Не все герои носят плащи

— Наконец-то! — с облегчением выдохнула Лисанна, вываливаясь в дверей класса. С каждого уроком она выходила так, будто тащила на себе мешки с цементом. Джувия выглядела так, словно собиралась растаять прямо на глазах — она буквально стекала по скамейке, которую заняла сразу, как только вышла из класса. Только Леви, как ни странно, сохраняла бодрость и вид человека, который действительно что-то выносит из школьной программы. — Шесть уроков подряд — это нарушение прав человека, — простонала Джувия, откидываясь назад. Её растрёпанные волосы прилипли к щеке, а рюкзак с глухим стуком упал к ногам. — Особенно, если последний — физика. Я всё ещё не понимаю, что нам помешало просто взять и прогулять её, — продолжила она жалобным тоном, уставившись в небо. — Мой план был идеальным: взять бокс курицы и пойти на пляж. — Ни на что не намекаю, но эта «причина» всё ещё среди нас, — с усмешкой сказала Лисанна, плюхаясь рядом. Она многозначительно стрельнула глазами в сторону Леви. — Прогуливать физику — это уже слишком, — укоризненно заметила та, поправляя ободок в волосах. — Это же не физкультура. И даже не литература. — Устраивать тест на каждом уроке — вот что слишком, — фыркнула Джувия. — Миссис Лау могла бы и сама догадаться, что мы не выспались после подготовки к контрольной. Мне вообще-то нужно ещё два гайда по D&D досмотреть. Я вообще ничего не понимаю! — О, вот это да, наша Джувия — такая занятая, — цокнула Лисанна и рассмеялась. — А мне срочно нужна разминка, желательно бегом по стадиону. — Ты же только что говорила, что еле жива после шести уроков, — хихикнула Леви. — Вот именно! Нужно ускорить кровообращение, — важно заявила Лисанна. — Иначе к вечеру я превращусь в овощ. — Ты уверена, что знаешь, что такое слово «отдых»? — прищурилась Леви, качая головой. — Удивительно, что кто-то на полном серьёзе считает бег способом расслабиться. — Так. У меня через десять минут тренировка. Если я опоздаю — Джура испепелит меня взглядом, — объявила Лисанна, вскочив и отряхивая форму. — С его стоическим лицом он не говорит ничего, но ты ощущаешь каждую секунду своего позора. — Удачи, — крикнула ей вслед Джувия. — Только ничего себе не сломай, скоро соревнования! — Я сломаю стадион, я обещаю! — раздался в ответ её голос, полный злорадного энтузиазма, и с коротким смешком, словно злодей из комикса, Лисанна исчезла за дверями раздевалки. На скамейке снова стало тихо. Остались только Джувия и Леви, и мягкий шум ветряных листьев за спортивной площадкой. Джувия устроилась поудобнее и с лёгкой улыбкой повернулась к подруге: — Надеюсь, у тебя вечер пройдёт лучше. Леви усмехнулась, хоть в её глазах и промелькнула лёгкая тень: — Очень на это надеюсь. Мама с Эригором будут ужинать сегодня у нас дома, и я рассчитываю, что он сегодня обойдётся без своих занудных лекций о «женственности» и «внутренней дисциплине». Если он снова начнёт умничать, я, наверное, выйду в окно. — Как он тебе вообще? — осторожно спросила Джувия, с интересом глядя на подругу. Леви пожала плечами: — Ну… он вроде ничего. Вежливый, уравновешенный, очень умный. Мамe он, похоже, сильно нравится. А я хочу, чтобы она была счастлива. Так что… пусть встречаются, если ей это нужно. Джувия понимающе кивнула. Девушки вышли из школы и на крыльце распрощались. Леви направилась в сторону дома, мысленно пробегая список продуктов, которые нужно было купить по пути. Она уже свернула за угол, когда краем глаза заметила на школьной парковке знакомую фигуру. У чёрной машины стоял Гажил — в чёрной косухе, с привычно хмурым лицом и руками, скрещёнными на груди. Он явно кого-то ждал. Заметив Леви, он неуверенно махнул ей рукой. Она на секунду замедлила шаг, внутренне колеблясь: сначала хотела пройти мимо, сделав вид, что не заметила, но тут вспомнился разговор с Джувией. Гажил действительно помог ей, и было бы, пожалуй, чересчур грубо игнорировать этот факт. — Привет, — сухо бросила она, подходя к машине. Внутри всё сжалось: Леви не знала, что говорить. Они не были друзьями, она вообще не была уверена, кто он для неё. Но поблагодарить — считала нужным. — Куда сегодня едем? — сразу спросил он, даже не поприветствовав. Леви нахмурилась. — В смысле — «едем»? Мы что, договаривались? — Занятие, — буркнул он, сдвинув брови и пряча руки в карманы. Глаза его блеснули коротким раздражением, словно он не привык повторять. Леви вздохнула, немного сбитая с толку. — Я сегодня не могу, — сказала она спокойно. — У меня дела. — Чё, прям совсем не можешь? — уточнил Гажил, опустив взгляд на капот. Он хотел сказать, что у него завтра тест. Что он всё забудет, если сейчас не разберётся с этой чёртовой формулой. Но гордость — вещь упрямая. Говорить впрямую, что ему нужна помощь, он не стал. — Мне нужно помочь маме, — сказала она после паузы, глядя ему в лицо. Взгляд у неё был мягкий, но твёрдый. — Сегодня у нас ужинает её новый парень, а я обещала помочь с ужином. Она скользнула по нему взглядом — как бы между прочим, будто просто тоже рассматривала капот его машины. Но дело, конечно, было не в капоте. Выглядел он как обычно: высокий, слегка сутулый, с хмурым выражением лица. Из-за выступающих вперёд бровей казалось, будто глаза Гажила прячутся в тени. Волосы длинные, тёмные, взлохмаченные. У него был характерный нос с лёгкой горбинкой — резкая, но не уродливая черта. Наоборот, во всей его внешности было что-то грубое, тяжёлое — и при этом странно привлекательное. Он выглядел старше своих шестнадцати — не только из-за роста и угловатости, а из-за взгляда. Эти глаза как будто слишком рано увидели что-то, что детям видеть не положено. В них жила тяжесть, которую не скрыть. Руки глубоко в карманах косухи, тяжёлые ботинки, уже поношенные. Леви внезапно поняла: она не видела его ни в чём другом. Даже в сентябре, когда было ещё по-летнему тепло, он ходил в этой же одежде. Её охватило странное чувство. Не жалость, нет. Но… что-то похожее. Вечно одинокий, всеми отверженный. Как будто сам выстроил вокруг себя стену, чтобы защититься от мира, а теперь не знает, как из неё выбраться. И вот он стоит перед ней — в своём угрюмом молчании — и, по сути, просит помощи, даже не произнося этого вслух. Леви вздохнула и обхватила себя руками, как от вечерней прохлады. — Но если тебе правда нужно, — сказала она негромко, — то мы можем… позаниматься у меня. Он чуть вскинул брови, не ожидая такого предложения. — В гости, что ли, зовёшь? — переспросил он, и Леви заметила, как его взгляд скользнул вниз, на собственные ботинки. Что-то в этом движении было неожиданно… неловким и в то же время забавным. Как будто он вдруг осознал, что носки могут быть дырявыми, и это было важно. Леви чуть улыбнулась уголком губ. Её взгляд оставался спокойным, голос — безмятежным: — Ну, если не хочешь, то я не настаиваю, — ответила она и нарочито невозмутимо отвернулась, будто это не