — Вижу ты сильно расстроился из-за них. Я их даже не испачкал! Уилсон нетерпеливо нажал кнопку лифта. — Дело не в том, испачкал ты их или нет, Хаус. — А в чем же? Я рылся в твоих вещах? Да ладно, я рылся в твоей медицинской карточке и записной книжке, и тебе было все равно. Я же не читал твой суперсекретный дневник или что-то в этом роде. — Хаус, ты просто… — он глянул в пол, качая головой уперев руки в бока. — Ты хоть раз задумывался зачем я сортирую свои вещи? — У тебя развивается ОКР и ты надеешься, что, организовывая всё вокруг, ты каким-то образом держишь всё под контролем, — ответил в таком же тоне Хаус, смеряя друга пристальным взглядом. Уилсон наконец поднял глаза, и Хаус увидел в них что-то похожее на признание поражения. Двери лифта открылись, внутри уже стояли двое мужчин. Уилсон вошел в лифт, Хаус стал рядом с ним и подождал, пока двери закроются. — Ты приводишь всё вокруг в порядок потому что это дает тебе ощущение безопасности. Всё на своём месте, ничто тебе не угрожает. — Да, Хаус, ты раскусил меня, я делаю это для того чтобы привести мир в порядок. — Ты всегда пытаешься всё контролировать. Надеешься, что случится чудо, и у мистера Умирающего Больного случится ремиссия. Ты не сможешь всех спасти, твой друг — бесчувственная задница, а ты сам глотаешь антидепрессанты, как конфеты. Я накосячил с твоими галстуками, я разрушил твою иллюзию контроля над тем, что ты очевидно контролировать не можешь. Уилсон не шевельнулся, продолжая смотреть вперед. Другие пассажиры лифта негромко покашливали, подчеркивая неловкость ситуации. Хаус ожидал, что Уилсон начнет оправдываться или спорить; вместо этого, он просто стоял, поджав губы, медленно розовея. Когда двери лифта открылись вновь, он ни на секунду не задержался внутри, перейдя на быстрый шаг, чтобы Хаусу было трудно его догнать. — Я ведь прав, не так ли? — крикнул он прежде чем Уилсон скрылся за дверью своего офиса. Уилсон обернулся. — Нет, Хаус. Ты не прав. В который раз ты умудрился превратить всё в… в какой-то… — он показал руками что-то неопределенное. Хаус не понимал, что хотел сказать этим Уилсон, но, судя по всему, тот и сам ничего не понимал. Когда слова закончились, он скрылся у себя в кабинете. Хаус последовал за ним, подозревая, что уже близок к причине расстройства онколога. Уилсон частенько подвергал его психоанализу, пора дать ему попробовать свое собственное лекарство. — Признай, ты терпеть не можешь свою жизнь. При твоем-то кризисе среднего возраста ты загоняешь себя в рамки, вместо того чтобы делать что-нибудь безумное и жить на полную. Боже упаси Святого Джимми от необдуманных поступков. — Хаус, дело не… дело не в контроле, а в том, что я… — Уилсон обращался не к нему, а к дивану. Хаус стоял позади него, с iPod-ом в одной руке и тростью в другой. Внезапно Уилсон фыркнул и сухо засмеялся, поворачиваясь. Его губы сложились в подобие усмешки, за которой он скрывал своё бессилие. — Знаешь что? А ничего. Я просто погорячился из-за того, что ты трогал мои вещи. Доволен? Погорячился. — Да это еще мягко сказано. — Я думал это будет весело. Ну, знаешь: стащить твой iPod, загрузить туда песни, которые ты ненавидишь… Я пошутил, ты тоже молодец, и мы вместе посмеемся над этим за бутылкой пива, — он потёр переносицу. Хаус был близок к правде. Уилсон уже проделывал такие трюки — показательно сдавался, предлагал мир. Грег сделал шаг назад. — Я прав. Ты признаешь поражение потому что я прав. — Хорошо, ты прав, — сказал Уилсон. — Я сорокалетний мужчина, живущий со своим лучшим другом. У меня нет ни жены, ни детей. Я врач и все что я получил — это друг-засранец, который врывается в мою комнату и роется в моих вещах, словно они его. И ты еще спрашиваешь, зачем мне всё контролировать. Хаус почти желал, чтобы Уилсон накричал на него. Тогда он мог бы убедить себя в том, что во всем виноват гнев и его друг не виноват. Но он говорил медленно, твердо, и агрессия в его словах дала Хаусу понять — Уилсон намеренно задел его. — Ты сам предложил. Не начинай тут нести свою мученическую чушь. Не хочешь, чтобы я с тобой жил — не предлагал бы. Не покупал бы нам жилье чтобы отомстить Кадди. Не терпи меня только для того чтобы ощущать себя особенным, когда все вокруг твердят тебе, что ты заслуживаешь лучшего. Хочешь контролировать свою жизнь? Не считай меня виноватым во всех несправедливостях. Твоя жизнь скатилась под откос еще до того, как ты со мной познакомился, и нужно куда больше, чем просто навести порядок в вещах, чтобы наладить её, — он сунул iPod Уилсону в руки. — Верни всё как было, — пробурчал он и, резко развернувшись, ушел, захлопнув за собой дверь. Он даже не помнил, как высыпал содержимое ящиков в кабинете Уилсона на пол.

