Лантана

      Вообще, СонГю изначально полагал, что отношения — вещь сложная, проблемная, нервная и не несущая в себе абсолютно никакого смысла. Люди во все времена рождались поодиночке и умирали тоже, и, раз так, зачем создавать себе иллюзорное НЕодиночество? Все иллюзии рано или поздно дадут трещину, а отведённое на них время просто утечёт сквозь пальцы и прямиком в никуда, оставляя человека ни с чем.        Любовь? Проще было бы научить обезьяну предсказывать массы элементарных частиц, чем заставить Гю в неё поверить. Именно поэтому он говорит спокойно, когда же МёнСу готов зайтись в крике, и не отражает в лице ни эмоции, пока младший, стоя к нему спиной, жадно вбирает воздух широко раскрытым ртом, прилагая максимум усилий, лишь бы Гю не слышал его дыхания. Именно поэтому, когда воздух сотрясает мёнсуновское «Это начало конца», ему ничего не стоит выплюнуть своё пренебрежительное «Нет. Это конец» и пойти в спальню, за год совместной жизни ставшую для них общей, чтобы собрать свои вещи. А потом — уйти, очень тихо и без излишней драматичности, как обычно он уходил на работу, только в этот раз Гю знал, что возвращаться сюда ему уже не придётся. Впрочем, знание этого едва ли могло подпортить ему жизнь.       Уже стоя на расстоянии в пару десятков метров от крыльца мёнсуновского дома, СонГю не задавался вопросами «А что дальше?», «А как мне теперь быть?», «Что делать?» — он как будто с самого своего рождения был готов к подобным обстоятельствам. А потому уже спустя полчаса Гю ехал в салоне такси по направлению к ближайшему мотелю, и он рад был уехать куда-то подальше, но пока не мог — работа не позволяла. Всё, что нужно ему теперь, — всего-то немного времени, и он отвыкнет от злосчастного Ким МёнСу, найдёт работу поближе к его старой квартире и всенепременно съедет туда, обеспечив себе простую такую жизнь и гладенькое, вполне предсказуемое будущее.       И, казалось бы, что может быть проще, только вот в груди всё равно саднило, всякая мысль стабильно сводилась к Су, а уже мысли о нём душили, точно бы норовя вот-вот перекрыть кислород насовсем. Признаться, когда СонГю только закрывал за собой дверь мёнсуновской квартиры, его настрой был куда более боевым, и никакая тоска вовсе не снедала больную кимовскую душу, но теперь... им овладело стойкое ощущение потери, и если не потери чего-то важного, то значимого почти наверняка. Это давило, сейчас давило всё, начиная свинцовым цветом заволочивших небо туч и заканчивая потрёпанным видком злосчастного мотеля, имя которому было выдолблено каллиграфическим шрифтом над входной дверью административного корпуса. СонГю сощурился, напрягая далёкое от идеала зрение, и изящные буковки обрели чёткость, складываясь в определённо знакомое слово — «Лантана».       Дверь оказалась неожиданно тяжёлой, но ещё более неожиданным был грохот, с которым она закрылась, заставив Гю с опаской притормозить у порога. Миловидная блондиночка, облюбовавшая стул за стойкой регистрации, встрепенулась — прядь выбеленных волос упала ей на лицо, а заспанные глаза вперились в СонГю пристальным и при том испуганным взглядом. Десяти секунд немой сцены хватило, чтобы девушка вышла из оцепенения и принялась шарить по столешнице руками, выудив, наконец, из-под кипы бумажонок свой миниатюрный очечник.        — Добрый вечер, — отсалютовала она, водрузив на переносицу аккуратные в совсем тонкой оправе очёчки, и сдула с лица непослушную прядку, растягивая губы в добродушной и ужасно неловкой улыбке. — Чем могу помочь?        — Номер, — коротко возвестил СонГю на полпути к стойке, и, поставив еле дышащий чемодан подле себя, он вытащил из кармана паспорт, а из кожаного бумажника — кредитную карту, как бы демонстрируя тем свою платёжеспособность. — Мне бы хотелось снять у вас номер на пару недель.       Кажется, кимовский негатив распространялся и рос в геометрической прогрессии, нещадно засасывая в свою бездну всякого мимо проходящего: стоило ему подать голос, явственно выдававший его откровенно паршивое настроение, как лучезарная улыбка на милом девичьем личике сменилась натянутой, а глаза точно бы потускнели. Регистраторша услужливо кивнула и оставила голову чуть наклонённой вниз, потерянным взглядом уперевшись в одну из великого множества бумаг, но тут же оживилась и по предъявлению СонГю паспорта пододвинула к нему аппарат для приёма банковских карт. Расплатившись по кредитке, Гю наконец стал обладателем заветного ключа от его временного жилища и, простившись с милой девчонкой, двинулся непосредственно в сторону здания, оборудованного под несметное количество номеров.        