имело особого значения. Он фыркнул, как бы отмахнувшись. Но, спустя пару секунд, без лишних слов, открыл водительскую дверь. — Ладно, — буркнул он. — Поехали. — И по пути мы заедем в магазин, — предупредила Леви, обходя машину и садясь на пассажирское сиденье. Гажил промолчал. Но она заметила, как он чуть дёрнул бровью, будто хотел что-то язвительное вставить, да передумал. Наверное, не нашёл подходящего слова, или просто поленился. Машина плавно тронулась с места, выехав с парковки. По тропинкам, ведущим от школы, тащились ученики — кто-то еле передвигал ноги, устало волоча рюкзак, а кто-то, наоборот, шёл в припрыжку, болтая с друзьями и смеясь. Осень постепенно входила в свои права: октябрь уже клонился к финалу, но сегодня выдался редкий солнечный день — тёплый, почти нежный, с золотыми отблесками в листве и тонким прозрачным светом, ложившимся на капот машины. Когда они свернули к супермаркету, Леви уже мысленно пробегала по списку — мясо, салат, рис, что-то к чаю. Она потянулась к ремню, готовясь выйти. — Я быстро, — кинула она, открывая дверь. — Пойду тоже, — буркнул Гажил и выбрался следом. — Зачем? — удивилась она. — Воды хочу взять. Леви пожала плечами и не стала спорить. Внутри магазина она взяла корзинку и направилась прямиком к нужным полкам. Пока она сосредоточенно искала нужный сорт риса, краем глаза заметила, как Гажил медленно идёт меж стеллажей, словно не по магазину, а по не особо интересному музею. Он ничего не трогал, просто оглядывался, как будто всё это — малоинтересное и ненужное. Он прошёл мимо полки с водой не останавливаясь. Леви усмехнулась себе под нос, продолжая собирать покупки. Что-то в этом было трогательное. На кассе они почти не разговаривали. Вышли на улицу, и воздух оказался удивительно свежим — как будто его только что выжали из облаков. Леви устроила пакеты на коленях, Гажил сел за руль и завёл двигатель. Она бросила взгляд на его пустые руки, подняв бровь. — А вода? Он мельком посмотрел на неё и пожал плечами: — Перехотел. Завёл мотор, включил передачу. На его лице ничего не дрогнуло. Леви отвернулась к окну, прижимая губы, чтобы не выдать себя, но всё равно не удержалась — уголки губ задрожали. Улыбка вырвалась наружу, тихая и короткая. Он, конечно, всё видел — но не сказал ни слова. Дома никого не было. Леви знала это наверняка — мама работала в больнице до вечера. Леви вызвалась приготовить ужин сама — не хотела, чтобы мама, вымотанная после смены, ещё и у плиты стояла. Рита, конечно, отмахнулась: «Не утруждай себя, правда, милая» — но Леви по голосу поняла: та была искренне благодарна за помощь. — Проходи, — сказала она, снимая пальто и ставя ботинки у входа. Голос у неё был спокойный, но внутри всё чуть дрожало — как она не ожидала, что в гостях у неё окажется Гажил Рэдфокс. Она сразу пошла на кухню, чтобы разобрать покупки, занять руки. Краем глаза наблюдала за гостем — почти машинально. И не могла не заметить, как чужим он здесь выглядел. Гажил застыл в прихожей, будто не до конца верил, что имеет право зайти. Он снял куртку и аккуратно повесил её на свободный крючок. Его тяжёлые ботинки встали вровень с её светлыми кедами, немного потрёпанными у носков. Было что-то странно милое в этом контрасте. Он прошёл в квартиру осторожно, будто каждый шаг нужно было согласовывать. В их светлой, тёплой кухне с белыми занавесками, деревянными полками и магнитыми на холодильнике он смотрелся как-то… неуместно. Большой, тёмный, угловатый — словно случайно свернул не в ту дверь. Он потирал ладони одну о другую — не от холода, а скорее от неловкости. Как будто боялся случайно зацепить что-то и уронить. В его взгляде читалась внутренняя осторожность, почти опаска. Словно бы в этой тишине и уюте он чувствовал себя не гостем, а нарушителем порядка. — Тепло у вас, — пробормотал он, не поднимая глаз. — У нас хорошее отопление, — откликнулась Леви с лёгкой улыбкой, доставая продукты. Она чувствовала напряжение в комнате, как будто натянутую струну, и старалась говорить спокойно. — Уборная, если что, там, — сказала Леви, кивнув в сторону коридора. Только он исчез из кухни, как в голове у неё вспыхнула паническая мысль: а я убрала бельё? На автомате прокрутила в памяти утро — слава богу, мама, как всегда, успела всё сделать ещё до её пробуждения. Нижнего белья, развешанного над сушилкой, не было. Леви облегчённо выдохнула. Она помыла руки, вытерла их о фартук и села на табурет у кухни с телефоном в руке. Надо было выбрать что-то на ужин. Что-то, что можно приготовить не обладая уровнем повара Мишлена, но и чтобы на стол гостям было не позорно ставить. Мама упоминала, что Эригор любит немецкую кухню. Леви нахмурилась: а что они там вообще едят? Сосиски с пивом? Пиво, между прочим, мне не продадут. МакГарден на всякий случай его и не купила, но взяла небольшой кусок свинины и несколько колбасок — на случай, если всё пойдёт к чёрту. Хоть что-то пожарить она точно сможет. Поисковик выдал массу вариантов: «Капуста с мясом», «Картошка с мясом», «Клёцки с мясом», «Мясо с мясом». Леви прикрыла глаза, облокотилась на стол и мысленно попросила прощения у всех немецких бабушек за то, что сейчас будет. Остановилась Леви на варианте попроще: шницель с картофельным салатом — звучало очень по-немецки. Если всё получится, даже Эригор должен будет оценить. Гажил вернулся из ванной, всё ещё выглядя так, будто каждый сантиметр этой квартиры был для него территорией повышенной опасности. Он прошёл в кухню, окинул взглядом обстановку — стол, кастрюли, подготовленные продукты — и, не зная, куда приткнуться, сел на ближайший стул. — Воды налить? — Ага, — буркнул он. Леви мельком взглянула на него: он сидел, чуть сгорбившись, с опущенными плечами и взглядом, устремлённым в столешницу. Как будто старался уменьшиться и не мешать. Она вдруг поняла: он не просто неловко себя чувствует. Он, кажется, вообще никогда не бывал в таком доме — простом, светлом, где пахнет чаем и корицей. Где никто не ждёт от тебя, что ты всё испортишь. Она протянула ему стакан воды и вернулась к своим заботам. — Доставай учебник, — бросила она, ополаскивая кусок свинины под струёй воды. — Начинай с тестов в конце. Если что — спрашивай. Он не стал ни спорить, ни ворчать, ни делать привычную мину «да мне это нахер не надо». Просто кивнул, полез в рюкзак, достал потрёпанный учебник, тетрадь и карандаш, и молча уткнулся в них, подперев щеку кулаком. Леви это вполне устраивало. Когда никто не спорит, можно делать два дела одновременно — и учить, и готовить. Она выложила продукты на стол и принялась за подготовку. Очистила картошку, поставила вариться, проверила яйца в холодильнике, порезала зелень. Движения постепенно стали ритмичными, почти успокаивающими. На фоне тикал старый настенный кухонный таймер, а за окном солнце клонилось к горизонту, отбрасывая тёплый свет через кружевные занавески. Мама