***

Хаус не чувствовал вины за сказанное, хотя и признавал, что возможно слегка перегнул палку. Уилсон его единственный друг, и он принимал Хауса таким, какой он есть. Уилсон готов был рискнуть ради тех, о ком он заботился, а иногда и ради тех, кого едва знал. Черт возьми, он отдал часть печени другу, которого видел раз в год — что же он сделает для близкого ему человека? Иногда, после едкого комментария или оскорбления, Хаус жалел, что вообще открыл рот. Чувствовал он при этом не вину, а скорее сожаление. Хаус даже взял работу в клинике, но не потому, что не был в настроении прятаться от Кадди; ему необходимо выпустить пар, издеваясь над идиотами, а в очереди всегда найдется идиот (или десяток) с обычной простудой. Уилсон видел Хауса как с хорошей, так и с самой плохой стороны. Стоит признать, что последнее происходило куда чаще. И все же, он всегда оставался. Не то что бы Уилсон идеальный друг — конечно нет. В ретроспективе, попытки контролировать чью-то жизнь, организовывая её по своему, нельзя назвать худшим в мире преступлением. Оно ничем не отличалось от одержимости Хауса медицинскими загадками в попытке контролировать свою жизнь — наплевав на все правила и живя в своё удовольствие. Может Уилсон забыл, что он на 10 лет старше, и что его печень наверняка наполовину посажена. Не было у него столько времени, Хаус уже несколько раз был при смерти. Он ненавидел ссориться с Уилсоном, потому что это заставляло его заниматься самокопанием. Спустя какое-то время, пациенты ему наскучили, и он вернулся в свой офис. Достал из рюкзака PSP, собираясь снять напряжение, избивая случайных прохожих битой и зарабатывая очки, переезжая их машиной. Дверь приоткрылась, Хаус на мгновение поднял глаза и увидел робко переминающегося Уилсона. Хаус посмотрел на экран компьютера: уже почти два часа, живот настойчиво напоминал о себе урчанием, ведь он так и не поел ничего — был слишком занят разборками с Уилсоном и iPod-ом. Краем глаза он подметил, что Джеймс теребит свой фиолетовый галстук, то и дело одергивает серую с голубым жилетку, очень похожий в эти моменты на школьника, которого вызвали в кабинет к директору. Догадываясь, что сейчас последуют извинения, Хаус выключил PSP, даже не сохранившись, и молча отложил в сторону. Те слова не покидали его мысли и он ненавидел сам факт, что Уилсон смог так его расстроить.  — Я никогда не видел радугу, — наконец произнес Уилсон. Хаус моргнул, пытаясь осмыслить эту фразу. Поначалу он подумал, что ослышался, но его друг говорил чётко. Прокрутив её в голове во второй раз, он поднял брови. Всё встало на места. Как он раскладывал мелки в коробке, и как расстроился, когда Хаус снял с них обёртки. Как носил весь день совершенно неподходящий к одежде галстук, словно не подозревая об этом, что почему-то прибавляло ему очарования — всё взаправду. Цвета, которые Уилсон использовал для записей в ежедневнике — чёрный, красный и синий — не спутаешь между собой. Не оранжевый и красный, не синий и зелёный. Как крайне редко Уилсон комментировал одежду других людей, и как ни разу не обращал внимание на радугу после дождя. Хаус подумал, как он рассортировал галстуки: все синие были в одном ящике, все зелёные в другом. Уилсон расстроился не из-за беспорядка в комнате, а из-за того, что он перемешал цвета. — Ты дальтоник, — догадался он. Уилсон не покраснел и не стал извиняться, просто кивнул, уставившись на iPod. — Я вижу просто небо, — продолжил он через несколько секунд. — Почему ты мне не сказал? Не то что бы дальтонизм — это смертный грех. Уилсон приподнял брови и одёрнул галстук. — Я не понимал, что что-то было не так до семи лет. Да, я путал цвета, иногда синий с зелёным и фиолетовым, красный с оранжевым, но до семи лет