Лантана

      СонДжон сидел с поднятой головой, но печально опущенными глазами. Взгляд лишь изредка перемещался из одного угла комнаты в другой, а после снова и снова возвращался к чашке в руках юноши — приторно-сладкий какао с растаявшим в нём пломбиром был едва тёплым.       ХоВон сидел рядом практически вплотную и молчал, уже вот как минут пять пытаясь найти в себе смелости что-то сказать или хотя бы утешительно приобнять; рубашка у него на плече была чуть влажная от пока не высохших сонджоновых слёз, которых за сегодняшний вечер пролилось невообразимо много. Видеть СонДжона таким подавленным, задушенным собственным стрессом Хое ещё не приходилось — и мужчина был отнюдь не рад, что пришлось теперь. От воспоминаний о сегодня произошедшем всё внутри точно бы выворачивалось наизнанку, болезненно стягивалось и путалось в конце концов сложным клубком оголённых проводов под напряжением — распутывать их было опасно и страшно.       — Хён? — голос у СонДжона был хриплый, дрожащий, ещё не восстановившийся после долгого надрывного плача.       Хоя поднял глаза на младшего так несмело, как если бы был виноват во всех бедах, приключившихся с человечеством со времён Первой Мировой и вплоть до сегодняшнего дня. Странно, но ощущения складывались именно такие — совесть внутрях мужчины выла волком и металась из стороны в сторону бешено, а ХоВон только ёжился от своего необоснованного чувства вины — вины за сделанное и несделанное, да и, чего уж там, за своё существование в целом.       — Да, СонДжон?       Юноша поджал губы, очевидно сдерживая очередной поток предательски душащих слёз, вздохнул как-то рвано и мимоходом глотнул подостывшего какао.       — Что мне теперь делать? — он выдавил это с запинкой всё тем же точно бы не своим голосом, так и норовившим сойти на неровный вымученный шёпот.       ХоВон вздохнул протяжно и шумно, точно бы думая над ответом, хотя ответ в его голове назрел уже давным-давно: гнать СонГю взашей, конечно же. Гнать так, чтоб ему даже обернуться боязно было, не то что вернуться назад. Без объяснений, без извинений и без всех этих слов на прощание — Гю до них не дослужился ни разу, и Хоя действительно бы сказал это Джону, но не мог. Не сейчас, по крайней мере.       — Дай ему остыть, крошка, — выдал ХоВон не то чтобы неохотно, но ощутимо угрюмо — он говорил СонДжону не то, что думал на самом деле, а потому приравнивал свои слова ко лжи. — Ты ведь сам полез на рожон.       Джон вроде как усмехнулся, но всякий намёк на улыбку сошёл с его лица со скоростью тающей на ладони снежинки. Хоя молча опустил голову — осознание собственной бесполезности убивало; мужчина отдал бы всё, если бы своей жертвой мог хоть отчасти рассеять сонджоновские переживания, но никакого «всё» младшему сейчас было не нужно, как и сам он — ХоВон — был не нужен.       Ещё с минуту погодя, Хоя неторопливо поднялся с кровати и одёрнул свою рубашку как-то неловко, точно бы этим своим действом он пытался потянуть время. Мужчина посмотрел на СонДжона из-за плеча — смотреть на него в ответ не стали — и неуклюжим жестом растрепал волосы у себя на затылке, в мыслях прикидывая, что будет правильнее сказать напоследок, хотя говорить, по правде, не хотелось уже ничего.       — Ложись спать. Хорошо? — СонДжон кивнул запоздало и коротко, а Хоя только чуть слышно хмыкнул — не послушается ведь. — Я буду у себя, если что. Спокойной ночи.       — Спокойной.       От неподдельной сухости в таком родном голосе у ХоВона внутри что-то точно бы перегорело, и Хоя шагнул прямиком к выходу из комнаты юноши, едва не поддаваясь настойчивому желанию сорваться в бег — быть здесь невыносимо. Мужчина положил ладонь на прохладную дверную ручку, уже норовя скрыться от сонджоновских глаз в темноте коридора, но снова заговоривший Джон заставил его притормозить у самого порога:       — Прости меня. Пожалуйста.       — За что? — осторожно полюбопытствовал мужчина, упираясь в СонДжона взглядом вроде недоверчивым, но вместе с тем отдающим каким-то грустным сочувствием.       — Ты знаешь... за всё, — Хоя непонятливо повёл бровью — почему это «всё» звучало так, как будто СонДжону действительно есть, за что извиняться? — И за тот поцелуй.       Поцелуй.       Сердце у ХоВона вдруг ёкнуло и, пропустив удар, заколотилось пугающе сильно — пульсация отдавала в виски и горло, и дышать от неё становилось сложнее. Всего одно слово, выроненное СонДжоном точно бы невзначай, мгновенно обратило в хаос все чувства и мысли, которые Хоя только-только было начал приводить в порядок.       — Ах да. Это, — ХоВон из последних сил старался удержать маску невозмутимости в лице, и вышло бы почти правдоподобно, если бы мужчина не пятился всё глубже и глубже в дверной проём. — Всё нормально. Не бери в голову.       Хоя был почти уверен, что его попытка не вызвать подозрений была провалена с грохотом, и уже готовился к худшему, но СонДжон, к удивлению, на весь этот спектакль ответил единственным коротким кивком. ХоВон молча прикрыл за собой дверь, оказываясь наконец вне прицела пустых, но вплоть до невозможности грустных сонджоновых глаз. Он неуверенно перенёс вес с одной ноги на другую, оставаясь стоять на месте, а после неторопливо повернулся к двери спиной и прислонился к гладкому лакированному дереву, устало закрывая глаза.       Этот поцелуй был мужчине как выстрел в голову, как взрыв противопехотной мины у самых ног, как падение с двадцать первого этажа или прямиком на шипы арматуры — после такого не выживают, и ХоВон — не выжил.       Момент, когда МёнСу очнулся, казался выдернутой сценой из серии второсортной дорамы: снежно-белый цвет был без преувеличения везде, СонЁль сидел рядом с койкой Су подобно верной невестушке, а в голове у пострадавшего роились вопросы самые разные, начиная уместным «какого чёрта?», продолжая оправданным «почему так светло?» и заканчивая из ряда вон выходящим «я вообще кто?». Попытки пораскинуть мозгами, а уж тем более прийти к умозаключению более-менее логичному прекратились сразу же — думать МёнСу удавалось с трудом, а преодолевать трудности сейчас отчего-то не было никаких сил.       — Я в раю? — голосом, в котором лишь отдалённо мог признать свой собственный, поинтересовался МёнСу.       СонЁль засмеялся нервно, тихо и искренне, точно бы впервые спустя долгие месяцы — смех этот был Су как пара несмелых оплеух, заставивших мягко прийти в себя и вдруг осознать бредовость заданного вопроса. Впрочем, ничего кроме осознать не удавалось — количество оставшихся вопросов в голове парня держалось константой.       — Нет, сын мой, — от взгляда СонЁля МёнСу делалось не по себе. — Да и не думаю, что ты загремишь туда после ебли с мужиками, уж прости.       Младший медленно отвернул голову от Ёля в попытке осмыслить услышанное — взгляд его упал на иссера-голубоватую поверхность прикроватного столика, а после скользнул по тонкому проводочку капельницы, тянувшемуся от мёнсуновского предплечья и прямиком к пакету с непонятной прозрачной жидкостью. Близ кушетки крепились такие приборы, какие МёнСу если уж видеть и доводилось, то исключительно в американских фильмах; не внушающая доверия техника истошно и ровно пикала.       Су зашёлся в несмелом хихиканьи, сходящем позднее на хохот, и немедленно об этом же пожалел — действо отдалось неумолимой болью где-то в рёбрах.       — Ай.        Во взгляде у младшего СонЁль вдруг словил столько беспросветного вопроса, что даже на секунду с какой-то грустинкой умилился... и только сейчас до него, кажется, всецело дошёл тот факт, что МёнСу очнулся, и что МёнСу реально жив, и что МёнСу будет жить, и от всего этого Ёлю хотелось даже не кричать от радости, а скорее попросту разрыдаться. Нет, не то чтобы состояние младшего было таким уж плачевным, напротив, врачи неоднократно говорили и скажут ещё не раз, что Су точно бы в рубашке родился, но, вы знаете, их словам так сложно верить, когда такой родной человек лежит без движения... не открывает ни глаз, ни рта. Не улыбается и по-дружески не подъёбывает — а ведь эти подколы давненько вошли в привычку.       — У тебя рёбра сломаны, деградант, — с какой-то по-странному светлой интонацией сказал Ёль, про себя подмечая, что глаза его уже начинало предательски пощипывать, а из-за вставшего поперёк горла кома голос так и норовил дрогнуть или даже сорваться в шёпот. — И сотрясение.        МёнСу приоткрыл рот, намереваясь что-то спросить или возразить, но брови его вдруг съехались на переносице, а сам он резко перехотел говорить. В его голове чередой фатальных кадров всплыла та сцена, где он не желающими слушаться руками выворачивал руль до упора, а в открытых нараспашку окнах предметы панически сменяли друг друга под визг колёс и сигнал едущей позади киа. Видение было слишком ненормальным для воспоминания о реально произошедшем, но слишком ярким для отрывка из ушедшего сна...       — Я в больнице? — в искреннем, но спокойном неверии полюбопытствовал МёнСу, кидая на старшего очередной потерянный взгляд.       — Да, Су. Уже пять дней как.       — Ясно.       МёнСу опустил голову, но в лице его не отразилось ни даже легчайшего оттенка грусти — одно только немое непонимание, которое придавало парню вид ни с того ни с сего выкинутого на улицу кота; в палате потемнело — тяжёлые ноябрьские тучи за окнами окончательно заволокли своей серостью солнце.       — Я пойду позову врача, — Ёль поднялся с давненько насиженного места, спеша не столько реально позвать кого-то из медицинского персонала, сколько спрятать от Су собственные накатывающие эмоции.       И парень действительно бы вылетел из палаты, если бы хрипловатый голос товарища вдруг не остановил его:       — Эй, подожди.       В словах слышался неожиданный звон тревоги, и СонЁль застыл на месте, неуверенно оборачиваясь на МёнСу; в глазах у младшего читалось нечто такое, отчего в Ли что-то вдруг глухо щёлкнуло, включая на максимум только было утихомирившееся чувство вины... и ожидание надвигающегося дерьма.       — Да, Су?       — Что с Гю?       Ожидание оправдалось. На смену вине пришло жуткое негодование, медленно, но верно переходящее в ярость.       — Гю? Тот чувак, который даже не попытался тебя навестить, хотя адрес больницы ему был прекрасно известен? — МёнСу скривился — прущий из сонёлевского высказывания сарказм был каким-то желчным, ядовитым, а слова, точно кислотные брызги, попадали младшему на сердце и неумолимо жгли его. — Ах, это так трогательно, что ты вспомнил о нём сейчас, когда сам лежишь при смерти… только, поверь мне, ему на это насрать. Насрать на тебя, на меня и на проблемы наши насущные.       — СонЁль, — с предельной строгостью в лице и голосе произнёс МёнСу, надеясь остановить поток мысли своего друга, но тщетно — теперь уже Ёль не упокоится, пока не выльет всё, что успело накопиться в нём.       — А исходя из того, что твоему экс-бойфренду на всё насрать, могу с уверенностью сказать — ему сейчас охуенно. Потрахивает жопки своих выблядков и живёт полной жизнью, а сдох ли Ким МёнСу, не сдох ли Ким МёнСу — да господи, кто вообще такой этот Ким — ему всё равно, — на одном дыхании выдал СонЁль, незаметно даже для самого себя приблизившись вплотную к кушетке друга с разведёнными в возмущённом жесте руками. — Переживай лучше за себя, Су. И за свою чёртову жизнь.       — Так ли нужна мне эта жизнь без него? — с выбешивающим равнодушием спросил МёнСу, даже не пытаясь сбежать от испепеляющего его взгляда сонёлевских глаз.       — Ты тупой.       Ёль спешно покинул палату, с излишним грохотом хлопнув дверью. Невольно вслушиваясь в звук его удаляющихся шагов, Су повернул голову к окну; в мыслях у него звучали пренебрежительный тон старшего и всё тот же злободневный вопрос — «что с Гю?».       Начинался дождь.        Дни в больнице тянулись до мерзкого долго; извечная невозможность хоть чем-то себя занять предполагала массу свободного времени, и гадкие мёнсуновские мысли не могли упустить такого шанса — парень с головой уходил в глубочайшее самобичевание и думал, думал, думал... Иногда он предавался воспоминаниям о том, как было раньше, иногда представлял, как оно могло быть сейчас, и всякий раз спотыкался о тот момент, что это он, сам МёнСу, был первопричиной сложившегося пиздеца... не ненавидеть себя было сложно.       