we are born to die

Понедельник. Воздух в саду был прекрасно чистым и легким. Мама в очередной раз вывела всех детей, меня в том числе, на прогулку. По лицу детей, которые здесь играли, сложно сказать, что они угнетены тем, что больны раком. Я бы даже сказала наоборот. Эти детские лица полны радости и веселья, а мое всю неделю высказывает лицемерие к происходящему. Маленькие комочки счастья постоянно приносят мне букеты цветов. Даже прискорбно, что я никогда не смогу завести себе такого малыша. Мне никогда не услышать, как меня назовут мамой. Ну вот, я вновь сама себя начинаю расстраивать. Я взяла в руки дневник, в котором так редко оставляю записи, и, собственно, ручку. Дорогой дневник, За эти три дня ничего не произошло. Я, кстати, перестала ждать звонка от Найла и просто лишила себя какой-либо надежды. Я даже не открываю его twitter, потому что знаю, что про меня там ничего нет. Как нет и сообщений на телефоне. Хотя, пускай я и в разочаровании, в этих днях были и красочные моменты. После драки в палате, мы с Грейс так и не виделись. Уэйн сказал, что её увезли лечить в другую страну. В чем, лично я, не вижу никакого смысла. Он мне по секрету сказал, что у нее одна из сложнейших форм лейкемии и вылечить её, кажется, нереально. В целом, мне глубоко наплевать на эту девушку, потому что она в очередной раз доказала, что является обыкновенной избалованной стервой, истеричкой и эгоисткой. Где были мои глаза раньше, когда я ставила её в идеалы? Верно — нигде. Вчера я разговаривала с милой девочкой из соседней палаты. Ей, кажется, около тринадцати. Её выписали вчера из больницы и она зашла попрощаться. Я несколько раз видела её в коридорах, но так и не успела с ней познакомится. Кстати, её зовут Амс — сокращенный вариант от Амстерли. Имя звучит немного странно, но вполне подходит этой девочке. Амс сказала, что часто слышала мои крики ночами, когда у меня случали приступы и я пыталась их подавить. Между нами была всего одна стена. Я искренне порадовалась за нее и попросила об одном одолжении: когда я умру, меня похоронят на Бромптоне*; я хочу, чтобы она хоть раз принесла туда белые розы. Это были мои любимые цветы и я бы хотела, чтобы они были со мной. Вот и все, мне кажется, что это последняя запись. Увидимся в ином мире.

