Настоящий отец моей дочери

      «Китнисс, очнись, пожалуйста, Китнисс», — словно издалека зовёт меня тихий ласковый голос. Нежные руки гладят по голове, перебирают волосы, и я нехотя прихожу в сознание. В воздухе чувствуется тошнотворный запах нашатырного спирта. Он хорошо знаком мне, потому что мама в нашем доме в Шлаке часто с помощью него выводила больных из обморочного состояния. Похоже, такую службу сегодня нашатырь сослужил и мне.       Резкий свет от ламп ужасно режет глаза, которые я резко захлопываю, едва успев открыть. Во всём теле по-прежнему такая жуткая слабость, что я едва могу пошевелить рукой. Ценой невероятных усилий переворачиваюсь на другой бок и проговариваю:       — Как же ярко светят лампы! — не узнаю свой голос: он звучит настолько хрипло, словно я простужена уже не первый день.       — Приглушите свет, ей глядеть больно, — облегченно выдохнув, торопливо говорит мой ментор. — Ну, и напугала ты нас, солнышко!       Я вновь пытаюсь открыть глаза — в полумраке смотреть гораздо легче, да и силы постепенно возвращаются. Замечаю, что лежу в одной из гостевых комнат Тренировочного центра на маленьком, но удобном диванчике у самой стены. В метрах трёх от меня, прислонившись к подоконнику, застыл в неудобной позе Хеймитч, на удивление трезвый и не на шутку встревоженный. В его проницательном взгляде видны забота и ужасное беспокойство. Прямо перед моим диваном, опустившись на колени, стоит бледный и испуганный Пит. В лице ни кровинки: будто он снова умирает в той пещере на играх.       — Привет, — говорю я и протягиваю руку, чтобы погладить его по щеке, но не успеваю дотронуться. Пит ловит мою ладонь и подносит к губам, а затем крепко сжимает.       — Как ты себя чувствуешь?       — Лучше. А вот ты совсем не думаешь о своей ноге!       — Это мелочи. От боли в колене не умирают.       — Долго я была без сознания?       — Около пятнадцати минут. Слава Богу, головой вы не ударились, мистер Мелларк успел подхватить Вас и принести сюда. Значит, сотрясения нет, — отвечает мне незнакомая красивая брюнетка лет тридцати пяти. У нее глаза цвета темного шоколада, хрупкая фигура и блестящие слегка вьющиеся волосы до середины спины. Одета она в белый медицинский халат и на вид совсем не похожа на вычурных капитолиек. — Моё имя Аманда Оксборн. Президент попросил меня осмотреть Вас.       — Думаю, не стоит. Со мной уже всё хорошо. Спасибо, что привели меня в чувство, — стараюсь говорить как можно спокойнее и мысленно проклинаю её вместе со Сноу.       — Мисс Эвердин, осмотр просто необходим. Ведь завтра начинается Квартальная Бойня, и от силы Вашего здоровья зависит её исход.       «Ну, надо же какая добрая, — думаю я про себя. — Естественно, меня нужно поставить на ноги, ведь как-никак на смерть посылают. Свиней ведь тоже лечат, прежде чем вести на убой. Не дай Бог, слишком быстро окочурюсь — Сноу даже удовольствия не получит от моей кончины. Ему, небось, хочется, чтоб я помучилась! Впрочем, ладно, от осмотра хуже не будет. Я должна продержаться как можно дольше ради Пита, а не сгинуть через пару дней от какого-нибудь нового вида гриппа, который ещё здесь подхватила».       — Не беспокойтесь, обследование пройдёт быстро. Сейчас ограничимся самым простым, мне нужно взять анализ вашей крови. Если он покажет серьезные отклонения от нормы тогда… — она слегка прикусывает нижнюю губу, чтобы не сболтнуть лишнее, — тогда будем думать дальше. Но полагаю, это легкое недомогание вполне допустимо в Вашем положении.       «Моем положении? Вот черт, — ругаю я себя, — понятно, почему Сноу прислал тебя. Проверить!!! Хотя что проверять?!»       Аманда измеряет мои давление и температуру, считает пульс, слушает сердце и лёгкие, делает пальпацию живота, проверяет глазное дно и, наконец, берёт злополучную порцию крови и мазок из горла.       — Анализы будут готовы минут через двадцать, не волнуйтесь, уверена, у Вас всё будет хорошо, — вкрадчивым голосом говорит докторша мне и выглядывающим из-за двери Питу с Хеймитчем, которых она выпроводила из комнаты перед исследованием.       — Идиотка! Опять я всё испортила.       — Ты не виновата, — успокаивает меня Пит, садясь рядом на диван и взяв меня за руку.       — Да отличный был план сорвать игры. Впрочем, не появись тут она с пробирками, твой обморок мог бы стать отменным тактическим ходом. У тебя была бы куча спонсоров, — Эбернети практичен как всегда. — Не вовремя ты упала, детка! Нужно было на Играх.       — Теперь она обо всём расскажет Сноу. Прости меня, Пит, я так тебя подвела, — крепко сжимая его ладонь, не могу сдержать проступившие слезы.       — Он и так знал, что я блефую, главное, чтобы с тобой подобное не повторилось. Зря я тебя мучил изнуряющими тренировками, и с аппетитом у тебя нынче туго.       — Только теперь Сноу заявит об этом на весь Панем и назовёт тебя лжецом.       — Да и про липовую помолвку упомянет. Не глупи, солнышко! Парень прав, наш обожаемый президент не поверил ни единому слову твоего жениха, а докторшу прислал так, чтобы пыль в глаза пустить публике из зала. Но почему-то мне кажется, что про твою лжебеременность он будет молчать, а то и другие ваши тайны наружу выплывут, а ему это вряд ли выгодно.       Вздыхаю, и почему это случилось именно сейчас?       Так мы сидим ещё минут пятнадцать, но мне это время кажется вечностью. Спину от долгого лежания начинает ломить, поднимаюсь и облокачиваюсь на плечо Пита, который как обычно обнимает меня и успокаивает. Наш ментор нарезает круги по комнате и все время что-то бурчит себе под нос, чем жутко меня раздражает.       — Ты бы, Хеймитч, выпил что ли, — не выдерживаю я.       — Да я бы с удовольствием, да во фляжке ни капли, а вас на минуту нельзя оставить — что-нибудь да устроите!       Наконец в дверях маячит край белого халата. При виде доктора Оксборн моё сердце падает вниз и запутывается где-то в кишках — я с трудом удерживаю себя от второго обморока.       — Ну, как я и думала, мисс Эвердин, у Вас всё в порядке. Есть небольшие скачки давления, уровень гемоглобина, правда, занижен на тридцать единиц, но это не смертельно. Видимо, давление резко понизилось, что обусловлено волнением на сцене и предстоящими Играми. К тому же Вы, похоже, совсем мало спите и часто пропускаете приёмы пищи, а такого на сроке восемь недель делать вообще нельзя…       Что за чушь она несёт? Какие восемь недель? Сколько Хеймитч заплатил ей и вообще когда успел только? Постоянно ведь со мной был. Всматриваюсь в лицо Победителя Пятидесятых Голодных Игр и вижу, как округляются его глаза, и отвисает челюсть, пока это «светило науки» продолжает рассказывать о моей беременности.       — Если Вы не хотите потерять ребенка, то соблюдать режим дня, больше отдыхать, есть много фруктов и овощей, чаще бывать на свежем отдыхе просто необходимо. И никаких волнений, — заканчивает она.       — Что? — потрясенно вскрикивает Пит. — Восемь недель?       Ей никто не платил. Она либо сумасшедшая, либо говорит правду. Но я не могу быть беременной, не могу! Или? С ужасом вспоминаю одну-единственную ночь... Да, она была ровно два месяца назад. Щёки начинают гореть. Нет, это невозможно! Не может быть.       На минуту в комнате возникает гробовое молчание. Капитолийка, обиженно поджав губы, с подозрением переводит взгляд с одного на другого: с ошарашенного, с вытянутым лицом Хеймитча на снова вдруг ставшего бледным Пита, который больше не может не проронить ни слова и просто смотрит в одну точку на ковре. Что отражено на моем «чудном лике» я и предположить не могу.       — Вы ведь знали о ребёнке! — вкрадчиво спрашивает она. — Откуда тогда такой шок?       — Естественно, они знали! Вы ведь слышали, что мой дорогой подопечный сказал на сцене во время интервью? — наш ментор первым обретает способность говорить.       — Мы не думали, что уже два месяца. К врачу Китнисс не ходила. Посчитали сами — видимо, просчитались, — голос Пита звучит ровно, но я всем телом ощущаю, как нелегко ему сейчас даются слова.       — Ребёнок — это чудесно, — восклицает Аманда и начинает щебетать точно Эффи о всякой ерунде, которую обычно рассказывает врач молодой девушке, решившей стать матерью.       — Так-то оно так, — улыбнувшись, отвечает ей Хеймитч, и я замечаю лихорадочный блеск в его глазах. Наверняка что-то придумал. — Ребенок — это просто волшебно! Но суждено ли ему родиться?       — Но угрозы нет! Если соблюдать предписания, то…       — Угроза очевидна! На Играх двадцать четыре участника, а выживет только один. Даже если это будет наша Огненная Китнисс, какова вероятность того, что она доносит сына или дочку до конца сезона и не потеряет его после от горя по своему мужу? Больше отдыхать? Есть здоровую пищу? Не волноваться? Свежего воздуха там, конечно, хоть отбавляй, как и разносчиков заразы, впрочем. Да малыш внутри неё будет страдать от обезвоживания и холода уже через несколько часов после начала Квартальной Бойни. На какой день у нее случится выкидыш?       — Но что я могу сделать? — еле слышно произносит доктор Оксборн, и как ни странно в её голосе слышится сочувствие.       — Вы должны сделать публичное заявление, — женщина, удивленно приподняв одну бровь, долго всматривается в проницательные глаза Хеймитча и неожиданно для всех согласно кивает. Улыбка старого пьяницы расплывается во весь рот. Распахнув широко дверь, он выводит Аманду из комнаты.       — Он что к Цезарю её потащил? — со стоном спрашиваю я. Пит молчит, как будто воды в рот набрал; он по-прежнему держит меня за руку, но теперь его тело сковано, а голова и плечи опущены, как бывало в те дни, когда он носил тяжелые мешки с мукой. Отодвигаюсь от него как можно дальше и прислоняюсь к спинке дивана, знаю, что должна что-то сказать, но слова словно к языку прилипли. Внезапно включается телевизор. Всё та же сцена и Фликерман, который уже успел сменить костюм, парик и цвет помады с ярко-фиолетового на ядовито-зелёный. Цезарь активно жестикулирует и приветствует своих зрителей, как я и полагала в кресле его гостей сидят Оксборн и Эбернети.       — Здравствуйте, здравствуйте! И часу не прошло с тех пор, как мы виделись с вами в последний раз, но и за это время случилось много интересного. Как вы помните, наши «несчастные влюбленные из Дистрикта 12» объявили о тайной свадьбе и неожиданной беременности. Это новость буквально сразила всех наповал, тем более что наша «Огненная Китнисс» в конце программы потеряла сознание. И вот в нашу студию пришли, чтобы ответить на все вопросы великолепный ментор, Победитель второй Квартальной Бойни — Хеймитч Эбернети и лечащий врач мисс Эвердин — Аманда Оксборн.       Хейтмич как обычно раскован и даже чуточку нахален, он закидывает ногу на ногу и улыбается во все тридцать два зуба, Аманда, напротив, зажата и сконфужена, видимо, ей впервые приходится выступать перед большой аудиторией.       — Доктор Оксборн, расскажите же нам, как здоровье любимицы Капитолия?       — В принципе вполне удовлетворительно, и с ребенком всё нормально, — начинает брюнетка медленно и не очень уверенно, чем тут же пользуется мой наставник и нагло перебивает женщину.       — Сейчас, конечно, она чувствует себя заметно лучше, но нам стоило немыслимых усилий привести её в чувства. У Китнисс жуткая слабость… Бедная девочка просто места себе не находит. Она почти ничего не ест и не спит, постоянно на нервах. И Пит тоже. Я предполагал, что они переживают из-за Игр, по причине несостоявшейся свадьбы и скорой разлуки. Все что угодно могло стать основанием для их бесконечных тревог. Но о ребенке я и подумать не мог. Не доглядел — виноват. Но что теперь делать? Ведь малыш не выживет. Невинное дитя умрёт, не родившись, либо в лучшем случае вырастет, так и не узнав своего отца. Неужели наш милостивый, благородный и великодушный президент никак не может помочь «несчастным влюбленным»?       Искорка, брошенная Хеймитчем, разжигает новое пламя милосердия и сострадания в сердцах капитолийцев. Они вновь начинают кричать и требовать отмены Игр. Президент Сноу, появившись на сцене неизвестно откуда, поднятием правой руки заставляет всех замолчать, он берёт слово, а я как будто перестаю дышать.       — Мои дорогие жители Панема! Кто я такой, чтобы забрать жизнь у ещё неродившегося сына нашей могучей и величественной страны. Плод великой любви двух Победителей одних Голодных Игр? Тех, за судьбами которых на протяжении целого года наблюдало всё население нашего государства. Тех, чья безграничная преданность заставляет меня прослезиться. Но кто я такой, чтобы отменить Голодные игры, которые были созданы семьдесят пять лет назад, задолго до моего рождения? Кто я такой, чтобы переписать историю? Даже порядок проведения нынешней Квартальной Бойни был расписан десятилетия назад. Но выход есть, — Сноу говорит последнюю фразу улыбаясь, но я без труда замечаю плохо скрываемую злобу в его змеиных глазах.       — Квартальную Бойню нужно перенести на год, а нынешние Голодные игры сделать обычными. Так мы сохраним жизнь ребёнку мисс Эвердин и мистера Мелларка и не нарушим установленный порядок. Свадьба состоится через неделю в Капитолии — все формальности должны быть соблюдены. Новый Мелларк! Дитя истинной любви не должно быть незаконнорожденным. А ещё через неделю состоится новая Жатва. Ибо никто не имеет права нарушать установленных правил.       Толпа в зрительном зале одаривает Сноу громкими овациями. Хеймитч пожимает его руку и называет справедливым. Я не верю своим ушам. Это змея в дорогом костюме перенесла Квартальную Бойню на год, разрешив пожить мне, Питу и другим Победителям ещё чуть-чуть. Да год выдастся просто великолепным!!! Будем жить, считая дни до смерти. С ума сойти, как здорово!       Пит выпускает из рук мою ладонь и, быстро поднявшись с дивана, встает у окна спиной ко мне. Мысленно гадаю, что там могло его так заинтересовать. Больше не слушаю происходящее на экране телевизора, а смотрю на своего жениха. Его тело натянуто как струна, никогда не видела, чтобы он стоял так прямо.       — Восемь недель, Китнисс, восемь недель. Как раз в ночь объявления Третьей Квартальной Бойни, — голос Мелларка звучит так бесцветно и равнодушно, что пугает меня. Теперь я отлично понимаю, насколько сильно ему не наплевать.       — Я не знала, Пит! Клянусь тебе, даже не догадывалась.       Мой союзник больше не желает со мной говорить. Он стоит молча, почти не шевелясь, и лишь его широкие плечи иногда опускаются и поднимаются, словно ему трудно дышать. Скорбное молчание прерывает Хеймитч, который сумасшедшим вихрем врывается в наше унылое убежище. Он дико счастлив, взъерошен и уже наполовину пьян.       — Ребята, вы просто Космос! —Эбернети показывает нам большой палец правой руки. — Ну, какие вы молодцы! Оправдали все мои надежды! Настоящие борцы за жизнь!!! За вас, дети мои! — поднимает свою серебристую фляжку вверх и делает приличный глоток! — Придумать превосходный план с беременностью — дорогого стоит, но воплотить его в жизнь — это… это просто бесподобно. Солнышко — ты прелесть, — Хеймитч быстро подходит ко мне, склоняется и по-отцовски целует в лоб, а затем ласково треплет по щеке. — Как же во время ты шлепнулась в обморок!       — Хеймитч, ты пьян как чёрт, и, видимо, ничего не соображаешь. Голодные игры с нами перенесли на год, а не отменили вовсе. Суток через триста семьдесят я непременно умру, — грубо отвечаю я.       — Я, детка, собираюсь напиться в хлам, но исключительно ради вас. А что до переноса на год, так это почти то же самое, что отмена вовсе. Среди Победительниц, как ты помнишь, есть Джоанна, Кашмира, Энорабия и ещё парочка им под стать. То, что удалось тебе, может вполне и у них получиться, поэтому, думаю, на следующем интервью мы увидим их всех с раздутым пузом.       Хеймитч редко ошибается, возможно, и на этот раз прав. Убедил Сноу и даже папарацци упросил дать мне передышку. Все-таки он правда не самый плохой ментор.       — Ну, а ты, малыш, просто мой кумир! — Хеймитч по-мальчишески ударяет Пита по плечу, но тот никак не реагирует. — Скромняга, а обрюхатил-таки наше солнышко! Молодец! Хвалю! Не зря Эффи чирикала по поводу ваших «ночных времяпровождений». А я-то, старый дурак, защищал тебя, говорил, что ты её сон охраняешь, а ты там её… Ух, молодец!!! — хохочет изо всех сил мой наставник, вновь прикладываясь к фляжке. — Спас двадцать три жизни, да что там, двадцать четыре. Как в воду глядел, когда говорил, что она залетела. Ну, не стой ты как громом пораженный, дай обниму.       Эбернети с силой поворачивает Пита к нам лицом, и я обмираю. Вот почему он не хотел ни смотреть, ни разговаривать со мной. Мой жених снова бледен, как покойник, губы искусаны до крови, а в глазах стоят слёзы, одна из которых медленно скатывается по щеке. Хеймитч меняется в лице, всю его радость как рукой снимает, а Пит, набрав в грудь побольше воздуха, говорит будничным тоном:       — Твой герой сегодня Гейл. Это он спас 24 жизни.       Закрываю глаза, опускаюсь на диван и обхватываю голову руками, но все равно успеваю услышать, как Пит выходит из комнаты, громко хлопнув дверью.