обещала после смены заглянуть в пекарню у больницы и принести что-нибудь к чаю — их знаменитые штрудели или медовик. Значит, десерт был под контролем. Главное, чтобы мясо прожарилось, но и не подгорело. По рецепту нужно было отбить куски свинины через пищевую плёнку, чтобы они стали тоньше. Леви нахмурилась. Она никогда в жизни не отбивала мясо. Кухонный молоток у них, кажется, был — какой-то древний, с металлической ручкой и тяжёлой головкой с зубцами. Мама никогда им не пользовалась — в их меню не было блюд, где требовался молоток. Это пугало: если бы на её месте была Лисанна, но она бы за минуту расправилась с этим, причём с огромным энтузиазмом. Леви взглянула на Гажила. Он сидел, чуть наклонившись вперёд, с серьёзным видом. В его позе было что-то непривычно сосредоточенное: кулак под щекой, рука с карандашом замерла в воздухе, брови хмуро сдвинуты. Он водил глазами по строкам, иногда задерживаясь, явно вникая. И выглядел он сейчас так, будто ему и правда интересно решать эти задачки и он искренне хочет в них разобраться. Леви снова перевела взгляд на мясо. Нет. Просить его она не будет. Он сюда не готовить пришёл. К тому же… ну кто вообще зовёт гостей, чтобы они помогали отбивать шницель? Она аккуратно разрезала свинину на четыре ровных куска, разложила их на доске, накрыла пищевой плёнкой. Нашла в нижнем ящике тот самый молоток — холодный, тяжёлый, будто из другого мира. И вздохнув, взяла его в руки. Первый удар показался Леви слишком мягким — едва ли на мясе остался хоть какой-то след от зубчиков кухонного молотка. Она нахмурилась: так можно было бить до следующего утра. Нужно приложить больше силы и ускориться. Сжав губы, она нанесла несколько резких ударов подряд. Мясо слегка приплющилось, но всё ещё сохраняло упрямую форму. Она прижала доску к столешнице и продолжила — целеустремлённо, даже зло. Молоток со звоном стучал по плёнке, и каждый удар будто отдавался в локоть. К пятому или шестому движению рука начала ощутимо уставать, но Леви упорствовала — будто спорила с этим куском свинины лично. Когда, наконец, она выпрямилась и посмотрела на результат, то с удовлетворением отметила: не идеально, но сойдёт. Мясо стало плоским, пусть и не таким, как на картинке в рецепте. Ей казалось, она справилась — до тех пор, пока за спиной не раздался насмешливый голос: — Ты чё, массаж ему делаешь? Леви вздрогнула и резко обернулась: — Чего? Она так ушла в себя, что даже не заметила, как Гажил оторвался от учебника. — Не видишь? — она кивнул на доску. — Это отбивная. Я делаю отбивную. — Да? А мне показалось, что ты его гладишь, — ухмыльнулся он, поднимаясь со стула. Рэдфокс подошёл ближе, закатывая рукава — короткими, ловкими движениями, будто собирался не на кухне помогать, а участвовать в уличной драке. Было в этом что-то неожиданно уверенное. Он уже потянулся за молотком, но остановился, бросив на Леви короткий взгляд, словно спрашивал разрешения. Та ничего не сказала — только молча кивнула подбородком в сторону раковины. Гажил направился туда, сполоснул руки, стряхнул воду и, вернувшись, взял молоток. — С мясом надо жёстче, — пояснил он, вставая над доской. — Ты же его не уговорить хочешь, а отбить. — А ты, видимо, не в первый раз молотком орудуешь? — съязвила Леви, но улыбнулась. — Только не зазнавайся, эксперт по насилию. Гажил хмыкнул и молча взял у неё из рук молоток — уверенно, но не грубо. Покрутил его в пальцах, как будто прикидывая вес, и тут же начал наносить удары по мясу. Первым же ударом вогнал его с такой силой, что доска едва не подпрыгнула. Звук получился звонким, почти устрашающим. Леви в первые секунды хотела было возразить — это, вообще-то, моя кухня, мой ужин — но промолчала. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять: он справляется в разы быстрее и эффективнее. — Отбивная потому так и и называется, что её надо отбить, — пояснил Гажил, не отрываясь от дела. Перевернул кусок мяса, и с такой же точностью прошёлся по второй стороне. Движения его были резкие, практичные, словно он отбивал мясо не впервые. Как будто в этом был навык, привычка, даже опыт. — А то твоё мясо, по-моему, даже расслабиться не успело. Без лишних слов он взялся за следующий кусок. Завернул в плёнку, как делала Леви, и методично отбил — так же чётко и спокойно. Потом ещё один, и ещё. Когда он закончил, все четыре куска лежали на доске ровные, одинаково тонкие, как на картинке в рецепте. — Вот это — отбивная, — хмыкнул он, передавая молоток Леви. Затем вытер руки о штанины — небрежно, как будто и не заметил, — и вернулся к столу, к своим учебникам. Но, несмотря на это, всё ещё время от времени посматривал в её сторону — не навязчиво, а как будто… просто проверял, всё ли у неё получается. Леви стояла у плиты, держа молоток у груди, и смотрела на результат его работы. Внутри у неё всё было немного противоречиво. Она терпеть не могла, когда кто-то вмешивался в её дела — будь то кухня или учёба. Она всегда считала: хочешь, чтобы было хорошо — сделай сама. И ещё больше ненавидела, когда ей что-то советовали и поучали. Когда делали «лучше». Но сейчас она не злилась. Наоборот, она смотрела на Гажила с лёгкой, неловкой благодарностью. Как будто он в этой чужой, домашней, женской обстановке — не испортил атмосферу, а вписался, словно недостающий элемент. — Спасибо, — сказала она коротко, но не колко. В голосе звучала сдержанная теплота. Гажил только кивнул, не отрываясь от учебника. И всё же — угол его губ чуть дрогнул, почти незаметно. Леви снова перевела взгляд на мясо. С этим этапом они справились, дальше должно было быть легче. Со сковородой у неё были отношения сносные, с нарезкой овощей ещё лучше. Следующим шагом по рецепту было приправить мясо. Леви тщательно посолила и поперчила каждый кусочек, работая аккуратно и методично. Она уже собиралась переходить к следующему этапу — подготовке панировки — как вдруг за её спиной снова раздался голос Гажила: — А у вас горчица есть? Леви замерла с ложкой в руке и обернулась: — А тебе зачем? — Не мне, а тебе, — спокойно ответил он, не отрываясь от своей тетради. Леви окинула взглядом страницу в его тетради и заметила, что запись там продвинулась едва ли на полстраницы. Кажется, её отбивные интересовали его куда сильнее, чем он уравнения. — Мясо надо смазать горчицей, — пояснил он, как само собой разумеющееся. — Зачем? — нахмурилась она и полезла проверять телефон. — В рецепте такого нет. — Ну и что? — пожал он плечами. — Говорю тебе — надо. Не все хорошие советы пишут в интернете. — А ты откуда знаешь? — недоверчиво прищурилась Леви. Она всё ещё держала ложку над банкой с перцем. Гажил хмыкнул и откинулся на спинку стула. Движение вышло чуть резче, чем нужно — стул скрипнул и слегка покачнулся. Но он и бровью не повёл. — Когда я работал в ресторане, — сказал он, будто мимоходом, — наши шефы всегда так делали. Горчица