Лантана

      МёнСу стоял рядом с телефонной будкой, от чего-то не желая зайти внутрь, и крутил головой по сторонам, точно бы ища взглядом что-то, хотя куда правильнее будет сказать кого-то. Вымокшая рубашка, когда-то белая, но кажущаяся грязно-серой сейчас, липла к болезненно хрупкому телу, и дождевая вода струями стекала с её краёв, устремляясь прямиком в лужу, собравшуюся под его ногами. СонГю не верил своим глазам.       Навряд ли хотел верить.       Мужчина не мог разглядеть всего, но видел, как МёнСу зябко обнимал свои плечи, и чувствовал на себе его с печальным отчаянием взгляд, хотя Ким-младший вовсе не смотрел в его сторону. СонГю задыхался — суровая действительность била его поддых без жалости и пощады, страх и неверие неумолимо сдавливали горло, и вопросы вечной круговертью терроризировали уставшую голову; ироничность ситуации вызывала желание истерически хохотать. Прошлое было слишком сильно, чтоб от него сбежать, но слишком невыносимо, чтобы в нём оставаться.       Сигарета выскользнула из разжатых пальцев мужчины, возвращая тому ощущение бесконечно дерьмовой, но реальности, и СонГю отшатнулся назад, захлопывая оконную дверцу так резко, будто бы сделай он это секундой позже — и всё бы здесь взлетело на воздух. За двумя растянутыми, неуверенными шагами последовала дробь нервных и мелких — СонГю пересёк номер по кругу, надеясь за этим делом собрать в кучу мысли, но мыслей не было. Только вопросы, проскальзывающие на периферии сознания, и только настойчивый образ Су перед глазами. Мужчина снова подошёл к окну, отодвинул в сторону почти невесомый тюль и мазнул по до дыр затёртому пейзажу взглядом. МёнСу по-прежнему был здесь, только вот впечатление создавалось, что с каждой минутой, проведённой в объятиях ливня, его силуэт таял.       СонГю удручённо промычал — почему, чёрт возьми, какое-то говно случается снова и почему снова с ним? — и обернулся назад с таким отчаянием в глазах, точно бы где-то в этом несчастном номере скрывалась его последняя возможность спастись… Только вот искать спасения от себя можно лишь не иначе как в самом же себе, а с собственным «Я» Ким находился в натянутых отношениях со времён давно прошедших и погребённых под слоем застрявшего в паутине памяти барахла. Стук сердца бил по вискам жутким набатом, отдавался в глотке и несоизмеримо пугал, создавая впечатление, точно бы ещё пара секунд бездействия и потрёпанный моторчик жизни в клетке кимовских ребёр придёт в негодность.       Отсюда брал свои начала обратный отсчёт, препротивными щелчками отмеряя секунды до взрыва.       Выбор СонГю определял то, что будет построено на руинах разбитого хода событий.       — СонДжон? Ты куда это ручонки свои загребущие тянешь? — с ехидным замечанием в голосе полюбопытствовал ХоВон, наблюдая за тем, как СонДжон, всем своим видом источая потешную сосредоточенность, вытянулся по струнке, претендуя на бутылку некоторого чудо-напитка с верхней полки.       Юноша почти на инстинктах отшатнулся в сторону, на ходу придумывая себе оправдание и поднимая на старшего полный умилительной растерянности взгляд. Мужчина выжидающе скрестил руки на широкой груди; Джон опустил вниз голову, промычал себе под нос что-то невразумительное и только потом поднял взгляд на ХоВона, заглядывая тому в глаза с опаской и исподлобья.       — СонГю-хён хотел выпить, — с неподдельной робостью в голосе оправдался СонДжон, всем сердцем надеясь на ховоновскую снисходительность, но, судя по неиссякаемой издёвке в глазах старшего, надеясь зря.       — Выпить хотел СонГю-хён, но собутыльником ему будешь ты.        