***

Телефон завибрировал — уведомление. Вероятно, что Зейн опять написал какой-то твит, или это сделал кто-то из моих любимых блоггеров. Впрочем, я перебрала все варианты, кроме одного. Ведь могло случится и так, что этот твит оставил человек, о существовании которого я узнала совсем недавно, но он стал для меня многим. И знаете, если это действительно так, я просто заплачу. Я больше не удержу ту защиту, которую воздвинула после его ухода. Я сломаюсь. Нехотя снимаю блокировку и открываю панель уведомлений — это он. Твит, которого я ждала настолько долго, что казалось, будто бы прошла вся жизнь. «I missing you, Brooklyn.» — понять смысл этой фразы могу лишь я. Впервые в жизни благодарна маме, за то, что она назвала меня в честь города. В честь Бруклина. Здесь не было никаких вложений, но мне было достаточно того, что я увидела. Выходит, что за эту неделю, он все-таки вспоминал обо мне. Выходит, что я просто себя настроила на обратное. Глупая. Мой телефон вновь завибрировал и на сей раз — входящий вызов. Найл. Я чувствовала, что сердце начало стучать необычным ритмом, словно собирается взорваться. Возникало чувство, как будто я маленькая девочка, которая боиться, что её наругают родители. Неужели я боюсь ответить на его звонок? А что я ему скажу? — Алло, Бруклин? — вновь этот голос. Это прекрасный, любимый голос, который стал таким родным и нужным. В горле образовался какой-то комок и я просто не могла ничего сказать. Мне было уже плевать, что глаза заливаются слезами, а сердце бешено стучит, вызывая дрожь в теле. — Найл…- почему-то даже его имя вызывает у меня бурю эмоций. Мне хочется и плакать и смеяться. Меня бросает то в жар, то в холод. Вот оно — чувство влюбленности. Впервые, после тяжелого расставания я вновь его ощутила. — Господи, Бруклин, неужели я слышу твой голос, — по телу бегут мурашки. Я слишком к нему привязалась. Это плохо, ведь я не знаю, как он отреагирует, что буквально, через два дня меня может не быть, а может и раньше. Недавно у меня просто так пошла кровь из носа и я чуть не задохнулась. — Турне закончилось и сейчас я в Ирландии, чтобы решить все проблемы. Завтра прилечу обратно к тебе. Ты как? Слезы. Лишь сейчас осознала, что я действительно плачу. Меня терзали сомнения, стоит ли ему говорить, что все это время я врала? Что на самом деле я никуда не еду. Что этот месяц — последний в моей жизни. Чувствую себя гадко. — Рада тебя слышать, — пытаюсь собраться с мыслями и не показать, что плачу. — У меня есть для тебя всего две новости: обе плохие. — Думаю, я был бы рад, если бы ты начала с той, которая более хорошая, — я чувствую его тепло даже через телефон. Сейчас я бы очень хотела его увидеть. Если бы у меня была возможность, то давно бы улетела с ним. Однако, моя жизнь совсем не любит ни меня, ни тех, кто меня окружает. — Ладно, Найл Джеймс Хоран, я официально хочу заявить, что не хочу больше видеть тебя, — сказала я. Эти слова не давались мне и я сама сомневалась, сказала ли я их. Я не могу его больше удерживать. Каждый час, как последний. — Брук, ты серьезно? — я кусаю нижнюю губу, практически до крови. Даю ему положительный ответ и слышу, как он «потух». — Господи, ты не врешь? Ладно, скоро мы увидимся. Давай в пятницу сходим в какой-то ресторан и поговорим. Хорошо? — Я не могу, прости. — Что? Бруклин, в чем проблема? Неужели ты больше не хочешь быть со мной? Что случилось за эту неделю? — он срывается на крик, а у меня лишь усиливается истерика. Я крепко держусь за поручень скамьи, лишь бы не упасть. Я не могу поверить, что задела его. Я убила все то, что имела за несколько недель. Я потеряла единственного человека, который меня любил по-настоящему. После родителей, конечно. — И какая вторая новость, если эта была лучше? — Проблема во мне, — признаю я, ведь это действительно так. Если бы мне не оставалось жить около суток, я бы в жизни не смогла сказать, что не хочу его больше видеть. — Я хочу, но не могу. На это есть свои причины. — Какие причины, Бруклин? Скажи мне! — Я умираю, черт возьми. Мне осталось жить не более двух суток. Все это время я тебя обманывала. Я не вылечусь и никуда не уеду. Я умираю, Найл, умираю! — я срываюсь на крик. В телефоне слышу тяжело дыхание. — Прости, я…я не могла, — я отключаюсь. Не хочу больше никого видеть и слышать. Улавливаю на себя взгляд мамы, который наполнен беспокойством и недопониманием. Я быстро прихожу в чувство. От соленых дорожек нет уже и следа, а на лице появляется фальшивая улыбка. Нужно держать себя в руках. Я не могу сейчас казаться слабой, потому что сдаваться в последние дни или даже часы — глупо. Нужно как-то держать свою репутацию. Репутацию девочки, которая никогда не плачет и не чувствует боли. Именно так меня охарактерезовала мама. Я опускаю голову и вижу, что на моем телефоне появились какие-то красные пятна. Кровь? Провожу рукой по лицу и понимаю, что у меня вновь пошла кровь из носа. В глазах все начинает плыть, но я все еще сижу на месте. Неужели вот он — мой конец? Увижу ли я вновь лицо мамы, папы и Найла? Когда найду свой путь в тумане? Вновь слышу крик мамы и падаю вниз. Глаза произвольно закрываются и я не дышу.