раскрывает вкус мяса, помогает специям впитаться. Типа мясо получается более… насыщенным. Считай, делюсь конфиденциальной информацией. Он бросил на неё лукавый взгляд и добавил: — Заметь, бесплатно. Леви недоверчиво скрестила руки на груди. Леви недоверчиво отвернулась, делая вид, что не обратила внимания. Доверять на слово, особенно Гажилу, — не входило в её привычки, но сейчас он звучал чертовски убедительно. Внутри у неё грызлось: а вдруг он прав? — Ладно, — буркнула она и полезла в холодильник. — Если уж ты такой эксперт. — Не эксперт, — поправил он. — Просто бывший раб кухни. Она открыла холодильник, достала банку дижонской горчицы, выудила ложечку и аккуратно, тонким слоем, размазала её по каждому куску мяса. Сначала с одной стороны, потом — с другой. Пахло непривычно, остро и как-то… по-взрослому. Лишь бы этот хулиган с кухонным прошлым не соврал. Отложив мясо в сторону, Леви взялась за льезон — яично-молочную смесь, в которую мясо макают перед панировкой. Вбила пару яиц в миску, добавила немного молока, щепотку соли — и принялась взбивать вилкой, сосредоточенно и уверенно. Всё получилось ловко и быстро, хотя готовила она это впервые. Иногда подглядывала в телефон, где был открыт рецепт, но больше для успокоения — руки уже знали, что делать. Первый кусочек мяса она аккуратно обмакнула в льезон, затем — в сухари. Двигалась спокойно, методично, как будто это было частью какого-то важного ритуала. Когда достала его из панировки, он выглядел так идеально, что она не смогла удержать лёгкую улыбку. Золотистый, ровный, со всех сторон покрытый тонким слоем сухарей — почти как на фото. — Леви, — раздалось вдруг за её спиной. Она вздрогнула. Не от страха — скорее от неожиданности. Будто кто-то плеснул ей в лицо холодной водой. Сердце запрыгало в груди, дыхание сбилось. Не от слов. От того, как он это сказал. Он никогда так её не называл. Не «мелкая», не «коротышка», не «МакГарден». Просто — Леви. — Ммм? — выдохнула она, стараясь придать голосу непринуждённый оттенок. Но в ушах всё ещё стучало. Почему её так трясло от одного слова? Что за глупость? Гажил стоял, держа в одной руке карандаш, в другой — раскрытую тетрадь. Он кивнул в сторону учебника: — Вот это задание. Что-то не сходится. Леви наклонилась к столу, бегло пробежалась глазами по условию и его записям. Да, всё понятно. Он пропустил шаг в самом начале — и дальше, как снежный ком, ошибка тянула за собой всё остальное. Она машинально потянулась за ручкой, чтобы обвести место, где он сбился, но тут же остановилась: пальцы были покрыты панировочными сухарями, прилипшими к коже и запачкавшими ногти. Пришлось объяснять словами. — Вторая строчка, — сказала она, указав взглядом на нужную строку, — а потом третья. Видишь? Ты пропустил действие, поэтому всё уехало. Начни сначала, я посмотрю. Гажил кивнул и сел обратно. Его брови сдвинулись в привычную линию сосредоточенности, но пальцы сжали карандаш чуть крепче, чем нужно. Леви продолжала возиться у плиты, но взгляд её то и дело возвращался к нему — точнее, к его руке, которая неторопливо водила ручкой по странице, оставляя за собой кривоватые строчки цифр. Почерк у него был… ужасный. Цифры неровные, как будто их писал кто-то в автобусе на кочках. Многие выходили за пределы клеток, какие-то были на грани распознавания. И всё же — несмотря на хаос — в этом письме было что-то человеческое. На второй строчке он вдруг замер. Ручка зависла над бумагой. И Леви сразу поняла — сейчас он опять пропустит то же самое действие. — Ничего не забыл? — спокойно спросила она. Он поднял голову. И в тот момент, когда их взгляды встретились, у Леви по спине будто пробежал ток. В его глазах не было ни привычного сарказма, ни раздражения. Только искреннее недоумение — тёплое, почти детское, будто он и правда хотел понять что именно он забыл. Она почувствовала, как внутри у неё сжалось что-то странное. И быстро отвела глаза. — Перенеси все неизвестные в одну сторону, — пояснила она, будто ничего не произошло. — А известные — в другую. Он снова опустился к тетради и аккуратно, на этот раз внимательнее, начал переписывать. Леви смотрела на его профиль — на хмурые брови, которые не делали его злым, а только сосредоточенным; на резкий, чёткий нос с горбинкой; на губы, плотно сжатые в момент усилия. Подбородок у него был острый, с лёгкой тенью небритости, что в его шестнадцать казалось почти абсурдным. Леви поймала себя на том, что разглядывает его слишком внимательно. И быстро отвернулась. Что я вообще делаю… Гажил закончил уравнение, посмотрел на результат, прищурился, сверился с учебником — и понял, что вышло верно. — Не забывай об этом, — сказала она спустя пару секунд, будто между делом. — В тесте много похожих уравнений. Он не ответил, но она заметила, как он незаметно кивнул. Картошка была готова. Леви выключила плиту и оставила кастрюлю под крышкой, чтобы не остыла. Настало время для самого сложного — жарки шницелей. И тут Леви замедлилась. По рецепту масла требовалось много. Больше, чем она обычно использовала — сковорода должна была покрыться сантиметровым слоем, чтобы шницель не прилип и не сгорел. Она налила масло в сковороду, и оно зашипело при разогреве. Леви невольно нахмурилась. Если быть честной, я жарить мясо она, может и умела… но совершенно ненавидела. Эти масляные брызги, прыгающие, как разъярённые искры, горячий пар, забивающий дыхание, и этот вездесущий запах жарки, который въедается в волосы и одежду — всё это раздражало. Но сейчас было поздно отступать. Она уже зашла слишком далеко, чтобы звать маму на помощь. Она глубоко вздохнула, взяла деревянную лопатку, убедилась, что масло достаточно раскалилось. На поверхности появлялись лёгкие волны, и воздух над ней дрожал от жара. Она взяла первый кусок — аккуратно, двумя пальцами за краешек панировки — и опустила в сковороду. Раздалось агрессивное шипение, будто сковорода зарычала от злости. Брызги масла сразу же полетели во все стороны, будто мелкий град. Несколько особенно горячих капель угодили Леви прямо на руку. Она вздрогнула и отдёрнула локоть, зашипев от боли: — Чёрт! — выругалась сквозь зубы, быстро накрывая сковороду крышкой. Брызги тут же стихли, запертые внутри. Девушка убавила огонь, чтобы масло немного остыло, но сердце уже колотилось. Её ладонь пульсировала от ожога, и хотелось выругаться ещё. По рецепту мясо нужно было жарить по две–три минуты с каждой стороны на среднем огне. Когда дело дошло до переворота — Леви застыла. Масло всё ещё шипело под крышкой, и она не знала, как лучше поступить: может снять мясо с огня, подождать, пока остынет и потом перевернуть? Или лучше надеть прихватки, обернуть лицо полотенцем, а поверх напялить очки? Все варианты выглядели абсурдно. Чёрт, да почему это так сложно? Время шло, а мясо продолжало жариться — возможно, уже подгорать. Леви подошла ближе, глубоко вдохнула и решительно