СонДжон снова отвёл взгляд в сторону — ему давно пора было привыкнуть, что ХоВон-хён с большим пренебрежением относится ко всей этой ситуации с Гю, но привыкнуть не удавалось, ровно как и реакция Ли-старшего каждый раз заставляла юношу боязно ёжиться и чувствовать себя виноватым. Этот момент конкретно выбивал из колеи как и СонДжона, так и Хою, натягивая их отношения до непозволительного — не было больше ни привычных разговоров по душам, ни совместного времяпрепровождения по завершению трудового дня, только вынужденные стыковки на рабочем месте. Сказать, что Джон скучал, было бы как не сказать вообще ничего: парень чувствовал, как теряет свою опору, казавшуюся некогда вечной, чувствовал, как тает его не только самая ценная, но и в принципе единственная дружба, и при всём желании ничего не мог с этим поделать… Обстоятельства ставили СонДжона перед выбором, и чем дольше Ли с ним затягивал, тем острее для него становилась нужда выбирать.       Выбор стоял между СонГю и ХоВоном.       — Стесняюсь спросить, кроме бухла и твоей задницы его вообще что-нибудь интересует? — Хоя вопросительно повёл бровью, но поставил на барную стойку бутылку красного сухого, без слов намекая, что та будет наилучшим выбором. Заведомо зная, что ответить младшему будет нечего, мужчина молча провернулся на пятках и удалился, скрывшись за дверью, ведущей в кухню.       СонДжон сделал шаг вперёд и замер, разрываясь между возможностью проследовать за ХоВоном и возможностью остаться стоять на месте; внушительный хлопок двери склонил его ко второму варианту. Юноша поджал губы, заметно грустнея в лице, и с обречённым вздохом опустил голову; он прислонился к краю столешницы поясницей, скользя взглядом вдоль напольных плинтусов и обращаясь к самому же себе со всё тем же злободневным вопросом — что ему делать?       — Блин… — едва различимо выдохнул Ли, и его почти неслышный шёпот бесследно растворился в давящей тишине помещения.        Одиноко, больно, страшно. Джон скользнул кончиками пальцев по холодному стеклу бутылки, сиротливо возвышающейся на барной стойке; «у меня есть СонГю» — размытым отголоском пронеслось в сознании, и парень с неиссякаемой досадой признался себе в том, что лучше эта мысль почему-то не делала. К принятию того, что без ХоВона Джону ничего не будет нужно, Ли был по-прежнему не готов, но понимание ровным и медленным шагом подбиралось к нему.       Наверное, СонДжону всё же стоит рассказать о происходящем СонГю, хотя он и не хотел нагружать мужчину своими проблемами. Парень был слишком слаб, чтобы подолгу держать подобное в себе.       Он опустился перед стойкой на колени, выуживая из её чертог бумажный плотный пакет. Уложил туда бутылку, предварительно изучив её этикетку и лишний раз убедившись в том, что совершенно ничего не понимает в винах; вслед за ней отправились два бокала-тюльпана — сперва Ли хотел взять высокие, зауженные кверху, но вдруг вспомнил, как Хоя говорил ему о том, что подходят они скорее шампанскому. Юноша поймал себя на мысли о закуске, однако пресёк её на корню, совсем не желая в кухне наткнуться на ещё один осуждающий ховоновский взгляд.       Напоследок СонДжон оглядел пустующий зал столовки так, будто бы он прощался с ней навсегда, причём была она для него местом нелюбимым и чужим. Шагнув за пределы помещения, Ли про себя отметил, что дождь заканчивался, ну, или попросту брал небольшой перерыв; парень неторопливо закрыл за собой дверь и обежал взглядом раскинувшийся перед ним двор Лантаны, затопленный и безлюдный.       Почти безлюдный.       Пакет со всем его содержимым рухнул из рук СонДжона с оглушительным звоном, но юноша не услышал его.       Одиноко, больно, страшно.       При всей своей наглядной чёрствости, СонГю случалось переживать эпизоды, действия и реплики в которых Ким помнил от и до. Не только те, которые дороги сердцу и памяти, — среди них встречаются и такие, от каких пробирает дрожь даже сейчас, по прошествию многих месяцев и лет. Одним из таких событий мужчина при всём нежелании считал последнюю ссору с любимым им человеком. Фатальный исход, разбивший жизнь СонГю на чётко расчерченные «до» и «после». Точка невозврата. Отсюда должна была брать начала новая жизнь, но началось новое существование — монохромное и вплоть до парадокса неживое.       