возраста меня это не беспокоило. Я не хотел, чтобы люди узнали об этом. Я чувствовал себя… глупым. — Кто ещё знает? — Родители. Братья. Бывшие жены. Он присел в кресло, бездумно дергая кончик галстука. — Когда я пошел в начальную школу, Питер был еще ребёнком, а Денни постоянно влипал в неприятности, — продолжал он, и рассказ он вел как будто не для Хауса, а для себя. — Постоянно у директора, постоянно оставался после уроков, отбывать наказание. Родители были так заняты Денни и Питером, не думаю, что они заметили. Я и не хотел. Я был идеальным ребёнком. Незнакомым людям меня всегда представляли первым и… и мне это нравилось. Мне нравилось быть прилежным мальчиком. Мне нравилось правильно и чисто писать, считать, получать хорошие оценки и быть любимчиком учителей. Не хотелось портить такую идиллию. Я не хотел, чтобы меня считали глупым, стал раскладывать карандаши и одежду по цвету, а потом это вошло в привычку. Родители не возражали. Хаус кивнул. — Они узнали когда мне было десять. Помню, я очень боялся, что мне за это влетит — родители не били никого из нас, ты не подумай, они просто не любили неожиданностей, а когда что-то шло не по плану… — Уилсон неловко заёрзал в кресле, что чуть не заставило Хауса спросить про подробности, но кто бы говорил — его отец не лучше, так что тему лучше не затрагивать. По расфокусированному взгляду Уилсона, Хаус догадался, что он еще не закончил. Люди считали Хауса скрытным типом, и, возможно, он таковым являлся; он не любил углубляться в своё прошлое, но Уилсон оказался такой же загадкой для Хауса, каким Хаус казался окружающим. — С тех пор они стали мне помогать. Подбирать одежду, говорить, когда цвета сочетаются, а когда нет, называть цвета проезжающих машин и ручек, которыми я пишу. Меня это смущало. Я знаю, они желали мне добра, но я не монохроматик. В конце концов они перестали, но… что ж, я надел смокинг не того цвета на выпускной, — он вздохнул, — и мне всё еще приходится спрашивать про совместимость цветов моих вещей. — Ты всегда лучше одевался когда был женат, — пошутил Хаус, хотя в шутке была доля правды. — Неловко постоянно спрашивать, — признался он, нахмурившись. — Чувствуешь себя неудачником? — Я выпустился в числе лучших учеников класса, но не могу отличить красный от оранжевого. Детсадовец умнее чем я. — Не умнее. Не твоя вина, что ты дальтоник. — Знаю, — сказал Уилсон, награждая Хауса слегка раздраженным взглядом, затем снова вздохнул. — Я знаю, просто… есть такое чувство. Дурацкая штука — чувство. Уилсон виноват в том, что он дальтоник ровно столько же, сколько дислексик виноват в том, что он не может нормально читать. Стыдится этого глупо. Однако, по постановке фраз и нотках вины в голосе, Хаус понял, что он именно стыдится. Черт, он закатил истерику и стащил iPod вместо того чтобы рассказать о причине своего расстройства — еще одно доказательство. И всё же Хаус понимал, почему Уилсон этого не сделал. Примерно по той же причине, что Грег отказывался от помощи в дни, когда казалось, что нога совсем его доконает; желал врезать тем, кто смотрел на него с жалостью, а еще жгучее чувство, когда Хаус пытался дотянуться до какой-нибудь вещицы верхней полке, а Уилсон уже инстинктивно подавал ему её. — После дождя, я всегда смотрю на небо. Может хоть в этот раз я увижу радугу. Может при определенном цвете неба… — впервые с тех пор, как он вошел, Уилсон встретился взглядами с Хаусом. — Иногда я не вижу очевидного прямо перед носом. Хаус кивнул, понимая, что тот имел в виду. Уилсон поднялся к кресла. — Ланч? — предложил он. — Конечно. Хаус подумал, стоил ли ему говорить Уилсону, что его галстук не подходит к одежде, но решил оставить того в неведении. Месть этому засранцу за похищенный iPod.