потянула за ручку крышки. Но едва она приоткрыла её, как из-под неё вырвался густой, обжигающе горячий пар. Он ударил по руке, и Леви инстинктивно зажмурилась и снова зашипела от боли, прижимая тыльную сторону ладони к себе. Она со злостью захлопнула крышку обратно. Сковорода будто насмехалась над ней. Мясо под крышкой тихо шипело, продолжая свой путь к угольному состоянию, а Леви стояла, беспомощно глядя на злосчастную сковородку, в попытке силой воли сделать масло немножечко менее кипящим. И почему в кулинарных блогах это всегда выглядело так просто? — Дай мне, — раздалось у неё за спиной. Леви не успела даже повернуться, как Гажил аккуратно, но уверенно пододвинул её вбок, заняв место у плиты. Движение было не резким, не грубым — просто прямым. Его телодвижения были точны, как у человека, который давно уже перестал бояться кипящего масла. Он ловко поднял крышку, откуда тут же вырвался горячий воздух, и, словно не замечая жара, взял лопатку. Ни малейшего дрожания, ни намёка на страх. Шницель перевернулся за одно движение, и золотистая панировка на нижней стороне выглядела идеально — хрустящей, ровной, аппетитной. Масло щёлкнуло, как протест, и пара капель брызнула в сторону, но Гажил даже не моргнул. Он просто стоял, будто это было его место — прямо у плиты, в кухне, полной домашнего света и запаха масла, картошки и горчицы. Леви села на табурет, устало вытирая лоб тыльной стороной ладони. Пот выступил на висках, ладонь всё ещё пульсировала от ожога, и в голове гудело от нервного напряжения. — Спасибо, — выдохнула она тихо, почти с облегчением. — За помощь. — Забей, — буркнул он, не поворачиваясь. Лопатку он положил рядом, но от плиты отходить не стал. Встал, скрестив руки на груди, следя за сковородой. — Мясом вообще-то должны заниматься мужчины. Леви улыбнулась, кое-что припоминая. — Мой папа тоже так говорил, — произнесла она, глядя на него исподлобья. — На всех праздниках он всегда жарил мясо. А мама делала всё остальное — салаты, гарниры, выпечку. Они работали как команда. А теперь… мы с мамой чередуемся. В ту же секунду она осеклась. Осознала, что сказала слишком много личного. Такое, что обычно прячут поглубже, чтобы не выставлять перед людьми, которым ты не совсем доверяешь. Особенно перед такими, как Гажил. Она напряглась, готовясь к уколу: «и что мне теперь, аплодировать твоему папаше?», или чего-нибудь похуже. Но Гажил промолчал. Он просто стоял, скрестив руки, глядя на сковородку. Взгляд был чуть прикрыт, но совсем не враждебный. Он просто слушал никак не комментируя. — И, кстати, спасибо за… — тихо начала Леви, не сразу закончив фразу. Слова прозвучали неуверенно, будто она выдавливала их сквозь ком в горле. Ей было слишком неловко о таком говорить. Они впервые оказались так близко, наедине, с той самой пятницы. — Я… Джувия рассказала мне, — продолжила она, опуская взгляд на свои руки, — что ты тогда спас меня. Я, правда, ничего не помню. Она сказала, что если бы не ты, то всё могло закончиться намного хуже. Я… если честно, не ожидала от тебя такого. Пауза. — Думала, я позволю какому-то говнюку приставать к беспомощной девушке? — хмыкнул Гажил. Голос у него был ровный, но с ноткой горечи. — Я не это имела в виду, — поспешно сказала Леви, поднимая на него глаза. — Я… не знаю, как объяснить. Он махнул рукой, не оборачиваясь, и вытащил первый шницель на чистую тарелку. Пар от свежеподжаренного мяса вился вверх, окутывая кухню ароматом и теплом. Затем он молча закинул в сковороду следующий кусок, как будто разговор — это просто фоновый шум к кулинарному процессу. — Забей, — сказал он коротко. — Я понял, о чём ты. Леви смотрела на него — на его широкую спину, на напряжённые плечи под тёмной тканью, на лёгкий наклон головы, когда он сосредотачивался на огне. Он не пытался выставить себя героем, не требовал благодарности, и даже как будто пытался избегать её. И от этого ей захотелось сказать ещё больше. Найти слова, которых не было. Вместо этого она сказала совсем другое. Не собиралась, но это вырвалось у неё невоольно. — Это был первый раз, — сказала Леви, голосом почти шёпотом. Она открыла банку с солёными огурцами, с усилием провернув крышку, и, достав пару огурцов вилкой, положила их на блюдце. Руками двигала автоматически, будто тело продолжало работать по инерции, пока внутри всё дрожало. — Первый раз, когда до меня кто-то… домогался, — продолжила она, чуть медленнее, словно проверяя каждое слово на вес. — Я раньше слышала, как девочки из класса делились своими историями. Читала такие вещи в интернете — длинные посты с откровенными признаниями. Но всё это всегда казалоськаким-то… неправдоподобный. Будто нереальной выдумкой. Она вздохнула, уставившись в пустоту между плитой и холодильником. В глазах плескалась злость, боль и что-то большее — осознание, пришедшее слишком поздно. — Я всю жизнь была уверена, что меня это никогда не коснётся. Я думала, что я… не из тех. — Она замялась. Слова давались тяжело. — Раньше я всегда считала, что если с девушкой случается что-то подобное, то она сама виновата. Ну, не то чтобы я об этом говорила, но я всегда так думала. Пауза. Она резко мотнула головой, будто отгоняя эти мысли прочь. — Я думала, что со мной такого не случится. Потому что я не веду себя… так, как они. — В голосе появилась сталь, но с каждой фразой становилось ясно, как глубоко она корит себя. — Я думала, есть какие-то негласные правила безопасности, и если ты их соблюдаешь, то ты в безопасности. Но это бред. Эти правила… они не работают. А потом Джувия рассказала мне, что произошло на той вечеринке. Что… ты его отпугнул. Что я была… без сознания. И он… Она сжала зубы, губы дрогнули. Леви с трудом сдерживала слёзы. — Я вцепилась в мысль, что это я виновата. Потому что я там была, потому что я пила алкоголь. Потому что я, наверное, что-то сделала не так. Спровоцировала его. Но потом… чем больше я об этом думала, тем яснее становилось — это полный бред. Она подняла на Гажила взгляд — тяжёлый, открытый, искренний до боли. — Я ничего не делала. Не флиртовала. Не звала его. Я была в отключке. А он всё равно… решил, что может позволить себе трогать меня. Голос дрогнул, сорвался. — Мне до сих пор стыдно. Не за то, что произошло. А за то, что я когда-то сама думала так же, как он. Как все, кто винит жертв. Я не говорила вслух, но… в голове осуждала. И теперь мне от этого тошно. Она замолчала, резко повернулась к раковине, будто ей срочно нужно было что-то сполоснуть. Или просто скрыть глаза. — Этот случай был ужасен, но, кажется только он помог мне наконец понять, как глубоко я ошибалась. Кухня замерла в тишине. Леви отвернулась к окну и быстро вытерла ладонью слёзы. Не театрально, не показушно — скорее, инстинктивно. Как будто стыдилась самой себя за эту вспышку уязвимости. Она не понимала, почему рассказала всё именно ему. Почему не Джувии? Почему