we are born to die

Сегодня третий день, когда Найл отсутствует в моей жизни. Почему-то я уверена, что на ближайшую неделю он просто обо мне забудет. Просто удалит мой номер телефона и не оставит сообщение в Твиттер-е. Такова жизнь известных людей. Даже не представляю, как девушкам, которые не являются певицами, актрисами или моделями, удается жить. Вероятно, что такое отношение не только ко мне. Да и, на что я могла расчитывать? Я, вроде бы, не являюсь официальной девушкой Хорана, поэтому он — свободен, как птица в полёте. Почему-то я попросила маму купить мне ежедневник, чтобы я оставляла какие-то записи за эти две недели. Возможно, когда Найл вернётся из тура, мать отдаст ему этот ежедневник. Потому что мне кажется, что до его возвращения я не доживу. Мои прогнозы не утешительны. Да и мне, собственно, уже надоела такая жизнь. Единственное, что радует — мама с отцом снова вместе. Она стала более радостной, счастливой и мне это нравится. Отец попросил прощение за то, что бросил нас. Оказалось, что все это время он перечислял деньги на счет, чтобы оплачивать моё лечение. Вот так-то. Ах да, теперь большую часть времени я хожу лишь в канюле, потому что дышать стало намного тяжелее. Вероятно, что легкие ужасно перегружены и готовы перестать функционировать. Я их понимаю. Ведь самой надоели постоянные приступы, уколы, капельницы и тому подобное. А самое главное, что мне остачертело делать вид, что всё отлично и мне не больно. Если бы все только знали, как невозможно сдерживать слезы, когда внутри все горит и прожигает тебя насквозь. Всем ведь легче сделать вид, что они сочувствуют. Всем плевать. Решила проверить твиттер. На странице Хорана лишь твит о том, что они начинают свое турне. Ничего нового. Не интересно. М-м-м, он мне ничего не написал. Я ведь говорила. На эти полторы недели, которые его не будет, он смело может забыть обо мне, как и я о тех моментах, когда мы были вместе. Всё перечеркнуто, но надеюсь, что лишь на время. Мне будет тяжело без него, но я даже не напишу ему. Даже не позвоню. А есть ли смысл? — Бруклин, — в палату зашел Уэйн, в руках которого был планшет. Нет, не гаджет, а твердая основа с креплением. Я даже не знаю, рада ли его видеть. Неизвестно, зачем он пришел и, что все-таки скажет. Неизвестность никогда не была для меня пугающей, но понятие не из приятных. — Распишись, пожалуйста, здесь. — Он протянул мне планшет и ручку. Я удивленно посмотрела на него. Это было какое-то заявление, которое я пыталась прочитать. Меня выписывают?! Серьезно?! — Что за черт? — говорю я, смотря на врача. Он пожимает плечами. Неужели мои родители решили, что будет лучше, чтоб я умерла дома? Какого черта?! — Я не буду это подписывать! — Что ж, решай это со своими родителями, ведь это было их предложение. Я был категорически против, потому что любой стресс для тебя закончится плачевно. Ты ведь об этом знаешь. Ты ведь все понимаешь. — Я не имею права его винить в том, что он принес эти бумаги. Сейчас я зла на своих родителей, потому что они решили лишить меня нормальной смерти. Меня лишили даже права выбрать, где мне умирать. Seriously? Уэйн покинул палату, а я медленно слезла с кровати. Ох, попадитесь же мне сейчас на глаза. Сможете услышать все, что накопилось. Дверь вновь открылась и на пороге стояла мама. За ней следом зашел отец. В моем взгляде было слишком много ненависти, что я боялась смотреть на них. Да, я их дочь и они могут решать, где мне будет лучше. Но мне — девятнадцать. Я имею право сама выбрать место, где хочу быть. — Дом? Серьезно? — спокойно говорю я, не поднимая головы. Они не делают ни шага в мою сторону. Просто стоят возле двери, будто боятся подойти. Наконец-то поворачиваю голову. Медленно встаю с кровати и иду к ним. Мне хочется посмотреть в их глаза и понять, что они чувствуют. Страх? Их дочь скоро умрет. Боль? Они не могут мне помочь. Жалость? Мне всего девятнадцать. Ненависть? Я забрала лучшие годы их жизни. Отчаянье? Всё в пустую. Но в их глазах лишь пустота. Такая же, которая сейчас происходит в моей жизни. Человек, которого я полюбила — уехал. Всё исчезло. Я не чувствую сил, чтобы стоять ровно. Что-то тянет меня упасть, словно магнит. Я падаю на пол, ударяясь о холодную поверхность. Сознание быстро покидает меня, но я отчетливо слышу крик мамы. Тьма. Открываю глаза. За окном вечер. Я вновь оказалась на кровати, с кучей капельниц рядом. Ужасная слабость, словно я целыми днями работала. У меня состояние беспомощности. Тяжело дышать и двигаться. В меня вновь накидали лекарств, от которых становится плохо. В больнице тихо. Слишком. Никто не кричит и не плачет. Никто не ходит. Складывается такое чувство, что я лежу одна. Словно никого нет. Несмотря на то, что двигаться мне больно — я всё равно повернулась к столику. Мне нужен мой ежедневник, куда я готова написать первую запись. Еще где-то в классе пятом-шестом я вела еждневники, а затем бросила. Сейчас вот опять берусь за старое. Надеюсь, что меня не затянет это дело так же, как раньше. Беру в руки ручку и открываю третью страницу:

«Dear diary, today I felt very weak person. The pain with which I live the second year is killing me. I have two weeks left, no more. From my life is gone now the man I loved. He went on a tour. He forgot about me. Iʼm not going to impose — this is stupid. I didnʼt tell him that in two weeks Iʼm gone. Didnʼt want to upset him. My life is slowly coming to its completion. You know, Iʼm tired of this life.* (перевод смотрите внизу)»

Закрываю дневник и прячу под подушку. Не нужно, чтобы его кто-то нашел. Это лично мое. Я не хочу, чтобы кто-то читал мои мысли и то, что я скрываю.

***

Я проснулась от того, что упала с кровати. Помню, как во сне мне приснился кошмар. Вероятно, что именно из-за него я оказалась на полу. Палата вновь пустая. На часах около шести утра. Вся больница еще спит. Почему-то именно сейчас у меня возникло желание сбежать из больницы и исчезнуть. Кануть в лету. Испариться. Вот только — это невозможно. Да и нет смысла. Уэйн сказал, что мои результаты ухудшаются с каждым днем и срок жизненных функций тоже. Я даже думала, чтобы отдать свою почку кому-то, кто в ней нуждается, однако, из-за бронхиальной карциомы — этого сделать нельзя. Второй день подряд я лежу на кровати и ничего не делаю. У меня нет сил двигаться и говорить, хотя я все-таки соблюдаю личную гигиену. Как же без нее. Каждые два-три часа случаются приступы, которые заканчиваются кровотечением из носа. Мама говорит, что моя кожа стала похожей на кожу мертвого человека — слишком бледная. В последнее время появилась привычка кусать свою губу до тех пор, пока я не смогу ощутить привкус крови. А еще у меня на ребрах появились синяки. Я похудела на 9 фунтов и теперь вешу 90*. Отец называет меня живым скелетом и я не смею противоречить. Помимо стремительного развития онкологического заболевания, меня захватила анорексия. При росте в 70 дюймов* у меня 90 фунтов веса. Слишком большой коэффициент. Теперь я анорексик. Бувально десять минут назад от меня ушла мама. Она рассказала, что к нам в отделение завезли мою подругу — Грейс. Она была моей лучшей подругой еще с первого класса. Наши родители были друзьями, поэтому мы с Грейс часто проводили время вместе. Два года назад она была первым человеком, который от меня отвернулся. Вероятно, она никогда бы не могла предположить, что рак коснется и ее. Кстати, у неё рак крови. Лейкемия. Гемобластоз. Всё в жизни бывает. Вот только она врядли сможет выжить. Тут она не первая с этим. Никто еще не выходил здоровым с лейкемией. Отец устроился работать в больницу в качестве врача — педиатра. Не даром ведь медицинский заканчивал. Мама так же работает в больнице, правда психологом. Регулярно следит за маленькими детьми с онко-заболеваниями. Я в их числе. Мама говорила, что Уэйн дал надежду на продление моей жизни. Что я могу прожить на пару дней больше. Я знаю, что она мне не говорит правду. Андерсен как-то забыл мою карточку на столе. Девять дней. Это больше, чем я ожидала. Девять дней со всеми возможными обстоятельствами. Не наилучшая новость на сегодняшний день.