***

Уилсон сделал вид, что не замечает своеобразной помощи Хауса. Но он был благодарен. Своеобразной потому, что Хаус не бегал вокруг на цыпочках, стараясь угодить. Он сидел на диване, листал журнальчик и не вмешивался до тех пор, пока Уилсон не брал галстук неправильного цвета. Тогда он забирал неправильный, протягивал ему нужный, иногда добавляя насмешливый комментарий. Бонни всегда делала такое лицо, словно сообщала ему о чьей-то смерти, а не делала замечание насчет несочетающегося галстука. Джули выбирала галстуки сама и клала их рядом с костюмом на кровати, как будто он какой-то маленький ребёнок. Иногда просто чтоб её побесить, Уилсон надевал зелёный галстук, зная, что он не подходит. Вскоре она поняла, что он делал это нарочно, но брак уже и так разваливался, так что не суть. Когда они закончили, Хаус как бы между прочим подметил: — Тебе нравится, когда нуждаются в тебе, но не любишь нуждаться в ком-то сам. Они оба знали это. Хаус подозрительно часто бывал прав; взять хотя бы те его слова насчет контроля. Утром, затягивая галстук на шее, он думал, как же глупо стыдиться мелочей, вроде этой. Родители хотели идеального сына. Он рос в чёрно-белой семье: никаких оттенков серого, только правильные или неправильные решения. Если он получал четверку, родители не поздравляли его, а говорили стараться сильнее в следующий раз, чтобы получить пять. Когда он был вторым в классе по успеваемости, они интересовались, почему не первым. Он прекрасно понимал их требования, но, вероятно, они скорее причинили вред. Вместо того чтобы принять свои недостатки и ошибки прошлого, он старался игнорировать их. Дальтонизм — не то, что стоит скрывать, и, тем не менее, он это делал. Без нормального зрения он не мог считать себя идеальным. От Хауса он скрывал его неосознанно. Обычно люди такое не обсуждают. Никто не спрашивал, дальтоник ли он, особенно после колледжа. Ведь это не так уж и важно, верно? Какая-то часть его полагала (а, возможно, даже надеялась), что однажды Хаус сам обо всём догадается, и они вместе над этим посмеются. По правде, он никогда нарочно не скрывал его от Хауса, пока не обнаружил галстуки, раскиданные по всей кровати и полу. Он вышел из себя — разозлился сильнее, чем стоило — и только когда он увидел растерянный взгляд Хауса, понял, что он не знал. Казалось бы, настолько очевидную деталь Хаус бы заметил, но осознание, что за пятнадцать лет он даже не подумал рассказать лучшему другу, заставило устыдиться еще сильнее. Он зашел на кухню, зная, что Хаус будет спать еще как минимум часа два. Взял молоко из холодильника и внезапно остановился, заметив кое-что, прикрепленное к дверце большим магнитом. На холодильнике висел по-детски простой рисунок его и Хауса. Он легко отличил их друг от друга: у Хауса была трость, а на нём — лабораторный халат и галстук. Человечки были черными, за исключением глаз. У Уилсона были коричневые кружки, а у Хауса большие, ярко голубые, наведенные несколько раз, чтобы Уилсон мог видеть их. Над ними висела радуга, тонкие черные линии разделяли каждый цвет. «Видишь?» — гласила красная надпись сверху рисунка. Уилсон нашарил в кармане синюю ручку, которой записывал в ежедневник всё, что связано с Хаусом, и нацарапал ответ. «Да.»