не Лисанне? Она ведь столько раз прокручивала в голове, как выговорится, как наконец скажет это кому-то. Но с подругами было бы иначе. Они бы начали жалеть её, успокаивать. А Леви не хотелось ни жалости, ни советов. Не хотелось, чтобы её утешали. Ей нужно было просто — сказать. Просто сбросить внутренний груз и чтобы кто-то рядом выдержал это. Гажил как раз это и сделал. — Знаешь, — спокойно сказал он, не поднимая глаз от сковородки. Мясо под его рукой шипело ровно, крышка чуть покачивалась. Голос звучал ровно, почти лениво, но не насмешливо. — Тебе бы к психологу. Леви обернулась к нему, глаза всё ещё блестели от слёз, но уголки губ дёрнулись вверх: — Всё не так плохо, — отмахнулась Леви. — Я в порядке. Или может ты думаешь, я сумасшедшая? Он пожал плечами, продолжая переворачивать шницель. — Обвинять жертв насилия — херово, — сказал он просто. Без нажима. Без морали. Леви глубоко вздохнула. На секунду ей показалось, что она снова сорвётся, но вместо этого лишь кивнула. — Я знаю. — Голос сорвался, но уже без гнева. — Теперь уж точно. Она опёрлась руками на край стола и посмотрела на него. — Поэтому… просто спасибо, — сказала она, и в этих двух словах было больше, чем во всём её предыдущем монологе. Ни оправданий, ни просьб. Просто благодарность. За то, что не отмахнулся, не стал принижать или жалеть. — Но, — он добавил, аккуратно перекладывая готовый шницель на тарелку и закидывая в сковородку последний кусок, — ты не обязана была это переживать, чтобы понять. Это не такой опыт, который нужен кому-то для осознания. Гажил молчал ещё пару секунд, словно переваривал не только свои слова, но и всю тишину между ними. Потом отодвинул сковороду с огня и, не глядя на неё, добавил: — У нас на районе пацаны всегда шутили на эту тему. Кто с кем переспал, кто как напился, кто кого «прижал». Тогда это казалось нормальным. Типа даже крутым и смешным. Он обернулся и посмотрел на Леви впервые с начала разговора. Взгляд у него был тяжёлый, взрослый. — А потом я увидел, как один такой «крутой» парень полез к моей знакомой. Она не кричала, не сопротивлялась — просто замерла. И я это никогда не забуду. Она была как стеклянная. Я стоял и думал — почему ты молчишь, дура? Почему не сопротивляешься? Почему ничего не делаешь? Кричи! Просто закричи! Леви почувствовала, как сжалось сердце. Она даже не знала, что сказать. Вместо этого просто тихо произнесла: — Ты её защитил? — Да, но не сразу, — выдохнул он. — Я стоял несколько секунд, сомневался. Сомневался, понимаешь? Он тяжело выдохнул. — Потом врезал, — тихо сказал Гажил. — Но эти десять секунд… я до сих пор их вспоминаю. Каждый раз, когда слышу или читаю про такое думаю: «А если бы я тогда не сдвинулся, не вмешался? Если бы просто смотрел?» Повисла тишина, в которой остались лишь двое подростков, вдруг оказавшиеся слишком взрослыми для своего возраста, сидели на кухне и говорили — не только друг другу, но и за многих. За всех, кто однажды не успел, или так ничего и не понял. — Тогда я понял, — продолжил он глухо, — что в этом нет ничего смешного. Все эти… мрази… — он выдохнул через нос, словно пытаясь сдержаться. — Я их терпеть не могу. Всех этих, кто думает, что может брать, что хочет, только потому, что сильнее. Я бы всем яйца нахрен поотрывал. Он сказал это не грубо и не для эффекта. Просто так, как чувствует. Леви молча смотрела на него, словно впервые. Она вдруг увидела в нём не только упрямого, грубоватого одноклассника с вечно нахмуренным лицом, а человека — с болью, стыдом, памятью, и яростью, которую он носит в себе не ради конфликта, а ради справедливости. И, возможно, впервые увидела такую часть и в себе самой. Она медленно выдохнула. — Просто… спасибо, — сказала Леви чуть тише. Голос её был почти не слышен, но каждая буква звучала как будто с усилием, из глубины. — За то, что тогда врезал. За то, что сейчас не стоишь в стороне. Она почувствовала, как напряжение, которое сжимало грудь, начинает отпускать. Не полностью, но достаточно, чтобы вдохнуть. Он кивнул, бросив на неё короткий взгляд, как будто хотел убедиться — точно ли с ней всё в порядке. Не просто внешне — а внутри. Леви почувствовала это и слегка кивнула, молча подтверждая: «да, я справляюсь». Мясо было готово. Гажил выключил плиту, вытер руки — не о полотенце, а, как и раньше, о джинсы. Видимо, боялся запачкать одно из чистых, нарядных кухонных полотенец, что висели у плиты: одно с узором цветов, другое — с котами. Он молча вернулся к столу, снова сел за тетрадь и продолжил решать примеры, будто ничего не случилось. Будто разговор, слёзы и исповедь были частью какой-то другой жизни. Леви тем временем окончательно успокоилась и вернулась к кухонной работе. Она прикрыла мясо крышкой, чтобы не остыло, и начала быстро шинковать овощи. Картофельный салат получился скромным, но свежим: отварной картофель, немного огурцов, нарезанные колбаски, лук, масло, укроп. Всё — быстро и без лишней суеты. Краем глаза она продолжала следить за Гажилом. Он сидел с таким видом, будто его совершенно не волновало происходящее вокруг, но Леви заметила, как его ноздри едва заметно раздувались — он вдыхал запах мяса, насыщенный, хрустящий, с тонкой ноткой горчицы. Он даже не смотрел в сторону кухни, но тело выдавало — ему хотелось есть. И, если честно, она почувствовала, что это несправедливо — звать человека в гости, вываливать на него всё, а потом даже не предложить ужин. Леви быстро закончила нарезку, прибрала всё лишнее, вымыла посуду — почти машинально. Всё на своих местах, как она сама любила, а потом достала чистую тарелку, выложила немного салата, аккуратно нарезала шницель полосками. Золотистая, хрустящая корочка мягко хрустнула под ножом. Внутри мясо было сочным, розовато-белым, ровным — идеально. Она поставила тарелку на стол рядом с его тетрадкой и протянула ему вилку. Как будто это само собой разумеющееся. — На, попробуй, — сказала она тихо. Гажил поднял глаза. И впервые за весь вечер в его взгляде мелькнуло удивление, почти растерянность. Он посмотрел на тарелку, потом на Леви, потом снова на еду. Его зрачки чуть расширились. Он будто на секунду забыл, что делать с собой. — Да не нужно, — пробурчал Гажил, едва она поставила перед ним тарелку. — Ты же это для гостей готовила. — Просто ешь, — усмехнулась Леви. — Это благодарность. И тест-драйв. Голос у неё был тихий, но в нём чувствовалась твёрдость. Не подкупная вежливость, не дежурная доброжелательность — а настоящая признательность. Гажил не стал спорить дальше. Он коротко кивнул, пожал плечами, будто нехотя, и протянул ей свою тетрадь: — Глянь, что я там нарешал. А сам, не теряя времени, взял вилку и принялся есть. Леви наблюдала, как он аккуратно, но с явным аппетитом уплетал ужин. Не набрасывался, не ел жадно — но ел так, будто вкусная еда давно не появлялась в его жизни. Тарелка пустела быстро. Леви взяла тетрадь и