По пути к своей обители Ким обратил внимание на отдельную постройку, которая, судя по потрёпанной фасадной вывеске, была здешней столовкой. Есть СонГю не хотелось, а вот выпил бы он с пребольшущей охотой, потому что настроение по-прежнему было ни к чёрту и никаких улучшений не предвещалось, казалось, ближайшее десятилетие. Но пить сейчас резона не было: вечер только начинался, а СонГю ещё нужно было разобрать хоть какие-то вещи, придать бездушному номеру маломальски обжитый вид, прийти в себя нужно было, наконец, — он ведь так вымотался за этот чёртов день, что физически, что морально, он был опустошён.        И самое худшее, Ким не понимал, поступал ли он правильно, так просто бросая человека, рядом с которым ещё недавно мог назвать себя самым счастливым если не на всём белом свете, то во всей Корее уж точно. Единственное, что СонГю знал наверняка, — путь назад пролегал через жуткое унижение, которое будет банальным преступлением против собственной гордости, а настолько не уважать себя Гю не привык. Как и не привык возвращаться туда, откуда ему довелось уйти однажды.       На телефоне шесть пропущенных, все они, конечно же, от МёнСу, и это почему-то злило вплоть до трудно преодолимого желания кого-нибудь распотрошить; СонГю и без того было трудно, а этот оборванец так бессовестно напоминал о себе, даже после вполне однозначного расставания умудряясь трепать старшему нервы. Сотка отправилась обратно в карман кимовских джинсов, а рубашка, которую Гю держал в руке, бесформенной тряпкой упала в уже заметно опустевший чемодан — спустя час СонГю таки расфасовал большую часть своего барахла по предоставленным в номере шкафчикам. Оставшаяся часть — подождёт, потому что сейчас Гю кровь из носу нужно было развеяться, в более понятном варианте — опрокинуть в себя пару рюмок чего-нибудь алкогольного и быстро дающего в голову, чтобы раз — и все плохие мысли упорхнули куда подальше.        От номера до столовой сорок секунд ходьбы, и снаружи она выглядела вполне безобидной, но изнутри больше походила на бар в стиле Чикаго тридцатых годов, и атмосфера тут была, простым языком выражаясь, гангстерская. Начнись здесь ни с того ни с сего смачная перестрелка, СонГю бы, наверное, и в ус не дунул — судя по американским киношкам, в таких заведениях мафиозные тёрки должны проходить по сто раз на дню. «Пиздец», — затравленно подумал Гю, но вместе с тем допустил мысль, что лучшего места для «нажраться в драбадан» не сыскать во всём Сеуле.       Ким сглотнул, обегая взглядом царящий здесь беспредел, и прошёл вглубь помещения, опускаясь за более-менее удалённый от шумных компаний стол. Посетителей, впрочем, было негусто, но те, что были, по большей своей части дружили с выпивкой, а некоторые — чрезмерно. Меж столиков грациозно лавировал всего один официант, бессовестно притягивая пьяные взгляды своей точёной фигуркой, и уже спустя минуты полторы он стоял прямо напротив Гю, кладя перед мужчиной меню в добротной кожаной обложке.       — Вечер добрый, — с какой-то притягательной лукавостью улыбнулся официант, и Гю буквально-таки на секунду обомлел, рассматривая по-девчачьему миловидное личико нависавшего над его столиком пацанёнка.       Парнишка чуть смутился под пристальным взглядом посетителя, но, пытаясь не подать виду, вполне умело вернул лицу улыбку, а себе — вид напускного дружелюбия. Взгляд СонГю скользнул с лица официанта ниже и невольно примагнитился к бейджику, контрастно белеющему на как смоль чёрной жилетке.       — Ли СонДжон... — неосознанно буркнул себе под нос Гю, точно бы смакуя звучание этого имени, и, оставшись им доволен, он слегка вздёрнул голову вверх, чтобы заглянуть официанту в глаза. — Здравствуйте, а подскажите... Глинтвейн у вас имеется?       — Глинтвейн? Конечно, — СонДжон услужливо кивнул и ловко выудил из переднего кармана брюк крошечного формата блокнотик с крепившейся к нему ручкой. — Чего желаете? У нас в наличии глинтвейн с апельсиновым ликёром, с ромом, глинтвейн лимонный, гвоздичный, медовый с чёрным перцем, глинтвейн с кагором...       — Лимонный, будьте добры, — тормознул парня Гю и попытался выдавить из себя какое-никакое подобие улыбки, но, судя по воодушевлённой реакции официанта, этого хватило сполна. — Наверное, пока что всё.       Ли СонДжон кивнул и быстро умотал в противоположном от кимовского стола направлении, приостановившись лишь у барной стойки, вероятно с намерением продиктовать грозного вида бармену то, что заказали посетители. После официант снова двинулся в бесконечное шныряние по помещению, точно бы нарочито прельщая немногочисленных посетителей сладенькой улыбочкой, и один из особенно нахлебавшихся клиентов не преминул шлёпнуть парня по заднице; СонДжон — ноль реакции, а бармен зыркнул на в край осмелевшего выпивоху до того недружелюбно, что он поёжился даже и под тяжёлым взглядом точно бы вдруг уменьшился.       «Мило», — с уловимым сарказмом выплюнул кимовский голос разума, и по лицу Гю поползла усмешка — нервная такая, асимметричная. Он же должен быть совсем не здесь. Он должен быть дома, а его дом там, где есть один человек... Вернуться к этому человеку СонГю не мог.       Чёртова привязанность.       Глинтвейн обжигал изнутри, а умеренная кислинка в первую пару глотков заставляла Гю едва уловимо морщиться, но в целом — вкусно. А когда алкоголь даст в голову, будет ещё лучше, хотя Гю, признаться, уже сейчас чувствовал себя приятно расслабленным — обстановка располагала. МёнСу не разрешал ему пить, исключения были строго по праздникам, и СонГю даже забыл почти, насколько же это охуенно — без всякого на то повода пропустить стаканчик-другой; вообще, если подумать, их расставание во многом давало Гю свободу, и осознание этого вселяло надежду на лучшее... Но легче почему-то не делало.       Кимовская команда «повторить» исполнялась незамедлительно раз за разом, и содержимое очередного бокала приятным теплом разливалось в желудке, а СонГю постепенно хмелел, и навязчивые мысли о его бывшем притупились впервые за вечер. Ещё бы, когда в нём столько алкоголя, а в помещении отовсюду льётся мягкий джаз, не думается вообще ни о чём, и единственное, что заслуживает внимания, — снующий из стороны в сторону официант, всем своим видом напрашивающийся на грех. Ну, ещё внимания заслуживала острая нужда облегчить мочевой пузырь — выпитое давало о себе знать. Дверь в уборную располагалась в плохо освещённом закутке сбоку от продолговатой барной стойки, и мужчина, не с первой попытки найдя оную взглядом, двинулся точно по направлению к ней.       Уже намывая руки над посеревшей раковиной, СонГю слышал, как дверь одной из кабинок у него за спиной неприятно скрипнула, открываясь, а после закрылась с характерным глухим хлопком. Конечно, Ким не обратил внимания ни на этот момент, ни на вышедшего из кабинки мужчину, что было неудивительно, но впоследствие сыграло с СонГю злую шутку.       Хоть Ким и был знатно поддат, но присутствие за своей спиной постороннего чувствовал отчётливо, и, мало того, Гю готов был поклясться, что на него смотрели, точно бы норовя прожечь своим взглядом насквозь. Это СонГю не отрезвило, но знатно напрягло, и, чтобы отделаться от этого навязчивого ощущения, Ким наклонился над раковиной, плеснув горстку прохладной воды себе в лицо. Мельком обежав взглядом зеркало, Гю увидел позади себя пухленького мужичка, хотя «мужичок» здесь не совсем верное определение — это был неприятной наружности амбал размерами шкаф на шкаф. И он действительно смотрел на СонГю, а во взгляде у него была до тошноты знакомая похоть, липкая и даже ничем неприкрытая, от неё ладони непроизвольно сжимались в кулаки и так и чесались разукрасить нагловатому ублюдку хлебальник, пока тот не стал бы похожим на один огроменный кровоподтёк.       — У тебя классная задница, — вдруг выдало это нечто, и дерзость в его тоне до того задела мужское кимовское себялюбие, что тот без лишних слов подался назад, с разворота занося руку для удара. Атака была беспрепятственно заблокирована, и СонГю злобно оскалился, тщетно попытавшись вырвать собственную руку из чужого захвата. — Да и личико тоже... Ничего.       