Наверное, даже слишком сложно.       Су был не из тех, кто из раза в раз мирится с обстоятельствами; во все времена он из кожи вон лез, лишь бы хоть отчасти отклониться от преподнесённого судьбой течения, и Фортуна почти всегда была на его стороне. В этот же раз ситуация складывалась таким образом, что выход из неё искать было бесполезно просто за неимением такового, и МёнСу знал это, но менее жалким от того самому себе не казался. Неспособный, усталый, морально истощённый и всё так же помешанный на Гю, Су шёл на поправку в плане физическом, но неминуемо умирал в душе — в душе потасканной и износившейся, которой и похвастаться-то в сущности нечем, кроме как необъятным числом печалей и поджимающим сроком годности.       Надежда в один из дней увидеть СонГю на пороге палаты гасла в сердце Су догорающей лучинкой, так и норовя оставить шаткий мирок парня в кромешной тьме; желание выписаться из больницы отсутствовало наряду с какими-либо другими желаниями, ведь дома МёнСу не ждали с незапамятных — или, напротив, слишком дорогих памяти — времён, и вернуться туда означало лишь оказаться один на один со своим убийственным одиночеством, которое по правде имело все шансы рано или поздно стать мёнсуновской погибелью.       Врачи обещали ещё две недели до выписки, но где гарантия того, что за эти две недели Су не успеет сойти с ума?..       Нужно что-то делать.       Вообще, СонГю давно пора было привыкнуть к своему положению во всём этом жизненном устое: стабильно в жопе, вечно в безвыходе, а проблемы ему были как орава гиперактивных щенков питбуля на поводке, и не он их ведёт, а они его и всё глубже в задницу. Количество бед не рассасывалось со временем, на смену решённым проблемам приходили новые, требующие решения истошным хором, и СонГю купался в этом дерьме по уши, задаваясь всего одним вопросом: кому же, чёрт возьми, так повезло за его счёт?..       С СонДжоном всё складывалось вроде как хорошо, но вроде как плохо и вместе с тем вроде как не складывалось вообще. Отношения выходили своеобразные: СонГю косячил, СонДжон прощал, СонГю снова косячил, а СонДжон ластился к нему сыто мурчащей кошкой и смотрел с неподдельной любовью, от которой, тем не менее, у старшего совсем ничего не ёкало… стыдно только становилось, что смотреть на Джона так же, с любовью, у Гю не получалось, невзирая даже на час от часу растущее число попыток.       Словом, любить СонДжона не выходило при всём желании. Сам собой напрашивался вопрос «почему?», и СонГю мусолил его ежедневно, копаясь в себе, копаясь в Джо, копаясь во всех этих отношеньках и всё равно оставаясь не в силах найти ответ... Но ответ был прост. И лежал он на самой поверхности уродливой, грузной тушей, которую замечаешь просто невольно, и Гю заметил — первым делом заметил! — но до последнего не желал принимать.       А заключался ответ в том, что сердце у СонГю было занято, и ладно бы ещё только занято, но нет — оно было невозвратимо украдено, одомашнено и подчинено. Незаживающей раной на кимовском сердце была выжжена выемка для совсем другого человека — для МёнСу, конечно же…       — …СонГю-хён? Эй.       …и СонДжон, как его ни поверни и каким боком ни поставь, в эту выемку не вписывался. Строить отношения с ним было сродни попытке воткнуть в незаконченную картину пазл неподходящей формы — где-то этот несчастный кусок цветного картона, несомненно, пригодится, но точно не здесь, не сейчас... возможно, даже не в этом пазле.       — СонГю.       Мужчина дёрнулся и, непонятливо моргнув, стрельнул потерянным взглядом в источник голоса, прервавшего поток кимовской мысли. СонДжон смотрел с обидой и одновременным беспокойством — Гю вызывал в нём слишком, непомерно слишком много эмоций.       — Да, Джо? — всё так же искренне недоумевая, отозвался старший, но вдруг посмотрел на потрёпанную тетрадь в руках Джона и таки вспомнил, где находился и для чего. — Всё сделал? Дай проверю...       