пробежалась глазами по строчкам. Она не ожидала многого — на автомате искала ошибки. Но, к её удивлению, их не было. Всё было правильно: шаг за шагом, выверено, хотя и не совсем аккуратно. Почерк, конечно, всё ещё напоминал криптографию, но логика — безукоризненна. — Ты делаешь успехи, — признала она, откладывая тетрадь. — Кажется, тебе и правда не нужна моя помощь. Ты что, специально плохо учишься? Он хмыкнул, облокотившись на спинку стула: — Не вижу смысла задрачивать на учёбу, — сказал просто. — Точнее, раньше не видел. Я летом вообще думал школу бросить. Уехать куда-нибудь на юг. Там климат приятнее, работы навалом. Сантехником, грузчиком, на стройку, — да кем угодно. Эти оценки — они же ничего не решают, если у тебя нет денег. Леви посмотрела на него с выражением, в котором перемешались сочувствие и протест. — Вот и не правда, — твёрдо сказала она. — Без хорошего аттестата ты просто не сможешь поступить в университет. — А без денег ты до него даже не доедешь, хоть у тебья сто раз идеальный аттестат и золотая медаль, — парировал он. — У меня, вон, в кармане два доллара. Мне не до Гарварда. Она улыбнулась — не с насмешкой, а с теплом. Улыбнулась, потому что понимала, как это звучит — мечты, сталкивающиеся с реальностью. — Но если ты будешь учиться хорошо, то можешь получить грант. Некоторые программы оплачивают обучение полностью. Особенно если у тебя нет денег — для них это плюс, а не минус. Он замолчал. Не от недоверия, а будто переваривал. — Это если ты умный и знаешь, как всё устроено, — наконец сказал он. — А если ты просто пацан, которому никто ничего не объяснил, то ты в пролёте. Гажил остановился на полуслове, не дожёвывая очередной кусочек, и посмотрел на Леви. Не хмуро, не враждебно — просто пристально. С какой-то тихой усталостью в глазах, будто впервые решился сказать то, что обычно держит при себе. — Хорошо, наверное, — сказал он, — когда тебя ничего не беспокоит, кроме учёбы. Сказал спокойно, без каких-либо обвинений, но Леви почувствовала, как между ними вдруг проскользнуло напряжение — тонкое, почти неуловимое, но ощутимое. — Не говори так, — возразила она, выпрямляясь. Голос остался мягким, но в нём появилась уверенность. — Ты знаешь, я тоже работаю. Гажил отвёл взгляд, фыркнул. — Ну да. Только ты работаешь потому, что хочешь. А не потому, что в холодильнике пусто. Леви опустила глаза на стол. Она не сразу нашлась, что сказать. В его словах не было злости — только сухая правда, и она это понимала. Понимала, что между «подработать ради карманных» и «работать, чтобы есть» лежит пропасть. — Возможно, — признала она. — Но это не значит, что у меня нет проблем. — Не таких, — ответил он. Голос всё ещё оставался спокойным. — Тебе не нужно считать, хватит ли денег на ужин. Не нужно в поту и мыле искать новую работу, после того, как тебя уволили с прошлой. Ты не думаешь, что школу нужно бросить, потому что она занимает слишком много времени. Она на секунду замерла, а потом — усмехнулась. Не потому что было смешно, а потому что он так ярко обозначил всё то, чего она раньше не замечала. Гажил снова взял вилку, не глядя на неё, и лениво ковырнул оставшийся кусок шницеля. — Я не жалуюсь, — сказал он. — Просто… иногда странно видеть, как у кого-то по-другому. Когда не нужно выживать… Разговор оборвался так, как часто обрываются важные беседы — не от того, что всё сказано, а потому что время вдруг напомнило о себе. Леви вздрогнула, услышав характерный скрип в замке. Мама вернулась. Скорее всего, с Эригором. Она поднялась из-за стола, бросив короткий взгляд на Гажила. Тот тоже замер, явно уловив перемену обстановки. Слишком резко — как человек, который всю жизнь готов к приходу посторонних. — Это моя мама, — сказала Леви, бросив ему быстрый, почти ободряющий взгляд. — Она добрячка, не волнуйся. Доедай спокойно, потом пойдём ко мне в комнату. Гажил молча кивнул, но Леви заметила, как он почти мгновенно оживился — принялся энергичнее орудовать вилкой, будто хотел закончить до того, как в дверях появятся взрослые. От нервов или из желания избежать неловкости — она не знала. Тем временем Леви вышла в коридор и открыла дверь. На пороге стояла мама — уставшая, но сияющая привычной, домашней улыбкой. В руках у неё был аккуратный бумажный пакет с логотипом местной булочной. Из него тонко тянулся аромат корицы и запечённого яблока. — Привет, солнышко, — сказала Рита, целуя дочь в висок. — Я захватила штрудель, как обещала. Еле успела, передо мной почти всё расхватали. — Отлично, — отозвалась Леви. — Он будет к месту. Она взяла пакет, мельком заглянув внутрь: золотистая корочка, чуть карамелизированные края, присыпка сахара. Идеальное завершение для «немецкого» ужина, к которому она так серьёзно подошла. — Дорогая, как вкусно пахнет, — воскликнула Рита, снимая ботинки у порога. В голосе её звучала искренняя радость — не только от аромата, но и от самой идеи, что дочка всё устроила сама. — Я просто не хотела, чтобы ты уставала после смены, — ответила Леви, принимая от неё пальто и аккуратно вешая его на крючок. — Здравствуйте, мистер Кляйн. Проходите на кухню. — Ты будешь прекрасной хозяйкой, Леви, — с улыбкой заметил Эригор, снимая шарф и пальто. Он вешал вещи аккуратно, словно боясь нарушить атмосферу уюта, царившую в доме. — В доме пахнет просто волшебно. Что ты готовила? — Мама говорила, что вы немец, — сказала Леви с лёгкой, воспитанной улыбкой. — Так что я решила попытаться воссоздать что-нибудь из немецкой кухни. У нас сегодня шницель и картофельный салат. — И яблочный штрудель, — добавила Рита с гордой улыбкой, приобнимая дочь за плечи. — Вот видишь, Эригор, тебе устроили настоящий приём. — Я это очень ценю, — ответил Эригор, одобрительно кивая. В голосе его звучала вежливая благодарность, и даже немного удивления. Он направился в ванную, оставив Леви и Риту наедине в прихожей. Девушка облегчённо вздохнула — всё шло гладко. — У меня в гостях одноклассник, — сказала она спокойно маме. — Мы вместе готовимся к тесту. Ничего? Рита посмотрела на неё с лёгкой улыбкой — усталой, но доброй: — Всё хорошо, дорогая. Конечно. Сидите спокойно, мы постараемся вам не мешать. Ты хоть покормила мальчика? — Да, — кивнула Леви. — Мы посидим у меня, не будем мешать. Рита кивнула одобрительно, словно мысленно отметив ещё один плюс в копилку дочери — вежливая, заботливая, ответственная. Потом, пригладив выбившуюся прядь волос, добавила: — Я переоденусь. А ты не переживай, чувствуй себя как дома — даже с гостем. Леви тихо усмехнулась — «как дома» — это буквально — и пошла обратно на кухню. Когда она вошла, Гажил как раз сидел над своей тарелкой, и… вылизывал её. Не буквально языком, конечно — но вилкой старательно собирал остатки салата и соскребал крошки шницеля, словно рассчитывал, что ещё пара движений — и тарелка снова будет полной. Стоило ему заметить Леви в дверях, как он резко