Вторая попытка таки позволила Гю высвободить своё запястье, и последовавший за этим действом удар оказался удачнее предыдущего — костяшки кимовских пальцев смачно проехались по подбородку этого нахала. Мужчина подался назад, с лёгкой растерянностью в лице прикладывая к ушибу свою руку; нужно сказать, в этот момент СонГю точно бы дали поблажку, прекрасную возможность свалить с поля боя и избежать тем самым дальнейших неприятностей, но Ким был слишком пьян, а от того слишком неадекватен и слишком храбр, чтобы так просто смотаться отсюда. В этом состояла его величайшая ошибка, потому что справиться с этим амбалом Гю не мог просто физически, и если драка зайдет далеко, то СонГю попросту трахнут, убьют и снова трахнут. А драка не могла не зайти далеко, потому что глаза здоровяка уже были налиты яростью под завязку и сам он походил на оголодавшего хищника, готового распотрошить свою жертву в любой момент.       И момент, по-видимому, настал. Чужой кулак разрезал воздух так быстро, что Гю моргнуть-то толком не успел, не то что осознать происходящее; боль, оккупировавшая его скулу, ощутилась им с опозданием в доли секунд, и огромных трудов ему стоило сохранить равновесие. Тогда же СонГю обуяла злость, в совокупности с поглощенным алкоголем пьянящая до беспамятства, — под ее давлением кимовский мозг отключился окончательно, а инстинкты самосохранения где-то внутри него просто умерли. СонГю был даже неспособен понять, что он делает и почему так отчаянно лезет на рожон, им двигала исключительно злоба и ничего кроме нее, никаких признаков сознательности.       Костяшки его пальцев были сбиты в кровь, и лицо, на которое пришлась большая часть урона, нещадно пекло, так, как если бы его окатили волной адского пламени. «Противнику» СонГю, конечно, тоже перепало и перепало довольно-таки неслабо, но Ким, как ни крути, проигрывал, и окончательно проиграл он тогда, когда оказался зажатым между раковиной и торсом этого ублюдка. Махание кулаками утомило обоих, а с приходом утомления отступал и тот самый животный гнев, который не позволил Гю сдаться так просто. Он не знал, что делать, потому что любые попытки оттащить от себя извращенца с треском проваливались, в то время как Гю, кажется, все больше трезвел и по мере этого все больше поддавался панике.       Неожиданно дверь в толчок распахнулась, заставив мужчин объявить временное «перемирие» и, не меняя позы, перевести взгляды на вошедшего.       — Что за пиздец?! — рявкнул появившийся на пороге туалета человек, в котором СонГю признал того самого устрашающего парня, некогда орудующего за барной стойкой.       Маньяк, до сих пор налегавший на Гю, признал его тоже. И он испугался, пусть и не подал виду, — Ким просто почувствовал, как в его зверскую ауру вплелась эта тонкая ниточка страха.       — Хоя, будь другом, свали отсюда. Не мешай взрослым развлекаться, — подал голос зажимавший СонГю псих, хотя вопреки произнесенным словам возвращаться к своей жертве он не торопился, как будто её и не было вовсе.       — Твою мать... — бармен даже не проговорил это, скорее прорычал, а после без легчайшей тени страха встрял в побоище, чтобы оттащить оппонента СонГю за плечи. — Толчок моей забегаловки тебе не траходром, уродец.       Здоровяк был немедленно вжат поясницей в раковину, а бармен смотрел на него в упор и лишь на секунду скосил глаза в сторону Гю, но этого зрительного контакта хватило сполна, чтобы все вдруг ожившие кимовские инстинкты встрепенулись и его хмельным сознанием овладела навязчивая мысль — «надо драпать».       И, ведомый этой идеей, СонГю буквально-таки вывалился из злосчастного туалета, а после, теряя равновесие вместе с контролем над телом, налетел на близстоящую барную стойку. Прикидывая масштаб трагедии, он рад был сказать, что отделался лёгким испугом, только вот все его руки были в разводах от сочившейся из костяшек пальцев крови, а лицо, попавшее под удар не единожды, по-прежнему горело. Гю поднял дрожащую руку, всё так же неуклюже опираясь о стойку, и скользнул пальцами по своему виску, а дальше — чуть ниже, повторяя линию брови, и прямиком по скуле к подбородку. Следовало ожидать — на лице тоже кровь.       С тяжёлым вздохом СонГю повернулся к стойке спиной и, не ведая даже, что творит, сполз по ней вниз, едва ли не усаживаясь на корточки точно напротив двери туалета. Его новая жизнь только началась и с самого своего начала не задалась.