Настоящий отец моей дочери

      — Если бы… Если бы, — голос у Пита сильно дрожит, кажется, он впервые в жизни не может подобрать нужных слов. — Если бы не наш ребенок… — наконец заканчивает он.       Цезарь Фликермен попросту теряет дар речи от такого заявления, и это становится самой большой ошибкой его жизни. Гламурные капитолийцы, жаждущие только «зрелищ и хлеба», буквально вскакивают со своих мест. Толпа беснуется и кричит: «Ребенок?!», «Это слишком жестоко и несправедливо!», «Нельзя убивать малыша Китнисс Эвердин и Пита Мелларка!». Напрасно Цезарь, который уже успел вернуть свои изумительные ораторские способности, пытается успокоить зрителей. Громкие, гневные возгласы «Отменить игры!» слышатся со всех уголков зала.       — Вот, это новость! Да такого никто не ожидал! Но будем сохранять спокойствие! — пытается перекричать нарастающий гул блистательный телеведущий.       — Отменить игры!!! Ребенок должен появиться на свет, — безумствует капитолийская публика, и даже сигнал о завершении интервью не может заставить её замолчать.       Смысл исповеди Пита и вторящих ему голосов доходит до меня не сразу. Я всё ещё не могу придти в себя после «фееричного представления на сцене с переодеванием». Голова не перестает кружиться, и меня даже начинает немного подташнивать. Да, тяжелые тренировки, недосып и постоянные стрессы явно начали сказываться на моем организме. Всё-таки нужно было сегодня послушаться Цинну и хоть что-то съесть. Однако нарастающие крики заставляют меня собраться с мыслями и становятся своеобразным катализатором для спутанного сознания: «Ребенок Пита Мелларка и Китнисс Эвердин!»       Я беременна.       Наверное, я должна разозлиться и опять ударить его. Но как я могу? Пит солгал, обманул всю страну и все только для того, чтобы спасти меня. Мой Мальчик с хлебом лишь попытался разжечь ту искру, что бросили другие Победители. И устроил взрыв…       Пит нетвердой походкой подходит ко мне, в его пронзительно голубых глазах заметно едва уловимое чувство вины. Я обнимаю его и крепко прижимаюсь к груди.       — Ты в бешенстве? Скажи сразу: мне извиниться? — шепчет союзник мне прямо в ухо.       — Нет, — отвечаю я. — Правильно сделал, что не посоветовался, я бы никогда не позволила.       Он улыбается и переплетает свои пальцы с моими. Мы всегда с ним держимся за руки — люди к этому давно привыкли. Но вдруг, повинуясь внезапному порыву, я протягиваю ладонь и Рубаке и обхватываю его культю. Словно по цепной реакции и другие победители следуют нашему примеру. Теперь мы образуем единую цепь.       А мне тем временем становится все хуже. Голова по-прежнему кружится, а ноги становятся ватными, я стою еле-еле да и то только благодаря поддерживающей руке Пита. Внезапно в зале гаснет свет, а телеэкраны чернеют. Еще бы, дистрикты не должны видеть единение трибутов! Однако уже слишком поздно, пара секунд «этого маленького бунта» успели просочиться в эфир…        В глазах всё темнее. Ноги подкашиваются, неведомая сила тянет вниз. Моя рука выскальзывает из ладони Пита, и я чувствую, что медленно падаю на пол, но чьи-то сильные руки успевают подхватить меня…