остановился, замер, будто застигнутый на месте преступления, и тут же отвернулся, прикрывая рот рукой. Леви прыснула со смеху, не в силах сдержаться: — Может, добавки? — Неа, — буркнул он, вставая слишком резко, будто отскакивал от стола. Щёки у него были слегка покрасневшими — и Леви это заметила, хоть он и пытался скрыть. Он продолжал держать в руках тарелку, но не знал, что с ней делать: положить обратно на стол — вроде бы грубо, идти с ней к раковине — неловко. Он замер посреди кухни, с тарелкой. Леви с улыбкой подошла ближе и аккуратно взяла тарелку у него из рук. — Тогда может десерт? — предложила она мягко. Гажил чуть помедлил, затем покачал головой: — Не надо, — сказал, но как-то слишком быстро и неуверенно. Леви прищурилась, как бы про себя отметив: понравилось. Решение было очевидным: штрудель он получит в любом случае, только чуть позже. — Ладно, — отозвалась она, ставя тарелку в раковину. Мыть пока не стала — просто сложила сверху, пообещав себе вернуться к этому позже. — Пойдём? Гажил кивнул и, слегка заминаясь, пошёл за ней. Всё было по-прежнему — но теперь между ними как будто было что-то большее, чем просто ужин или домашка. — У вас прекрасный диффузор, — раздался ровный голос Эригора из коридора. — Помню, у меня в Германии был похожий — с кедровым и лавандовым маслами… Он входил в кухню расслабленно, слегка улыбаясь, и, казалось, собирался продолжить лёгкий разговор, но не тут-то было. Секунда — и всё изменилось. Его взгляд наткнулся на Гажила. Гажил, в этот момент как раз отставлявший стакан с водой, тоже замер. Оба уставились друг на друга с таким выражением, будто перед ними стояли не люди, а ожившие ошибки прошлого. Леви почувствовала, как воздух сгустился. Она смотрела то на одного, то на другого — совершенно не понимая, что только что произошло. Почему Эригор вдруг осёкся на полуслове? Почему Гажил напрягся, будто его ударили в грудь? На кухню вошла мама. Улыбка на её лице померкла едва она заметила, что произошло. Рита замерла в дверях. Её интуиция сразу всё уловила — в воздухе чувствовалась угроза. — Это Гажил, — как ни в чём не бывало сказала Леви, стараясь говорить спокойно. — Мой одноклассник. Мы просто готовились к тесту. Мы уже уходим, не будем вам мешать. — А мы уже знакомы, представляешь? — с неожиданным оттенком торжества произнёс Эригор, не сводя глаз с Гажила. — Это же тот самый хам из ресторана. Облил тебя, помнишь, Рита? Рита растерянно кивнула. Вид у неё был напряжённый — она не выносила ссор, и уж точно не хотела, чтобы они происходили в её доме. — Это же тот душный немец, из-за которого меня уволили, — парировал Гажил, голос его был ровный, но под кожей пульсировала злость. Он старался держать себя в руках, но пальцы чуть подрагивали. Леви почувствовала, как в ней поднимается тревога. Он злился. И, кажется, до предела. — Я уверен, ты это заслужил, — холодно ответил Эригор. — И я бы сделал это ещё раз. Ты чуть не отравил меня. Я мог умереть по твоей вине. Ты безответственный парень, который плохо выполняет свою работу. Грубый, неуважительный и невоспитанный. Твоим родителям должно быть стыдно за тебя. Гажил чуть подался вперёд, но Леви едва заметно коснулась его руки. — Послушай, — вмешалась Рита, поспешно. — Может, мы поужинаем в другом месте? Не будем мешать детям? — Рита, дорогая, — мягко, но с нажимом произнёс Эригор, — ты не должна уходить из собственного дома. Я думаю, молодой человек вполне способен сам понять, что его присутствие здесь неуместно. И если у него осталась хоть капля приличия, он проявит уважение — хотя бы сейчас. — Всё в порядке, — быстро вставила Рита. Она понимала, что ситуация выходит из-под контроля. — Никто никому не мешает. Гажил медленно выдохнул, будто борясь с собой. Он посмотрел на Леви, потом на Риту — и снова на Эригора. — Я понял, — сказал он тихо. — Я ухожу. В его голосе не было уступки или извинения. Его плечи были напряжены, губы сжаты в тонкую линию. В глазах полыхала настоящая ярость. Он не закричал, не бросил ничего об пол, не хлопнул кулаком по столу. Он просто молча собрал тетрадь и учебник в рюкзак. Каждое его движение было резким, быстрым, будто он боялся, что если задержится хоть на секунду — сорвётся. В комнате повисла тяжелая тишина, натянутая, как струна, готовая лопнуть. Леви стояла в полном замешательстве. Она чувствовала, что между ним и Эригором есть какая-то история, что-то очень неприятное, но никто не дал ей объяснений. Она осталась в центре чужого конфликта. Леви молча пошла следом за ним в прихожую. Хотела сказать ему что-то, остановить, или хотя бы объяснить, но по глазам Гажила она поняла — сейчас нельзя. Ему нужно было уйти, иначе он взорвётся, а она не хотела быть причиной этого взрыва. — Извини, — пробормотала Леви. Голос её дрожал. Она и сама не до конца понимала, за что извиняется. За ситуацию? За маму? За Эригора? Он не ответил, не сказал ни слова. Быстро надел обувь -, почти не глядя — и рывком открыл дверь. Леви сделала шаг вперёд, но не успела. Хлоп. Дверь захлопнулась с оглушающим звуком. Он ушёл. — Не расстраивайся, — послышался голос за спиной. Леви обернулась. Эригор стоял у дверного проёма, прислонившись плечом к стене. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но в глазах плескалось то, что ей совсем не нравилось. Самодовольство, какое-то хищное удовольствие. Словно он только что выиграл партию, в которой даже не признал наличие другого игрока. — Этот парень, очевидно, лишён эмпатии, — сказал он, слегка прищурившись. — Я понял это с первого взгляда. Он сделал шаг ближе. Не столько пугающе, сколько навязчиво. Леви почувствовала, как внутри всё сжалось. — Кстати, помнится, — продолжил он, понизив голос, — в прошлый раз у тебя в гостях был другой мальчик. Леви вспомнила. Да, это было несколько недель назад, когда мама и Эригор ходили на свидание. Тогда у неё сидел Имбер Юра — они обсуждали школьный проект, пересматривали презентацию. Всё было невинно и по делу, но, судя по тону Эригора, он запомнил это по-другому. Или хотел, чтобы она почувствовала себя неловко. — Тот, — произнёс он, с особым ударением, — был куда… приятнее. А этот, как его... Гажил? Он же типичный плохой парень. Не водись с такими, Леви. Мне бы не хотелось видеть, как хорошие девочки, вроде тебя, портятся из-за таких вот Гажилов. Он замолчал, но взгляд его скользнул по ней с приторной, обесценивающей оценкой. Он провёл глазами по её фигуре так, будто имел на это право. Будто его «забота» давала ему власть делить людей на хороших и плохих. Леви застыла. Он ушёл на кухню так же спокойно, как и появился, оставив за собой ощущение холода. А девушка осталась в коридоре. Молчала, дышала медленно, стараясь не выдать себя — ни дрожью, ни слезой, ни гневом, но внутри уже кипело. Она не сомневалась: Эригору не место в их доме. Не место рядом с её мамой. И уж точно не место рядом с ней.