То, в чём СонГю был в действительности плох, — принятие собственных ошибок. Даже когда его вина становилась очевидна, он чертовски редко опускался до раскаяния, а делал это, как правило, неискренне, для видимости, на отъебись. В этом состоял тот момент, который отличал произошедший между ними с МёнСу конфликт ото всех прочих. СонГю не мог отрицать того, что сплоховал, причём сплоховал не единожды — он косячил на протяжении всех их отношений, и даже тот факт, что Су так же не годился в святые, ни разу не притуплял вины мужчины в его же глазах. Вероятнее всего, Гю бы смог совладать со своим паталогическим равнодушием и эгоизмом, если бы у него случился второй шанс, но соглашаться на вторые шансы перечило другому плачевному его качеству — гордости.       Ким МёнСу был мастером по совершению поспешных выводов, даже когда они идут врось с элементарными проявлениями логики. Он жил в подозрениях, и чем ближе был ему человек, тем больше недоверия со стороны Су сваливалось на его плечи; именно поэтому Киму-младшему всегда было сложно поверить в то, что СонГю задерживается на работе отнюдь не ради смазливой учительницы химии, а ради больших заработков, которыми можно было бы обеспечить поездку заграницу в отпускное время или даже покупку жилья поприличнее. МёнСу с большим трудом давил в себе мысли о том, что по пятницам (по средам по мере занятости) Гю, вероятно, выпивает отнюдь не в компании университетских друзей, а в объятиях посторонней женщины. У него, если подумать, почти никогда не появлялось толковых поводов для ревности, но ревность извечно шагала с ним в ногу, нередко поджигаемая холодными и даже колкими ответами из уст Гю, его раздражёнными взглядами, манерой любой ценой уходить от разговоров. МёнСу хотел ощущать свою нужность, а СонГю — доверия, спокойной жизни в круглосуточном согласии и понимании.       Они смотрели друг на друга в упор, так пристально и бесцветно, как будто пытались разглядеть ещё и то, что творилось в головах друг друга за этими не выражающими эмоций лицами. СонГю не понял, какая неведомая сила толкнула его выбежать на улицу, не мог разобрать, что за чувства закрадывались ему в грудь, не знал, что должен был делать, не мог ступить и шагу ни вперёд, ни назад. Он стоял на месте и ожидал, смотрел и не думал; дождь обволакивал их тела, но ни на йоту не охлаждал костры чувств, не поддающихся анализу и слишком сложных для проявления.       — Я… так много хотел тебе сказать, а сейчас и понятия не имею, что говорить, — МёнСу осторожно пожал плечами и растянул уголки губ в дрожащей, рассеянной улыбке, которая улетучилась сразу же, стоило СонГю в ответ на чистосердечие парня коротко кивнуть. — Просто… прости меня, если сможешь. Я даже сейчас приношу тебе так много проблем. Эгоистичная задница, да?       — Зришь в корень.       В этом плане СонГю было проще — он ничего не хотел говорить изначально, а при встрече — не мог. Только вот сам образ Су сейчас вызывал в мужчине непреодолимые отголоски паники — Гю страшила эта неопределённость внутри, желание сбежать и остаться, непонимание мёнсуновских мотивов. Память выдавала кадры их ссоры один за одним, все самые ранящие фразы, сказанные в тот день, звучали в голове СонГю заевшей пластинкой, сводя с ума и подталкивая к внутренней истерике, — он всем сердцем ненавидел МёнСу за это его поведение, но при всей своей ненависти до одури любил, некоторой частью себя лелея мечту снова коснуться, прижаться губами, почувствовать его ладонь в своей.       — Я нуждался в тебе. Всегда. Без тебя всё непривычно и всё не то. Это не обвинение. Это… — МёнСу устало прикрыл глаза. Он протянул руку к своему лицу, путаясь пальцами в липнувших к нему прядях волос, —…попытка себя оправдать. Извини.       СонГю прикрыл глаза, протяжно выдыхая.       Стеклянное блюдо с роскошной витиеватой росписью сигануло вниз, при столкновении с жёсткостью плитки обращаясь несколькими крупными осколками; МёнСу отвернулся, уже не пытаясь сдержать слёз, а смиренно отсчитывая секунды до их появления.       — Ким МёнСу… — полушёпотом произнёс СонГю, немигающим взглядом уперевшись в разбитую жертву мёнсуновской истерии. — Как же ты…       — Как же я что? — с ощутимой горечью съязвил Су, желая и не желая услышать продолжение оборванной фразы.       —…Заебал своими психами.       МёнСу усмехнулся — что, в общем-то, и требовалось доказать, — а первичная обескураженность старшего смещалась гневом. СонГю нервно прошёлся из одного угла кухни в другой, терроризируя своим взглядом то эти осколки на полу, то узкую спину своего любимого человека; их словесная перепалка необратимо выходила из-под контроля, и Ким-старший даже в представлении не имел, куда девать подступающее к горлу бешенство. Рука невольно тянулась к изящным фужерам-флейтам, купленным ими во второсортном торговом центре ещё в те времена, когда всё было хорошо.       — Чего ты хочешь добиться? — СонГю резко отвернулся от полочки, заставленной до отказа разномастной посудой, а в руке у него каким-то агрессивным блеском переливалось стекло бокала. — Моего нервного срыва? Развала наших отношений? — мужчина с усилием отправил фужер в недолгий полёт до пола, заставляя МёнСу вздрогнуть и обнять себя руками, точно бы он хотел спасти себя от холода и просто спасти. — Да к чёрту эти отношения! К чёрту тебя, твою ревность, твои истерики, твою эгоистичную задницу и тот сраный день, в который мы познакомились.       СонГю в упор не помнил тот момент, когда ссоры вошли в их с Су ещё недавно спокойную и где-то даже счастливую жизнь, причём обосновались они здесь довольно-таки крепко, становясь едва ли не третьим участником этих отношений; поначалу это знатно выбивало мужчину из колеи, но затем стало для этих двоих единственным постоянным элементом, и Гю предпочитал молча сглатывать обиды неоправданных подозрений, накапливая режущие без ножа фразочки в памяти, а злость — в сердце. Только вот… это не могло продолжаться вечно.       Второй фужер отправился следом за первым, множа разлетевшиеся по полу осколки.       Чаша СонГю была полна, но терпения в ней не осталось ни капли.       — Ты ничего не хочешь мне сказать? — с напускным спокойствием полюбопытствовал Ким, сжимая в кулаках непреодолимое желание снова сорваться на крик.       — Это начало конца… — обречённо выдохнул МёнСу после долгого, дрожащего вздоха, так и не соизволив повернуться к возлюбленному лицом.       «Нет. Это конец» — вторил СонГю себе того времени, прокручивая эту фразу, как неведомую мантру, самую вечную и значащую заповедь, пункт в собственноручно писаной конституции; эта мысль приходилась мужчине чем-то вроде спасательного круга, последним путём к бегству, тоненькой ниточкой, следуя которой, нужно найти выход, только вот… нужно кому?       — Я тебя прощаю, — выдохнул Ким-старший после кажущегося бесконечным полёта раздумий и вместе с тем повернулся к МёнСу спиной так, как он повернулся спиной к СонГю в тот самый день.       Надо идти, сбегать с этого поля негласного боя, обрывать последние связи, пока то ещё представлялось возможным, но ноги, точно бы закованные в кандалы нерешительности, не позволяли. Позади оставался тот, кем СонГю жил ещё не так давно, с кем планировал провести годы их совместного будущего, разделить ворох самых разных событий, кому мог доверить себя и любой потаённый уголок своего существа с каждым прилагавшемуся к нему тараканом; судьба точно бы давала ему новый шанс, спрашивая без слов — готов ли ты уходить? Хочешь ли ты уйти?       СонГю не хотел, но был готов.       Он сделал первый шаг на пути к своей такой сомнительной свободе, к которой, тем не менее, шёл отчаянно и долго, отчего-то ни разу не задав себе простой вопрос «зачем?». Этот момент всплывал в сознании Кима только теперь, когда времени на раздумья не оставалось, а от дальнейшего выбора зависело без преувеличения всё… До этой встречи с МёнСу СонГю не считал, что у него есть выбор, но был уверен, что есть неотъемлемая обязанность. Обязанность уйти.       И теперь уже только руки МёнСу, сцепившиеся замком на груди, не позволяли СонГю этого сделать.       — Я так скучал, СонГю. Без тебя столько всего произошло… во многое я даже сам пока поверить не могу, — едва расчленимо проговорил Ким-младший куда-то мужчине в плечо, теснее вжимаясь в его широкую спину. — Я не хочу грузить тебя рассказами обо всех этих событиях. То, за чем я пришёл… я хотел тебя увидеть. Услышать твой голос. Понять, что с тобой в действительности всё хорошо. Время без тебя было ужасно одиноким, оно тянулось просто бесконечно — тоскливое, скучное подобие жизни, но именно это позволило мне остановиться и подумать, — СонГю чувствовал, как заходится дрожью жавшееся к нему тело, а слова, невзирая на мерзко переливающуюся в них боль, говорятся с некоторой даже уверенностью, только вот надолго ли её хватит? — Я понял, что по правде во многом был идиотом. Понял, отчего ты зачастую вёл себя со мной холодно. Не могу сказать, что признал абсолютно все свои ошибки, но большую их часть — пожалуй. И я веду отнюдь не к тому, что намерен меняться… Ты больше не со мной, у меня нет стимула становиться лучше, и через сколько лет появится новый — чёрт, хотел бы я знать. Просто имей в виду, что на протяжении всех наших отношений, во времена радостные и не очень, когда я говорил тебе вещи, которые не стоило говорить, и делал то, что не должен был делать… я ни на секунду не переставал тобой дорожить. Ты прекрасен, и я уверен, что для своего нового человека ты станешь таким же лучиком света, каким когда-то стал для меня… Только, пожалуйста, пообещай мне, что ты не пожалеешь о своём выборе снова. Пообещай мне, что этот человек будет лучше, чем я, — хватка МёнСу ослабилась, и он опустил свои руки, чтобы в последний раз почувствовать в них ладони любимого человека. — Скажи, что будешь счастлив, и я уйду.       СонГю опустил голову, позволяя младшему сплести их пальцы; руки у МёнСу были холодные, да и сам он казался точно бы ледяной, продрогший до самых костей, только вот… от него всё равно тянуло теплом. Оно обволакивало строчками забытой, но дорогой сердцу песни, заботливо и кропотливо разматывало клубы накопленных за всё это время мыслей, убирая лишние, раскладывая нужные по своим местам. Всё то, что давило и путало, сейчас становилось меньше, таяло подобно снегу под только проснувшимся мартовским солнцем; чувства, ещё недавно раздражающие своим контрастом, слабли, а смещала их какая-то светлая усталость с одновременным облегчением. СонГю в действительности был измотан, но грел себя мыслью о том, что его дом совсем рядом… намного ближе треклятой Лантаны.       — Я могу сказать тебе то, о чём ты просишь, но… — мужчина растянул губы в тоскливой улыбке, высвобождая свои руки и неторопливо поворачиваясь к МёнСу лицом. — Сам-то ты будешь счастлив?       Парень робко отшатнулся назад, всё так же побаиваясь заглядывать в глаза возлюбленного. Шмыгнул носом, смотря куда-то вниз и в сторону, обнял себя руками и в конце концов улыбнулся всё с той же печалью в лице. Он несмело покачал головой, а затем всё-таки поднял глаза на СонГю, повторяя этот же жест увереннее и интенсивнее. Мужчина без слов подался вперёд, чтобы поцеловать любимые губы, сперва только касаясь их, будто одно неловкое движение — и то, что могло наладиться, теперь рухнет окончательно; руки МёнСу невесомо легли СонГю на щёки, а после с неизменной робостью обвили шею старшего.       — И… Как предлагаешь мне это понимать? — выдохнул Су в губы мужчины, не находя в себе сил даже приоткрыть глаза.       — Я по тебе скучал, — СонГю приобнял младшего за талию одной рукой, второй почти невесомо поглаживая по спине; МёнСу крепче сжал пальцами ткань насквозь мокрой рубашки старшего, упираясь лбом в родное плечо. Сиротливый всхлип парня разбавил наладившееся между ними молчание. — Эй, тише… И я всё-таки хочу знать, что произошло в моё отсутствие.       МёнСу протяжно и с дрожью выдохнул, точно бы прикидывая, о чём стоит сказать сейчас, что стоит оставить на потом и о чём стоит смолчать вовсе.       — Ну, если вкратце… Я попал в больницу. Меня должны выписать только через полторы недели, я просто… сбежал оттуда. Не без сонёлевской помощи, конечно. А до того времени я страдал от депрессий и бухал, не просыхая, — МёнСу метался между желанием реветь навзрыд и желанием заливисто расхохотаться от нелепости сказанного. Единственное, что не позволяло этому парню помутиться рассудком сейчас — объятия, кажущиеся ещё более сладостными в свете невозможно долгой разлуки. — А ещё я разбил твою тачку.       СонГю приоткрыл рот, изъявляя желание озвучить хотя бы одну мысль изо всех тех, что вдруг закрались в его голову, но в последний момент передумал, либо посчитав слова лишними, либо под давлением шока попросту не сумев выстроить осмысленную фразу.       — Су… Пойдём домой?       — Да. Домой, — МёнСу на его плече согласно кивнул.       ХоВон с излишней резкостью в движениях (обида на СонДжона ещё долго не даст ему прийти в себя) натирал очередную столешницу, ещё надеясь отвлечься, но заведомо зная, что никакая уборка дома не устранит бардак в его голове. Хое было злобно и ревностно, негодование от сонджоновского поведения угнетало столько же, сколько и негодование от собственной реакции на это поведение. СонДжон никогда не клялся этому мужчине в вечной любви и верности, отчего ХоВону априори было нелогично так ревновать младшего, однако ревность всё равно была, и она просто изничтожала, резала без ножа, щедро забивая самой ядрёной солью возникающие порезы. Но что было куда хуже, своими замашками собственника Хоя вредил не столько даже себе, сколько СонДжону — мальчик сейчас как никогда нуждался в его поддержке, и ХоВон хотел её дать, но не мог. Не мог, потому что саморучно возводил между ними стену, выкладывая на неё по кирпичику всякий раз, когда ревность подкатывала к горлу новым приступом. Эта история, походящая не на любовный треугольник, а скорее уж на незамкнутую ломаную, уже порядком затянулась, и давно пора бы из неё вынырнуть, только вот куда плыть — загадка; в этой бездне неприятностей слишком темно.       ХоВон упёрся в край стола вытянутой рукой — бесформенный клочок серой тряпки был зажат между пальцами — и уставился невидящим взглядом в окно. Дождь прекратился уже с час назад, но среди тяжёлых, сделанных точно бы из мокрого камня туч не было ни намёка на проблеск неба. Мужчина оттянул ворот своей рубашки — в помещении не было духоты, но воздуха всё равно не хватало — а после мимоходом оглянулся в сторону лестницы, откуда ему вдруг послышались незнакомые громыхания. От масштабов увиденной катастрофы всё нутро у мужчины сжалось, но страшно ему уже не было — моральная усталость давила и сильно ограничивала в проявлении эмоций.       СонДжон безынтересно и неторопливо спускал по ступеням свой чемодан — громоздкий и вплоть до комичного массивный в сравнении со внешней хрупкостью этого юноши; Хоя без слов пронаблюдал за тем, как Ли-младший преодолевает последнюю ступеньку и, поудобнее ухватившись за ручку своего вечного спустника, двигается по направлению к выходу.       — Куда ты пойдёшь? — бесцветно полюбопытствовал мужчина, как если бы СонДжон собирался в недолгий путь до ближайшего продуктового, только вот... они оба знали, что за этим спокойствием скрываются океаны отчаяния и тоски.       — Думаю, Кванджу. Пора бы вернуться к родным пенатам, — губы младшего содрогнулись в нелепой из-за своей неуверенности улыбке, а глаза опустились, и Хоя не мог этого видеть — младший стоял к нему спиной, лицом к входной двери — но прекрасно чувствовал. Парень крепче сжал ручку своего чемодана и на минуту притих, но после заговорил снова и так тихо, что едва не срывался на шёпот. — СонГю ушёл, а мне... проще уехать, чем оставаться здесь и без него.       