***

За окном тепло, как летом. Хотя сейчас лишь середина весны. Все деревья еще цветут. Как мне жаль людей, у которых аллергия на цветение. На улице слышны радостные визги детей, которые вышли на очередную прогулку под присмотром кого-то из врачей, или моей матери. Слышны и другие радостные крики. Некоторые радуются полному выздоровлению. Что-ж, радуйтесь, пока не познаете всю прелесть рецидива. Не думаю, что когда это вас коснется — вы будете так же весело реагировать. Новый твит на странице Найла: «Today will be hot! We hope that you are waiting for us. See you soon! *». Я лишь молча сделала ретвит. Он опять ничего не написал. Ладно, переживу этот момент. Смысл писать ему и напоминать о своем существовании? Да, мне тяжело осознавать, что он так быстро про меня забыл. Да и, стресс меня добивает не хуже рака. Чем дольше я его не вижу — тем хуже мне становится. Чувствую, как каждый день хожу по тонкому лезвию. Каждый шаг может быть последним. Внезапно в мою палату заходит человек, который в свое время отвернулся от меня — Грейс Дакота Виккери. Её внешний вид оставляет желать лучшего. Хотя, я не видела ее два года. Может она так выглядит уже давно. Руки все в шрамах. Неужели она резала вены? Не поверила бы, что Грейси самоубийца. Теперь она не кажется мне столь красивой, как раньше. Хотя могу сказать, что Виккери все-таки похудела на несколько фунтов. Но это, вероятно, все из-за рака. Волосы, которые прежде были длинными и роскошными — стали короткими. Многое изменилось в этой девушке за то время, пока я лежала здесь. — Брук, — говорит она, подходя к моей кровати. Ну же, Грейси, еще не поздно развернуться и уйти. — Для тебя, моя любимая подруга, я — Бруклин, — у меня совсем нет желания быть милой и приветливой с тем человеком, который бросил меня, когда я нуждалась в дружеской помощи. С человеком, который первый назвал меня больной и забыл о моем существовании. — Не будь бякой, Бруклин, — Она села рядом со мной. Грейс мне противна. Мне не нравится, что я вообще вижу ее наглое лицо после ряда унижений с ее стороны. — тебе это не идет. Раньше ты была намного лучше. — Не будь бякой? Грейс, ты слышишь себя? Ты бросила меня, как последнюю собаку, а теперь говоришь такое? — я срываюсь. Мне неприятно ее присутствие, потому что она заставляет меня нервничать. Она меня бесит. Всё просто. — Я тебя ненавижу за то, что ты меня бросила. Слышишь? А теперь, когда онкология коснулась и тебя, я даже имени твоего вспоминать не стану. Поняла? Теперь от тебя отвернуться все твои друзья. Ты не станешь такой же красивой, как прежде. Ты ничтожество. Тебя уничтожила болезнь. Внезапно девушка хватает меня за волосы и ударяет головой об стену. Неприятно и больно. Не думала, что она начнет применять силу по отношению к другим людям. Я всегда считала ее законченной эгоисткой. Она всегда унижала людей словами, но никогда не протягивала руки. Я не собираюсь отступать, поэтому сильно бью ладонью по её, некогда прекрасному, лицу. Она отпускает мои волосы. Я не чувствую сейчас боли. Меня охватывает агония. Меня охватывает желание отмстить ей. Девушка приложила свою ладонь к покрасневшей щеке. Ибо нечего было ко мне лезть. Я уже не та девочка, которую можно обидеть. Но почему-то я чувствую, что она так просто не сдается. Оказываюсь права. Она ударяет меня в нос своим королевским кулаком так, что канюля слетает. Пошла кровь, но меня это не останавливает. Я скидываю её на пол и бью с ноги в живот. Несколько раз, чтоб наверняка. Я слышу её всхлипы. Она плачет. Быть не может. Это меня затормаживает. Нехотя я отхожу. Весь пол в её собственной крови. Мое лицо в крови. Видел бы меня сейчас Хоран. — Тварь! Тебя даже твой Найл не спасет, — со злости бью еще раз. Тварь здесь она. Я лишь защищаю свою честь. В палату залетает Уэйн с шприцом в руках. Сновторное или успокоительное. Ставлю на второе. Я отхожу в другой угол палаты. Он железной хваткой держит меня, хотя я тщетно пытаюсь от него убежать. Грейси тем временем ползет к двери, оставляя кровавую полосу. Зрелище жуткое. Будто бы…не суть. Мои силы иссякли и я просто сдаюсь. Не могу больше сопротивляться. Меня аккуратно помещают на кровать. Вновь закрываю глаза. Снова вижу темноту. Все-таки это снотворное. Чувствую, что я только что укоротила себе срок. Мило.