Занятие шло из ряда вон плохо. У СонГю, в общем-то, весь этот день был какой-то неудачный и незадавшийся — из рук всё валилось в смысле прямом и в смысле переносном, а в голове плодились мысли самые ненужные и к делам не относящиеся, что конкретно снижало кимовскую работоспособность. Даже сейчас все эти нагромождения из цифр, выведенные небрежным сонджоновым почерком, казались СонГю одной бессмысленной каракулей, и ни суть задания, ни уж тем более ход решения — мужчина ни о чём не имел представления...       — У тебя всё в порядке, хён? — полюбопытствовал СонДжон, наблюдая неприкрыто за тем, как Гю щурится, пялясь в несчастную тетрадь, и как невыразимо устало потирает свой лоб. — Расскажешь, что с тобой?       СонГю снова передёрнул плечами от такого уместного, но внезапно заданного вопроса; пораскинул мозгами в попытке выцепить оттуда вразумительный ответ и героически в этом не преуспел — он слишком до неприличая заплутал в себе, чтоб отвечать на подобное.       — Всё нормально, Джо, — заверил СонГю, и в ответ на его исполненную наглости ложь СонДжон уколол старшего своим выразительным, недобрым взглядом. — Утомился, наверное. Конец недели, работа... сам понимаешь.       Джон устало вздохнул — он даже не чувствовал, что ему врут, а знал это, но всё его существо хотело верить, и парень не мог не поддаться. Он придвинулся к СонГю ближе, положил голову ему на плечо, чуть потёрся щекой о грубоватую ткань кимовской рубашки и прикрыл глаза.       — Понима-аю, — протянул СонДжон с ощутимой досадой в своей неизменной мурчащей манере. — Нам стоит повременить с занятием, думаю, — рука СонГю легла на талию Ли. — А пока я могу принести тебе что-нибудь вкусненькое, хочешь?       СонГю задумчиво промычал, осмысливая выдвинутое предложение, крепче прижал к себе сонджоново тело — сердце у мужчины от чего-то болезненно сжалось — и мазнул взглядом по прикрытому прозрачным тюлем окну. Погода стояла мерзкая, дожди лили беспрестанно, иногда противно и мелко морося, а иногда обращаясь реальным ливнем — чувство было такое, точно бы кто-то свыше ниспослал на Землю новый всемирный потоп. СонГю, наверное, даже бы и не удивился, если б причиной тому послужило именно его такое грешное существование; ему в последнее время вообще казалось, что он виноват чертовски во многом и впору было бы уже обречь его на публичное сожжение — вышло бы неплохое шоу.       Мужчина тоскливо усмехнулся тому направлению, в которое поскакала его мысль, и только было захотел открыть рот, чтобы что-то сказать, как в комнате разлилась трель его мобильника. СонДжон на его плече ощутимо дрогнул от неожиданности, тут же поднимая голову и заглядывая в глаза старшему так, точно бы требуя от него каких-то объяснений.       — С работы, наверное, — СонГю пожал плечами и неохотно встал с насиженного места, тогда как СонДжон, с пару секунд поразглядывав мужчину в неловком молчании, последовал его примеру и тоже поднялся на ноги. — Я пока всё улажу, а ты, если несложно, принеси чего-нибудь выпить. Нам обоим нужно расслабиться.       Джон захотел возразить, но Гю слишком вовремя нашёл в себе силы натянуть на лицо улыбку — улыбку неискреннюю и тусклую, какой не получится отказать даже при всём желании. Младший вздохнул в немом согласии и крутанулся на пятках, тут же намереваясь двинуться по направлению к выходу; Ким вдогонку шлёпнул парня по заднице, выдавливая из себя какой-то странный, бесцветный смешок, после он проводил своего нерадивого ученика взглядом и по его уходу взял в руку всё так же истошно трезвонящий телефон. Номер не определился. СонГю в каком-то равнодушном непонимании приподнял брови, поднося большой палец то к «отклонить», то к «ответить»… нажал в итоге на второе — судя по недавнему кимовскому опыту, звонки с неизвестных номеров время от времени могут оказываться судьбоносными.       Мужчина поднёс трубку к уху и в первую же секунду уловил на том конце линии шумный и резкий вздох — один из множества других точно таких же, складывающихся в сбитое, судорожное дыхание. Так дышат даже не после затяжного бега, а скорее уж очнувшись от самого жуткого своего кошмара или... чего-то пострашнее.       — Слушаю, — произнёс Гю чуть запоздало и ощутимо настороженно — его тоже пробирало некое подобие страха, страха зыбкого и точно бы чем-то приглушённого, но вместе с тем норовящего в любой момент сойти на тихий ужас.       — Гю?..       Ким резко опустил глаза в пол и упёрся рукой в подлокотник близстоящего кресла, будто бы боясь вот-вот потерять равновесие; мужчина даже не разобрал толком то, что услышал, и теперь оставалось лишь только догадываться, реально ли его назвали по имени или голос этого человека просто дрогнул как-то слишком удачно. СонГю умудрялся думать обо всём на свете одновременно, но это «всё» даже на треть не заполоняло пустоту в его голове, и в этой пустоте он терял себя, тогда как шансы снова найти неумолимо стремились к нулю и с минуты на минуту угрожали к нему приравняться...       — СонГю. Не молчи. Хотя бы сейчас... не надо.       Мужчина знал этого человека, но верить в то, что это правда он, МёнСу, не то чтобы не хотелось — не получалось. Гю слишком старательно убивал образ этого парня в своей мысли, слишком долго хоронил под толщей хлама всякое связанное с ним воспоминание, чёрт возьми, он отвык от этого голоса — самого родного из всех — и совсем ничего не понимал теперь.       — Я не знаю, зачем делаю всё это, но... мне правда нужно многое тебе рассказать. И если я и сейчас этого не сделаю, то уже, блин, никогда не сделаю, понимаешь? — он заикался, балансируя на грани между готовностями разрыдаться и истерически захохотать — у Гю всё нутро сжималось от этого тона, скручивалось от нервов, весь внутренний мир трещал по швам, а в нём все мосты летели к чертям вместе с прочими декорациями... — Я знаю, что ты не вернёшься, но... мне так нужно тебя увидеть. Даже если совсем на чуть-чуть и даже если в последний раз. Пожалуйста. Я уже здесь, СонГю.       Старший даже обернулся от этого заявления, но по-прежнему не увидел в своём номере никого постороннего. Что, блин, могло значить это «я уже здесь»? СонГю даже в представлении не имел, не знал и знать не хотел, а незнание всё равно пугало и так пугало, что даже дышать сложно было и выходило только через раз.       — Гю, ответь мне. Ты же не совсем скотина, я знаю, — ему всё сложнее давалось держать себя под контролем, он цедил слова с надрывом и сквозь плотно сжатые зубы, а у СонГю, кажется, уже мутнело перед глазами... — Я не уйду, пока тебя не увижу, я с места, блядь, не сдвинусь.       Гю шумно сглотнул — атмосфера накалялась до невообразимого, но бросало почему-то не в жар, а в холод... Он должен был что-то сказать, но на самом деле не знал, что.       Однако, чем быстрее он придумает, что говорить, тем быстрее перешагнёт этот пиздец — хотя не споткнуться о него уже не удастся, кажется.       Он вздохнул — раз, два, три — и выдохнул в трубку безапелляционное:       — Не звони мне больше. Пожалуйста, не звони.       Мужчина оторвал мобильник от уха и без колебаний окончил звонок. Странно, но в эту же самую минуту всё точно бы снова встало на круги своя — оставалось только восстановить дыхание, унять бешено бьющееся сердце и эту жуткую дрожь в руках.       Он потянулся за своей сумкой, тут же выуживая из тугого внутреннего кармана блок сигарет — дорогих сигарет, между прочим, припасённых на самый чрезвычайный случай, ведь в обычное время СонГю не курил и вообще не жаловал особо это занятие. Но что поделать — нынешний случай был реально из ряда вон.       Ким закурил, тут же запрокидывая голову и пуская ртом струю белого дыма, взвившуюся незамедлительно к потолку; он шагнул к подоконнику, отодвинул в сторону тюль — надо открыть окно, чтобы Джо потом не ворчал.       На улице по-прежнему лил дождь, а вода повсеместно собиралась в лужи — на территории Лантаны из-за них было не пройти и не проехать, и СонГю стало даже как-то смешно, когда он увидел посреди двора сиротливую фигурку какого-то парня.       Но когда он узнал в этом парне МёнСу, ему было уже не до смеха.