ХоВон меньше всего хотел, чтобы их история закончилась именно так, — чёрт, он вообще не хотел, чтобы их история заканчивалась, — но если СонДжон в действительности считает нужным уйти, это его право. Стремясь затолкать юношу в клетку своей опеки, Хоя не столько окучивал его заботой, сколько норовил эгоистично присвоить себе, причём... Мужчина всё реже отдавал себе отчёт, что Джон — сложившаяся личность, способная на самостоятельное принятие решений, тогда как препятствовать этим решениям — бестактно, неправильно, не по-дружески. Осознание этого приходило к ХоВону только сейчас, когда исправляться уже слишком поздно и всё, что ему оставалось, — отпустить СонДжона молча и беспрепятственно, однако... Хоя так, увы, не умел.       — То есть… ты действительно хочешь уйти? — ХоВон упёр свой взгляд в затылок юноши, но спустя пару секунд с удручённым выдохом опустил голову. — Я понимаю, что тебе тяжело, но… может, пора уже вспомнить, что твоя действительность крутится вокруг не одного только СонГю? Ты же как-то существовал до его прихода в твою жизнь, существовал здесь, со мной. Неужели сейчас эти три года не играют для тебя совершенно никакой роли?       — Ты меня не понимаешь.       — Я понимаю тебя лучше многих, и ты знаешь это.       СонДжон поджал свои чуть подрагивающие губы, из последних сил пытаясь не разреветься, — конечно, он знал это. Знал, что не сможет уйти из Лантаны, уйти от этого человека, начать жизнь с чистого листа, да и хотел ли он всего этого? Юноша не мог дать ответа даже самому себе, вся эта заваруха с СонГю невозвратимо выбила Джона из колеи, и если раньше он ещё думал, что выходит на новый этап своей жизни, то теперь понимал, что остался стоять на месте, умудрившись запутаться во всём, в чём вообще можно было запутаться. А СонДжон — это СонДжон, маленький комок неуверенности и страхов, которому приоритетнее было не распутать ворох проблем насущных, а просто уйти от них, но и даже уйти не получилось. Парень самому себе казался таким жалким, что хотелось умереть.       СонДжон отпустил злосчастный чемодан и протянул освободившуюся от тяжкой ноши руку к своему лицу, накрывая ладонью губы; ХоВон смотрел в спину младшего как-то неопределённо, и время в тот момент точно бы остановилось для них обоих, возобновляя свой ход только тогда, когда первый сонджоновский всхлип сотряс воздух. А Хое большего и не надо было — он устал вечно оставаться в стороне, когда дело касается самого дорогого ему человека. Мужчина без слов сорвался с места, чтобы секундами позже притянуть парня к себе за тонкое предплечье; стоило СонДжону только оказаться в чужих объятиях, как он зашёлся в несдержанных рыданиях, опуская руки вдоль тела и тем самым точно бы открываясь всему тому, от чего так настойчиво хотел убежать.       — Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив, — мягким полушёпотом пообещал ХоВон, точно бы невзначай касаясь губами виска юноши, и тяжёлая ладонь опустилась СонДжону на затылок, заставляя его положить голову на плечо старшего. — Просто не оставляй меня, ладно?       — Я такой придурок, хён, — после очередного утробного всхлипа выдал СонДжон, таки решаясь обхватить руками широкую грудную клетку мужчины, и слёзы его хлынули с новой силой, оставаясь на рубашке Хои небольшим влажным пятнышком.       — Но, но. Тише, — ХоВон осторожно прошёлся рукой по волосам юноши и затем уткнулся носом ему в макушку, вдыхая ненавязчивый аромат ментола. — Ты не придурок, а просто… хотел любви и погнался не за тем человеком. СонГю — взрослый мужчина, ищущий таких же взрослых отношений, если, конечно, вообще ищущий. Пройдёт ещё немного времени, и ты поймёшь, что он был всего лишь твоим неудачным опытом. Ты пока ещё не умеешь любить, Джо.       ХоВон прикрыл глаза, всем своим существом надеясь, что не сболтнул ничего, способного ещё больше поддеть младшего; он прижимал содрогающееся тело парня к себе со всей нежностью, на которую был только способен, и осознавал, насколько безрассудно влюблён в этого ребёнка, такого неуклюжего, искреннего и до безумия нужного.       — Если и так… — несмело выдохнул юноша, крепче сжимая меж пальцами ткань ховоновской рубашки. — Научи меня любить?       ХоВон выдержал короткую паузу, но только чтобы неторопливо поднять голову и заглянуть СонДжону в глаза.       — Научу.